пост недели Peyton Charles Богатые люди обычно нанимают себе опытных адвокатов, которые говорят своим клиентам что-то вроде "молчи" и говорят вместо них, решают проблемы, ищут доказательства, могут даже сделать что-то такое не совсем законное, например, подкуп свидетеля или сокрытие улик...
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #146vk-timeрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » О дивный новый мир


О дивный новый мир

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

О ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР
В этом весь секрет счастья и добродетели: люби то, что тебе предначертано (с)
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

http://s4.uploads.ru/t/q5Ozx.gif http://s2.uploads.ru/t/zef5P.gif
http://s7.uploads.ru/t/WIz9C.gif http://sh.uploads.ru/t/4kMz9.gif

Benjamin Wallfisch & Disa – New World Coming

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Percival Graves & Credence Barebone

1927 год, весна, Нью-Йорк

АННОТАЦИЯ

После письма от Ньюта Скамандера Персиваль Грейвс отправляется в Лондон, чтобы убедиться в том, что Криденс действительно жив. Юноша жив и практически здоров, только вот в нём до сих пор живёт пугающая сила Обскура. Грейвс забирает Криденса, и теперь их ждёт новая жизнь в Нью-Йорке, где каждому из них придётся начинать сначала.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

+2

2

Дом встречает их темнотой и холодом, который старательно доносит возникший сквозняк. Двери скрипят, шторы колышутся, общая атмосфера пустоты и заброшенности навевает грусть. Персиваль ставит на пол чемодан и выдыхает ртом пар, понимая, что его холодный дом просто не приспособлен для приёма гостей. Криденс явно заслуживает чего-то более лучшего, да только кто согласится приютить обскура?.. Об этом Грейвс почему-то не думал, когда тащил сюда мальчишку, но менять что-либо уже было поздно.

Глянув на Криденса, Персиваль радуется, что тот относительно спокоен. По крайней мере не принимает его дом за логово чудовища, которое заманивает свои жертвы, чтобы потом заморить голодом или запереть в самом дальнем пыльном углу.

Вообще, не сказать, что дом пыльный. Домовик поддерживает его в чистоте, но общая атмосфера крайне мрачная, тяжёлая, не верится даже, что хозяином является потомственный аврор, призванный разгонять мрак и тьму.

– Я практически дома не бывал, – признаётся Персиваль, пожимая плечами. – Днями и ночами на работе. Не было смысла облагораживать дом. Хотя дед меня бы не понял. Проходи, Криденс, располагайся, – Грейвс указывает рукой в сторону зала. – Брауни!

Раздаётся звук шлёпанья босых ног по полу и словно из ниоткуда перед хозяином возникает домовик в уже поношенных вещах. Он довольно старый, немного щурит глаза, словно плохо видя, но его лицо, покрытое морщинами, внезапно расцветает в улыбке, когда он видит юного гостя.

– Это Криденс, – поясняет Персиваль, снимая плащ. – Он будет жить с нами. Брауни, нужна подходящая комната…

Под словом «подходящая» он подразумевает любую, не такую мрачную, как всё остальное в этом доме. Но свой намёк Грейвс обозначает приподнятыми бровями, зная, что его поймут, и Брауни кивает, соглашаясь, что молодому Криденсу лучше найти более светлую комнату, подходящую мальчику его возраста.

Есть такая, сэр, – произносит домовик. – Предпоследняя с той стороны. Там очень тепло, прогревается быстро. Там много света и достаточно места.

Брауни явно счастлив. Не так давно он был уверен, что последний из рода Грейвсов мёртв, а теперь хозяин вернулся, да ещё и не один. Даже дом словно выдыхает, становясь светлее и просторнее. Пространству не хватает жизни.

Отлично, – кивает Грейвс. – Прибери там и подготовь Криденсу ванну. После займись обогревом дома и ужином для нас. Я понимаю, что всё это так внезапно, но ведь минимальный запас еды есть?

Домовик довольно стар, и Грейвс предпочитает быть с ним вежливым и терпеливым. Брауни он знает с самого детства, и отец Персиваля, и дед относились к этому эльфу с уважением, и эльф стал практически членом семьи, тем, без кого этот дом давно бы обратился в пыль. По растерянному взгляду домовика Грейвс понимает, что готовить особо не из чего, но эльф всё же энергично кивает. Кажется, что он так затосковал без хозяина и гостей, что готов творить ужин даже из воздуха, лишь бы рядом были живые маги.

Брауни исчезает, и Персиваль ободряюще улыбается Криденсу. Этот юноша совсем не изменился, разве что стал в чём-то честнее. Они оба немного изменились, но в то же время нет. Метаморфозы. Но куда без них в их-то истории?
Персиваль манит за собой Криденса, думая о том, что для каждого из них это новое начало.

***
Закрутилось всё это после того дня, когда Грейвс только сумел вернуть своё место в МАКУСА. Когда его нашли, израненного и обессиленного в своей же темнице, Персиваль едва мог говорить. Последствия заклятия «обливиэйт» стали дополнительным позором, унижением для того, кто должен был быть лучшим, а в итоге пал, проиграв и растеряв уважение друзей и подчинённых.

Аврор довольно быстро пошёл на поправку. Больше физически, а про его внутренние раны знать никому было необязательно. Сколько смешков доносилось до его слуха, сколько сплетен и ядовитого шёпота: "Представьте только, сам Персиваль Грейвс гнил в своей же собственной темнице, лишённый разума и беспомощный, как малое дитя! Позор!"

Вопреки насмешкам и издёвкам Грейвс встал на ноги довольно быстро. Затем была череда унизительных допросов и скандалов с криками и требованиями позвать Серафину. Госпожа Президент всё же пришла, чтобы видеть допрос самолично, а затем говорить и пытаться понять: осталось ли в Грейвсе хоть что-то?..

Видеть в её глазах жалость было невыносимо. Грейвс готов был кричать от того, что в нём больше не видят аврора и лидера, словно он на самом деле умер, оставляя свой облик тёмному магу. Но благо Гриндевальду, он всё же оказался полезен. При попытке освобождения Геллерта на департамент напали десятки магов, и именно Грейвс сумел оперативно организовать работу обороны. Авроры слушали его скорее по привычке, возможно, что из страха перед тёмным магом. Гриндевальд бежал, но из невинных, не-магов и авроров никто не пострадал. Именно это событие вселило в Серафину веру, что Персиваля Грейвса рано списывать со счёта.

Признаваться в том, что он искал обскура и сам подставился под удар, Персиваль не стал, зато умело перевёл всё на спикизи «Слепая свинья», скомпрометировав Гнарлака. Те, кто радовался его позору, наконец-то замолчали в страхе, а Грейвс стал жёстче и суровей. Он осунулся, измотал себя, но вернулся к должности, ощущая, что наконец-то всё налаживается.

Как же он ошибался.

С каким трудом Грейвс гнал мысли о мальчике-обскуре, ставшем жертвой на чужой войне. Невинный Криденс, робкий и наивный, как мотылёк на пламя он обжёгся о жестокость и чёрствость тех, кто должен был его защищать. И вот, как глупая издёвка, пришло письмо, где Ньют Скамандер сообщал, что Криденс жив.

Серафина была в ужасе, когда Грейвс изложил свой план.

Мы должны уничтожить обскура! – настаивала она. – Он убивал не-магов!

Мы даже не уверены, что он всё ещё обскур! – говорил Грейвс, веря в свои слова. – Он же просто ребёнок. Давайте попробуем ему помочь. Что скажут люди, если мы убьём того, кто мирно жил столько времени в Лондоне? За что мы вынесем ему приговор? За то, что сами бросили, позволив это женщине, Мэри Лу, взрастить из него обскури?

Президент пребывала в смятении. Она сомневалась, что Грейвс объективен, сомневалась, что стоит давать ему шанс. И всё же после долгих споров и переговоров она произнесла лишь краткое:

Под вашу ответственность.

Одна ошибка – будет приговор.

Грейвс много думал об этом, пока плыл в Великобританию.

***
Ньют говорил, что у тебя достаточно новых вещей, – уточняет Персиваль, подводя Криденса к его новой комнате. – Сейчас есть, что надеть? Потом мы всё купим, не волнуйся. И книги купим. Да всё, что нужно.

Грейвс толкает дверь и удивлённо вскидывает брови, когда его взору предстаёт читая светлая комната, значимо отличающаяся от всех остальных. Кровать перестелена, пыль стёрта, все лампы светятся и из ванной доносится звук льющейся воды и запах масла.

Помойся, отдохни, – говорит Грейвс. – К ужину тебя позовут, хорошо? Располагайся. Если что – зови домовика.

Сказав это, Персиваль оставляет Криденса одного. Он всё ещё ощущает себя непривычно рядом с ним теперь, когда юноша – его отвесность. И это после того, что натворил Гриндевальд. Теперь у них странные отношения, на грани недоверия и притяжения, прошлого и настоящего, реальности и созданных иллюзий. Узнавать друг друга надо заново, так же, как и учиться жить так близко.

Закрывшись в своей комнате, Грейвс думает, что так редко тут бывает. Он не помнит цвета стен, не помнит, где какие вещи. Вся его жизнь - работа, и ничего лишнего, ничего значимого. Горячая вода немного успокаивает и расслабляет напряжённые мышцы. Чистая одежда, не пахнущая дорогой, приятно соприкасается с кожей.

Вскоре Грейвс спускается в зал, где так же стало чище и светлее, а на столе появились блюда с едой. Запах дурманит, треск камина приятно дополняет атмосферу.

Позови Криденса, Брауни, – просит Грейвс, ощущая, что он дома.

+1

3

Криденс не хотел возвращаться, но иначе было нельзя. Последние недели он предчувствовал, что вот-вот перейдёт грань и станет обузой, а может и источником всех бед для мистера Скамандера… для всего Лондона.
Обскури в прежнюю силу, конечно, не вошло, но уже начинало грозить неприятностями.
Магозоолог продолжал пытаться лечить беспокойную душу подопечного трудом, посылал то скорлупу собрать, то принести щётку, то разложить по порядку рассыпавшиеся страницы рукописи. Бэрбоун справлялся, но получалось у него с каждым днём не лучше, а хуже. Он практически не спал, едва различал вкусы пищи, временами шарахался от пустого места. Усталость приводила к несобранности, рассеянности, медлительности, банальной физической слабости.
С каждым днём ситуация усугублялась. Звери стали бояться Криденса сильнее, чем он их. Однажды в полдень рунеспур решил, что две руки для помощника магозоолога – слишком большая роскошь. Обскури среагировало мгновенно, впервые приобрело истинную форму с рокового декабрьского вечера. Лишь чудом Скамандер сумел утихомирить беснующуюся тьму и спасти свой зверинец от разрушения.

За тем случаем последовал долгий непростой разговор. Непростой – в основном из-за того, что долгий. Криденс клевал носом, кивал, отвечал односложно. Тьма, казалось, высосала из него остатки сил, но угомонилась. Мистер Скамандер ни в чём не обвинял ни обскури, ни носителя, однако был обеспокоен. Опыт работы с животными подсказывал ему, что нельзя держать в одном вольере двух и более существ, готовых сожрать друг друга при первом возможном случае. Да только вот другого тайного места, куда не могли дотянуть лапы сторонники Геллерта Гриндевальда, у Ньютона Скамандера не было. Поселить нестабильного обскура в простой городской квартире? Глупость. Раскроет себя, навредит горожанам, попадётся не в те руки. Привлечь к делу Министерство магии? Ерунда. Заберут парнишку на опыты до выяснения обстоятельств, да и его укрывателя посадят в каталажку для профилактики, чтоб ещё раз не взбрело в глумную голову тащить на родину малоизученные опасные сущности.
Скамандер пришёл к единственному варианту, позволяющему если и не сохранить свободу Криденса, то хоть обеспечить за ним надлежащий надзор в наиболее безопасных условиях. Вариантом оказался Персиваль Грэйвс.

Собеседник потратил добрых полчаса на то, чтобы объяснить Бэрбоуну, что мистер Грэйвс опасности не представляет, что его лицо украли, а сам он пережил плен и много сил положил на то, чтобы вернуть доверие к себе хотя бы частично. Криденс согласился бы и без этого. Если этот человек после пережитого отважился иметь с ним дело… если мог хотя бы определить, когда обскури захватит носителя окончательно и бесповоротно, и остановить до момента катастрофы – этого было достаточно.
Несколькими днями позже Криденсу сообщили, что согласие получено. Предстояло мучительное ожидание в бездействии. Бэрбоун больше не приближался к зверинцу, не хотел, чтобы ни в чём не повинные животные пострадали. На сбор немногого имущества и часа не ушло. Остальное время Криденс варился в собственных мыслях, изредка отвлекаясь на разговоры с вечно куда-то спешащим волшебником.

Мистер Грэйвс действительно прибыл в назначенный день. Ньютон нервничал куда больше обскура, которого сдавал на чужое попечение. В результате встречу пришлось отложить: в зверинце по недосмотру смотрителя случилось безотлагательное происшествие. Затем после короткого прощания нужно было спешить на обратный лайнер, что не располагало к пространным беседам.
Путь на родину Криденс запомнил плохо. Это было его второе путешествие через океан, но первое он провёл в чемодане и толком не понял разницы между сушей и большой водой. Ему бы всюду нос совать и глядеть во все глаза, но ничто не вызывало интереса. Нездоровилось, первое время одолевала морская болезнь, а потом сон вовсе отказался приходить. Криденс вёл себя тихо. Отвечал, когда спрашивали, не жаловался, только просил разрешения пойти прилечь или побыть одному. Не хотел давать поводы для беспокойства.
Обскури не проявляло враждебности к мистеру Грэйвсу, хотя носитель этого опасался. Постепенно он пришёл к выводу, что неосознанно продолжает запрещать причинять этому человеку зло, как запретил в декабре двадцать шестого. Даже тогда обскури не сумело переломить волю носителя. С тех пор стало куда легче.
Бэрбоун не позволял себе разглядывать спутника со знакомым лицом, считать новые морщины, примечать незнакомые жесты, бросать полные вины и печали взгляды на искалеченную руку. Он без этого с первого взгляда понял, что рядом с ним не тот человек, который снился в кошмарах. Другой. Кажется, они были знакомы прежде, виделись хотя бы раз. А может во время тех первых встреч Геллерт Гриндевальд ещё не устал изображать новую личность во всех деталях, только потом позволил себе расслабиться и проявить различия. И всё же, эти двое были разными. Криденс утвердился в мысли, что сумел бы распознать подмену, если бы только хорошо знал настоящего Персиваля Грэйвса, но не довелось.
Близилось прибытие.

Возможности пожить в доме попечителя Криденс искренне обрадовался. Ему не хотелось отправляться в какое-то абсолютно чужое место, в очередной приют или казённую камеру, в пустую квартиру или в ночлежку, где некому будет за ним присмотреть.
Дом мистера Грэйвса оказался неприветливым и немного мрачным… и вполне ему подходил. В таких зданиях, дышащих стариной, Криденсу бывать не приходилось. Он, конечно, волновался, по привычке становясь совсем неприметным. Шёл следом за хозяином и внимательно слушал. Поглядывал по сторонам и представлял, сколько лет может быть той или иной вещи.
В появившемся на зов существе гость сразу признал домового эльфа. Раньше он их не видел, но мистер Скамандер рассказывал.
- Здравствуйте, - Криденс чуть склонил голову, прижимая шляпу к груди, а затем все-таки добавил, - сэр.
Вряд ли это обращение подходило домовику по имени Брауни, но привыкнуть звать того по имени ещё нескоро получится.
Разговор зашёл о комнате. Бэрбоун как-то не задумывался о том, где именно ему выделят место. По правде говоря, было безразлично, где коротать дни и ночи. В приюте была маленькая комната, её вполне хватало. В таком большом доме наверняка найдётся подобное бесхозное помещение. Домовик подтвердил догадки гостя, тот вздохнул с облегчением. Для него здесь есть место, его не отправят одного по другому адресу. Остальное совсем неважно.

Мистер Грэйвс отдал домовому эльфу поручения и повёл подопечного к его комнате. Бэрбоун старательно запоминал дорогу. Он не собирался докучать хозяину неумением сориентироваться в нескольких помещениях.
Разговор о новых вещах привёл Криденса в замешательство. Подумав немного, обскур решил оставить просьбы не уделять себе слишком много внимания на потом. Было бы не вежливо вот так сразу отказываться от чужого радушия и гостеприимства. Да, ему всего хватало. Мистер Скамандер предусмотрительно не выводил Бэрбоуна в город, он сдал юноше часть собственного гардероба, а что-то купил по своему плечу. Носить вещи не совсем нужного размера было не привыкать, Мэри Лу всегда экономила на нарядах детей, поэтому большую часть детства и юности её приёмный сын носил костюмы, из которых давненько вырос. С одеждой Криденс обращался как мог бережно, вещи могли послужить ещё долго. Не волноваться? А с чего бы? Ох, нет, это не повод для волнений, в отличие от тёмного смертоносного облака, живущего в клетке рёбер. Зачем покупать ещё что-то? Ему ведь и так вовек не расплатиться…

Потерявшись в веренице размышлений, Криденс не заметил, как прибыл к заветной двери. А за ней… целая большая комната, подумать только. Он был бы рад углу на чердаке позади вековой паутины, а на то, чтобы как-то отреагировать на столь щедрое размещение, у него не хватило запаса эмоций. Поэтому юноша просто негромко выдохнул:
- Хорошо.
В этом слове звучала и оценка, и благодарность.

Новый жилец остался предоставлен сам себе. Поставил чемодан у кровати, положил шляпу на тумбу, прошёлся кругом, поглядел в окно. Комната была просторной и уютной, особенно по меркам остального дома. Не такой, как в аскетичном приюте или в сумбурном чемодане Скамандера. Соблазн внимательно осмотреть каждую мелочь был велик, но, судя по шуму воды из ванной, промедление грозило потопом.
Сидя в тёплой ванне, Криденс едва не уснул. Удивился, насколько устал за последние… дни? …месяцы? …годы? Снова вспомнил приют, где ванна была больше похожа на крупное корыто, в котором даже в детстве не получалось удобно расположиться. Подумал о том, что ничем не заслужил всего этого комфорта. Не похоже, чтобы у мистера Грэйвса часто бывали гости, которым ему нравилось угождать. Отчего он так носится с мальчишкой, из-за которого у него были одни проблемы? Не будь Криденса, не будь обскури, Гриндевальд не сунулся бы в Нью-Йорк, не стал бы похищать ничьё лицо. Сам того не осознавая, обскур был первопричиной случившегося. Только и делал, что разрушал, уничтожал… убивал…
Бэрбоун открыл кран с холодной водой и сунул под него голову, отгоняя плохие мысли, утихомиривая жжение под сердцем. Без причины его не приняли бы в этом доме. Если ему ничего не известно о мотивах Персиваля Грэйвса, это не значит, что их нет.

Благодаря мягкому полотенцу короткие волосы высохли быстро. Несколько недель назад Криденс попросил Ньютона привести свою причёску к прежнему виду. Другим она казалась дурацкой, а он к ней привык. Удобно, волосы в глаза не лезут… Стараниями магозоолога вышло не вполне то, что получалось у Мэри Лу, но нечто схожее. Криденс снова стал сразу узнавать себя в зеркале и немного успокоился.
В чемодане нашлась свежая одежда – белая рубашка, чёрные брюки и тёмно-серый костюмный жилет. Дорожную юноша сложил в стопку и устроил на чемодане.
Домовик застал нового жильца полностью собранным к ужину.
- Уже иду. Спасибо, сэр.

Не потеряться на пути в столовую не составило труда. Это только на первый взгляд большие дома – как лабиринты. На деле же они построены с определённой логикой. В зал манил ещё и запах еды. На лайнере каждый безвкусный кусок лез в горло с большим трудом, чем на суше, поэтому Криденс порядком проголодался.
Не придумав, как сообщить о своём прибытии, Бэрбоун просто подошёл к столу и занял приготовленное место, сложил ладони для молитвы, зашептал:
- Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Аминь.
Закончив, Криденс положил ладони по обе стороны от тарелки, взглянул на хозяина дома через стол, не решаясь притронуться к еде. Он толком не бывал в гостях раньше, не знал, как подобает себя вести. Запоздало подумал, что без молитвы тоже можно было обойтись, вдруг в этом доме они неуместны, но мистер Скамандер никогда не возражал, вот Бэрбоун и поступил, как привык. В какой-то момент у Криденса никого не осталось, кроме Бога. Под небесами творилось такое, что Всевышнего могло вовсе не существовать, но обскур предпочитал верить в обратное. Он не хотел оставаться совсем один.

Отредактировано Credence Barebone (11-02-2017 23:51:46)

+1

4

Персиваль до конца не понимает, почему всё же согласился на эту авантюру. Иначе и не назовёшь в его-то положении. Пресса как только не марала его имя, коллеги опасливо косились, а подчинённые смеялись за спиной. Спасибо Серафине, у Персиваля появился шанс исправить всё. И он исправил. А теперь вернул в Нью-Йорк обскура, который не столь давно разгромил весь город и убил человека. Правильнее было бы оставить Криденса Бэрбоуна в прошлом, похоронить всю эту историю, доверив Ньюту и британским магам.

Но Грейвс не мог. Не из-за переписки с Ньютом, которая внезапно приблизилась к понятию «доверительная», не из-за его внезапного признания, что Криденс жив, не из-за желания заиметь трофей в виде обскура или доказать всем, что Грейвс может справиться даже с такой могущественной силой. Нет, и верный ответ пульсировал где-то глубоко внутри, отдавая неприятными коликами на коже. Нечто похожее на… волнение за мальчика?

Только сейчас, оглядываясь назад, на свою жизнь, Персиваль понимает, что у него нет ничего. В прошлом - нерушимая фигура деда, нависающая словно над всем этим домом, напутствия отца, а в будущем?.. Возможно старшие Грейвсы что-то упустили, просмотрели тот момент, когда их наследник в погоне за репутацией и статусом остался совсем один.  Да, честь семьи была нают о себе знать, или что-то ещё, но бросить мальчишку Грейвс попросту не может. Ему всегда становится спокойнее, когда Криденс рядом. Даже если он молчит или уходит, чтобы отдохнуть и побыть в одиночестве, но одного его присутствия достаточно, чтобы в душе наступило шаткое равновесие.

Сидя в пустом зале за накрытым столом, Грейвс даже начинает волноваться. Спустится ли мальчик или следовало попросить домовика отнести еду ему в комнату, ведь за последнее время юноша лишился дома, оказался в чужой стране, а затем вернулся обратно. Слишком многое навалилось на него и каждой раз новые места, новые порядки, новые люди.

В большом блюде на столе дымится запечённый картофель, рядом стоят мясные отбивные, рулетики и салаты. Кто знает, как именно Брауни успел со всем этим справиться, но домовдумает, что актуальнее будет горячий шоколад. Интересно, Криденс вообще его пробовал?

Вопреки опасениям Грейвса, Криденс всё же спускается вниз и проходит к столу. На нём новая одежда, но оттого сильнее она подчёркивает жуткую худобу: за время пребывания в Лондоне Бэрбоун исхудал ещё сильнее. Даже и не верится, что в этом хрупком теле заключена такая чудовищная мощь, способная уничтожать целые города.

К удивлению Персиваля, юноша внезапно складывает руки и начинает молиться. Однако своё изумление Грейвс быстро прячет под маской серьёзности, решая, что не стоит смущать Криденса своим недоумением. Если гостю так спокойнее и привычнее – пусть молится, от этого уж точно никому не будет хуже.

Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Аминь.

И тут же за молитвой следует робкий взгляд. Персиваль чуть улыбается в ответ, стараясь приободрить юношу. Со временем Криденс ко всему привыкнет и освоится, но сейчас они всё ещё абсолютно чужие друг другу люди, в которых породил сомнения один коварный тёмный маг.

Я далёк от религии людей Криденс, – признаётся Грейвс, справедливо решая, что можно быть честным и не прятаться за наигранными утешениями и лживыми словами. – Не понимаю, кого мы славим в Рождество или же зачем для опеки над родными мы называемся крёстными. Но в то же время меня это абсолютно не коробит, и если тебе удобно, если тебе это нужно, молись.

Впервые за долгое время они сидят друг напротив друга, смотрят глаза в глаза. Сколько всего случилось, сколько нужно обсудить. Персиваль просто не знает с чего начать и не понимает, а надо ли.

Кушай, не стесняйся, – сам Грейв, абсолютно не ощущая голода, берёт немного салата, чтобы хоть как-то сбросить повисшее в воздухе напряжение. – Кстати, если проголодаешься ночью или днём, а до обеда и ужина далеко, то кухня там, – маг указал за свою спину. – Можно найти и фрукты, и еду, а проще позвать домовика. Но если пожелаешь изучать всё сам – не стесняйся. Хорошо? Этот дом теперь и твой дом тоже, осваивайся смело.

Наивно было бы полагать, что кто-то помимо Грейвса изъявит желание приютить носителя обскура. Впрочем, Грейвс и не позволил бы, так как уже довольно собственнически относился к мальчику и хотел, что именно это место он начал считать домом.

Как тебе жилось с Ньютом? Как Англия? – простая попытка завязать разговор.

+1

5

Позволение говорить с Богом вслух Криденса обнадёжило. Большего и не требовалось. В отличие от приёмной матери, юноша не был оголтелым фанатиком и не считал, что все кругом обязаны не просто верить во Всевышнего, но и бояться Его гнева. Вера для Криденса была чем-то сокровенным и очень личным. Иногда он тайком думал, что верил бы не в Бога, а во что-то иное, более реальное, если бы это у него было. У мистера Грэйвса – точно было. Быть далёким от религии – не одно и то же, что ни во что не верить.

Мэри Лу не поощряла разговоры за столом. После традиционной молитвы полагалось жевать молча, глядя в собственную тарелку и не отвлекаясь.
В Англии Криденсу часто приходилось питаться в одиночестве, потому что мистеру Скамандеру было некогда, или он просто увлекался работой и забывал про то, который час.
В доме мистера Грэйвса, должно быть, были другие традиции. Если были. Когда за этим столом в последний раз сидели гости? Как давно хозяин ужинал не в одиночестве? Он всё говорил, выгоняя из зала тишину, а Бэрбоун слушал. Вдохновившись примером, медленно и аккуратно положил на свою тарелку знакомую и привычную картофелину. Сообразил, что только с ней и сумеет управиться, не учинив беспорядок и не нарушив сотню правил поведения за приличным столом. Еда выглядела восхитительно по сравнению с приютской капустной похлёбкой или пресной кашей, но Криденс не был способен по достоинству её оценить, а потому самое с виду вкусное оставил мистеру Грэйвсу.

Когда обскури практически полностью развеялось в нью-йоркском метро, юноша будто лишился чего-то. Его тело почти не пострадало, были лишь ушибы и ссадины, но с ним всё равно было что-то не в порядке.
В первые дни требовалось сосредоточиться и напрячься, чтобы услышать чужие слова. Целые часы куда-то пропадали из памяти. То и дело знобило. Цвета мира поблекли, окружение было размытым, словно кто-то поставил перед глазами мутно-серое потёртое стекло. Тени выглядели угольно-чёрными, живыми, текучими. Еда была пресной, как сухая трава, зато постоянно мучила жажда. Запахи наоборот казались резкими, душными, преследовали и мешали дышать.
Это начинало потихоньку проходить. Сначала вернулся слух – слова перестали выпадать из фраз, не нужно было думать с минуту, прежде чем ответить на вопрос. Затем мир обрёл краски, а жуткие тени в невозможных местах посреди дня стали видеться реже и реже. Обоняние всё ещё шалило, но было терпимо, а вкус… вкус нормализоваться не спешил. Криденс убеждал себя, что нужно поесть даже без аппетита, что иначе у него не будет сил, чтобы сдержать беду. Мистеру Скамандеру хватало забот с животными, чтобы кормить с ложки великовозрастного квартиранта. Постепенно обскур, не имея иного выхода, научился договариваться с желудком.
Прошли недели, целые месяцы. В какой-то момент Криденс с удивлением заключил, что восстановление напрямую связано с обскури. Оно крепло, а телу носителя становилось легче. Словно нечто голодало, не находя в сердце измотанного паренька ненависти, злости и ужаса, как будто ему ничего не оставалось, кроме как пить по капле то немногое, что осталось – ощущения, звуки, вкусы. Стоило Бэрбоуну окрепнуть настолько, чтобы снова задуматься о совершенном, возомнить себя обузой мистеру Скамандеру и начать себя этим пилить – обскури сменило рацион.

Криденс не собирался ни распространяться об этой проблеме, ни тревожить домового эльфа, мистера Брауни, по пустякам. Он был способен дождаться оговоренного времени и поесть по расписанию то, что подадут на стол. Ставить в известность о принятом решении мистера Грэйвса не стал, это ведь сущие мелочи. Слушал чужие слова, ковыряя вторую картофелину и изредка отправляя небольшие кусочки пищи в рот, как вдруг:
- …этот дом теперь и твой дом тоже…
Вилка звякнула, упав на стол из дрогнувшей и мигом ослабшей руки.
- Извините, сэр, я не нарочно, - виновато пробубнил себе под нос Бэрбоун, пытаясь половчее и как можно незаметнее поднять столовый прибор. Получилось с третьей попытки. К счастью, с тарелки ничего не упало. Криденс шумно выдохнул, боясь поднять взгляд. Его великодушно не погнали из-за стола, не наказали уходить в комнату и не показываться, пока не позовут, но он всё равно не мог простить себя за ошибку.
Мистер Грэйвс был слишком добр, слишком внимателен и приветлив, вопреки своему строгому виду. Не верилось, что это взаправду, от сердца. Не после того, как поступил Геллерт Гриндевальд, воспользовавшийся добротой, как инструментом.
«Всё из-за чувства вины», - решил обскур, найдя хорошее объяснение происходящему. Волшебник занимал очень важный и ответственный пост, был кем-то вроде начальника полиции в магическом мире. Наверняка он думал, что все деяния Гриндевальда, от случая с обскуром до дерзкого побега, это его – Персиваля Грэйвса – один большой личный просчёт и недосмотр. Оттого и забрал к себе едва знакомого мальчишку, причину и жертву происшествия одновременно, чтобы немного вину загладить. Криденс ничего не понимал в волшебстве, вопросах чести и законах магов, не знал, были ли веские основания для такой позиции. Зато он на своей шкуре испытал, как легко и приятно винить лишь самого себя во всех грехах. Не нужно задаваться наиболее трудными вопросами, пытаться разобраться в других людях, мириться и с их изъянами и ошибками, а не только со своими.
Юноша не хотел, чтобы было так, чтобы к нему были добры только из-за чьего-то зла, чтобы его спокойствием платили по чужим счетам и усмиряли смертоносную черноту. Не хотел быть лишь просчётом и недосмотром, ошибкой, которую нужно исправлять. Только вот выбора не было. За время пути в Нью-Йорк он уяснил своё место. Обскур – обладатель опасной силы, которую мистер Грэйвс обязался стараться держать под контролем. Возможно, этот ужин, эти приятные слова и ободряющие улыбки – только лишь часть плана, а никакая не доброта к многое пережившему сироте. Профессиональный долг. Часть большого эксперимента. Эта мысль больно кольнула сердце, хотя не должна была.
Если это правда, то Бэрбоун предпочёл бы не докучать волшебнику. Он бы мог поужинать в отведённой для него комнате один, не вмешиваясь в чужой распорядок, не вынуждая как-то себя развлекать. Принял бы строгий тон и общение на уровне распоряжений и отчётов об их выполнении. А если правда - другая, то... всё куда сложнее.

Уцепившись за заданные вопросы, Криденс начал рассказ. Понадеялся, что инцидент с вилкой и последовавшее смятение останутся если не незамечены, то не прокомментированы. Попытался усмирить собственные нерадостные размышления.
- Я мало что видел в Англии, сэр. Жил в волшебном чемодане. Мистер Скамандер помогал мне. Давал поручения, рассказывал о зверях, разрешил прочитать наброски книги. А я… не смог сдержаться. Оно вырвалось. Пришлось побеспокоить Вас. Простите, мистер Грэйвс, сэр, Вы, наверное, и сами всё знаете.
Бэрбоун не без труда оторвал взгляд от тарелки, с которой уже почти исчезла вторая картофелина, и снова открыто посмотрел на волшебника. Пытался хотя бы так показать, что всё в порядке, что тема разговора не плохая, что сам разговор дорог и важен, как ничто на свете в этот момент. Криденс хотел бы привыкнуть разговаривать, чтобы однажды найти смелость рассказать о том, что не считает Персиваля Грэйвса виноватым в своих злоключениях, о том, как благодарен и как бесконечно рад находиться в этом доме.
Между хозяином и гостем зияла бездонная пропасть. Пока что они только и могли, что ходить по краю своего берега, стараясь не оступиться, пытаться друг друга услышать и обмениваться взглядами.

Отредактировано Credence Barebone (14-02-2017 10:01:49)

+1

6

Конечно же Персиваль обращает внимание, как на его словах о доме Криденс роняет вилку. Нет, его не возмущает данная «ошибка», не бьёт по чувству прекрасного, и громкий звук вовсе не режет слух. Замечает он скорее то, как данное абсолютно обыденное событие влияет на юного гостя. Это выражается не только робкой фразой, но и тем, как Криденс неловко пытается подхватить вилку вновь.

И Грейвс просто не знает, как сказать, что всё нормально. Никто в этом доме и слова не скажет, даже Криденс уронит целую тарелку, но в итоге хозяин дома, не желая смущать мальчика, опускает взгляд, делая вид, что ничего не заметил.

Сколько Грейвс себя помнит, он довольно снисходителен к подобным мелочам. Его строгость, авторитарность распространяется только на работу и выполнение приказов подчинёнными ради безопасности волшебного мира. Тут уже он может повысить голос, сделать выговор, отчего и заработал репутацию довольно строгого сурового начальника, но довольно отзывчивого к чужим бедам. Отпустить сотрудницу к больному ребёнку, выслушать стажёра, отчитывающегося о нарушении устава. Грейвс всё может понять. И сейчас напротив него сидит молодой человек, юноша, которого он вовсе не собирается упрекать по любой мелочи, но и объяснить его вслух у него пока не получается.

Да с кем вообще он в последний раз общался по душам? Работа, работа, работа. Что даже забылось, как надо общаться вне неё.

И Криденс начинает отвечать. Слушая его рассказ, Грейвс ощущает что-то на подобии надежды, что всё вот-вот наладится. И надежда рушится, когда рассказ переходит в исповедь об обскуре, а затем в нелепые извинения. В какой-то момент хочется просто встать и уйти, чтобы не биться о глухую стену и напрягать мальчика своим присутствием. Заботиться о нём можно и издалека, ограничиваясь лишь редкими приветствиями.
И всё же что-то внутри протестует против такого решения. Возможно память о том, как когда-то давно, один юный парнишка доверился взрослому магу. Персиваль хранит те воспоминания, прокручивая их раз за разом, помня более открытого ему Криденса. То доверие бессовестно разрушил Геллерт Гриндевальд, оставляя свою метку в душе каждого из них.

И Грейвс, веря, что тот Криденс ещё где-то тут, решает идти ва-банк. Терять-то ему всё равно нечего.

Мой отец был суровым приверженцем этикета, – говорит он, складывая руки у подбородка и смотря куда-то в сторону. – Он считал, что нужно уметь вести себя за столом, быть элегантным в любом своём действии. Правильные слова, верные жесты. И вот однажды его послали в Европу. Я тогда был подростком, и отец взял меня с собой. Нас встретила делегация каких-то магов, проводили в бар…и поставили перед нами кабанью рульку на вертеле. Представляешь? Мой отец, эстет, а перед ним баранья рулька и ни одного столового прибора. Меня это тоже поставило в тупик, и ощущая себя варварами, мы это ели… – с губ Грейвса срывается смешок. – А дед потом потешался над нами. Знаешь почему? Да потому что он был выходцем с запада и плевать он хотел на этикет. Понимаешь, к чему я? – Персиваль переводит взгляд на своего гостя и улыбается приветливо, открыто. – Да никто тебя тут не осудит. Уронил ты вилку или разбил бокал, или сказал лишнее слово. Ты свободен от предрассудков.

Грейвс встаёт и обходит стол, садясь на свободный стул рядом с юношей. Он смотрит в его глаза, изучает тонкие черты лица, ощущая где-то внутри что-то похожее на нежность. Он должен защищать Криденса и оберегать, учить и просвещать. Возможно для него это последний шанс передать кому-то свои знания и навыки.

Пройдёт время, и ты расслабишься, – продолжает Грейвс, с мягкой улыбкой смотря на Криденса. – Да, пока что я попрошу без меня на улицу не выходить. Мы будем гулять вместе, я свожу тебя в Департамент. Ты освоишься, тогда появится больше свободы. Но дом полностью открыт для любых передвижений. Библиотека, залы, комнаты… изучай, читай, отдыхай. И знай… по секрету, - Персиваль чуть подаётся вперёд и переходит на шёпот. – Я сам понятия не имею, как всё это правильно режется и накладывается, чтобы не учинять погром.

Взяв нож и специальную ложечку, что прилагаются к рулету, Персиваль осторожно начинает резать мясной десерт. В какой-то момент нож соскальзывает и бьётся о тарелку, а Грейвс лишь пожимает плечами, делая вид, что он тут абсолютно не при чём. Возможно от Криденса и вовсе не будет отклика, и сам себя директор Макуса после назовёт идиотом, но ведь можно попробовать быть чуточку добрее и теплее?

Тебе надо питаться, исхудал весь, – добавляет он, положив кусочек мяса на тарелку Криденса. – Ешь. А то мой домовик очень расстроится.

Располагать к себе людей Персиваль умел. Подростков, переживших серьёзные моральные травмы, - не очень. В случае неудачи всегда можно обратиться к Ньюту с просьбой научить его сходиться с людьми.

Хочется взять руку Криденса и сжать. Как раньше. Как тогда.

Отредактировано Percival Graves (17-02-2017 23:56:30)

+1

7

Происшествие с вилкой незамеченным не осталось, хотя сперва мистер Грэйвс и попытался спустить всё на тормозах. Криденс ещё раз мысленно отругал себя за то, что не сумел удержать треклятый столовый прибор. Ему уже было наплевать на вилку, на возможный беспорядок, да и на правила этикета заодно, на все сразу до единого. Важнее то, что его посчитали бестолковым ребёнком, который может расстроиться из-за таких мелочей. Наверное, в глазах Персиваля Грэйвса Криденс и был таким ребёнком. Откуда взяться иному мнению? Иное мнение заслужить нужно, а Бэрбоун был волшебнику и близко не ровней, ни по возрасту, ни по статусу, ни по происхождению. Какой-то сирота из подворотни, которых тысячи, а может и сотни тысяч на улицах. Не видевший мира, не знающий его правил. Неопытный, глупый, банальный, как полуслепой помоечный котёнок. Несамостоятельный, опасный для себя и окружающих. Нуждающийся в том, чтобы всюду водили за руку и объясняли каждую всем понятную мелочь.
«Не так… нет… совсем не то», - внутренне Криденс протестовал, но не мог сказать ни слова. Наблюдал за тем, как мистер Грэйвс пересаживается ближе. Думал, что в пути через океан волшебник часто оказывался совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но случайно, никогда – вот так, специально ради него.
Слова хозяина дома обскур так и выслушал молча. Боялся даже шелохнуться лишний раз, но под конец не сдержал улыбку. Мистер Грэйвс, ранее больше походивший на живые портреты с тяжёлыми взглядами в красивых рамах, впервые показался живым человеком.  Усталым, ищущим подход, не сдающимся. Необъяснимым образом все мысли о бездне различий опали к ногам мёртвой шелухой. Они вернутся, конечно вернутся, но позже. Наутро или через день. С ними было непросто бороться, Бэрбоун начал потихоньку смиряться с тем, что большинство повадок и страхов останутся при нём на всю оставшуюся жизнь. Но их, как и обскури, следовало прятать и держать при себе.
«Просто человек. Живой человек. Из плоти и крови», - повторял мысленно Криденс, как будто это была молитва, как будто Бог мог услышать и внушить своему беспутному сыну это простое знание, чтобы не осталось ни малейших сомнений.
Юноша смотрел во все глаза. Запоминал. Кое-как удержался, не отклонившись назад, когда собеседник оказался ещё ближе, презабавно зашептав заговорщически. Почувствовал, как горят уши. За последующими действиями волшебника Бэрбоун наблюдал тем же взглядом, каким впервые смотрел на проявления магии. С ножом мужчина управлялся ловко, пока так было нужно. Оплошность была просчитана и выверена, как прочие движения.
Всё-то он знал, всё-то умел.
- Спасибо, сэр, - проговорил юноша тоном, преисполненным благодарности и за прибавившуюся на тарелке еду, и за добрые слова, и за крышу над головой, и за упавший с сердца камень. За всё разом.
- Я понимаю и никуда не уйду. Знаю, что это… обскури… оно опасно и его нельзя выпускать. Я… опасен… то, что я сделал - не повторится. Я буду слушаться и стараться, чтобы никто не пострадал.
Так и подмывало попросить не беспокоиться, да разве ж это так просто? Мистер Грэйвс наверняка волновался обо всём Нью-Йорке, обо всех тех людях, которые могут пострадать, если тьма вырвется. Может, о целом мире. Криденс не хотел его подводить, но не знал, чего от себя ждать. Мистер Скамандер рассказывал, что есть защитная магия. Если такой закрыть дом, то ничего плохого не случится. Это было бы лучшим вариантом.
На улицу не тянуло. В этом городе слепых толп, одинаковых зданий, шума, пыли и безликих прохожих никогда не дышалось свободно. Снаружи дома никто не ждал Криденса. Ему не хотелось идти ни в Департамент, где работали маги, которым приказали его убить, ни куда-либо ещё. В доме мистера Грэйвса было хорошо и тихо. Спокойнее, чем в любом другом месте, где когда-либо бывал обскур. Даже если не разговаривать и разойтись по разным комнатам – спокойнее. Даже если сидящий рядом человек – незнакомец, ведомый одним долгом. А ведь могло быть и иначе… и тогда… тогда…

Нужно было просто умолкнуть и приступить к еде. Показать, что всё хорошо, если сказать не получается. Но вместо этого слова полились из Криденса рекой. Какие-то другие, неожиданные слова.
- Мистер Грэйвс, сэр… скажите… это ведь были Вы? Тогда… в приюте, когда мисс Тина… то есть, мисс Голдштейн не позволила маме, - на последнее слово пришёлся глубокий вдох, в котором оно практически утонуло, - наказать меня. Когда пришли волшебники и заставили всех забыть, а со мной ничего не получилось. До того, как… Геллерт Гриндевальд, - имя получилось проговорить с достаточной твёрдостью, - занял Ваше место.
Окончив вопрос-скороговорку, юноша прикусил губу. Вопрос был опасным. Поспешным. Слишком прямолинейным. Мог поднять со дна все воспоминания, разбередить раны. Только вот Криденс осознал, что больше не сможет спать, есть, дышать, жить, быть без этого ответа. Он терялся в догадках, не понимая, то ли винить себя в том, что недоглядел и упустил важное, то ли смириться с тем, что вообще никогда не знал этого человека, который так добр к нему. Ни один ответ не будет простым, но любая определённость лучше игры в загадки с самим собой.
Бэрбоун прекрасно помнил каждую встречу с Персивалем Грэйвсом, настоящим или двойником. Каждую минуту и даже отдельную секунду. Каждую фразу. Каждый взгляд. Каждое касание. Пытался забыть, когда тихонько умирал в проулке, еле находя силы, чтобы дышать, когда плыл с мистером Скамандером в Англию, когда коротал дни в чемодане среди диковинных зверей, но не получалось. Это были болезненные воспоминания.  Обскури любило искажать их, превращать в ночные кошмары, доводившие носителя до абсолютной бессонницы, до припадков и криков, срывающих голос. Но таилось в памяти и то чужое тепло, которого в жизни было ничтожно мало. Таким не разбрасываются. От такого не отказываются, даже если больно, даже когда обжигает.
В очередной раз переведя рассеянный взгляд с тарелки на волшебника, Криденс вдруг вспомнил. Был, точно был момент, когда всё переменилось. В один из дней Персиваля Грэйвса перестала интересовать его жизнь. До этого волшебник спрашивал о приютском быте, Мэри Лу и других сиротах так, словно его и правда интересовал ответ. Всегда выслушивал, даже если Криденс каждое слово из себя выцеживал через силу, всхлипы и крупную дрожь. А потом перестал. Зациклился на одном лишь обскуре, начал злиться отсутствию конкретной информации. Не спрашивал о другом. Стал приходить чаще, но всего на пару минут. Днём, отодвинув дела, а не поздним вечером, когда работа кончалась. Лечил руки, первым делом стирал с кожи раны, как будто ему противно было смотреть на свежие рубцы. Только после этого обнимал, понимая, как это важно, но сразу же спешил уйти.
Тогда-то и произошла подмена.
- Точно – Вы.
Не вопрос. Утверждение. Лицо Криденса озарилось радостным удивлением. Как он мог быть таким слепым раньше? Все те дни в Лондоне, на лайнере и после…
Что наиболее нелепо, на этот раз в голову и не пришло оправдываться, несмотря на то, что момент к тому располагал.

+1

8

Внезапно… Криденс улыбается. Вот что поистине бесценно, и сердце Грейвса даже на секунду словно замирает, когда он понимает, что всё было вовсе не напрасно. Вот он: первый ответ, первая реакция, первая победа. Мальчик улыбается ему, видит, слышит, понимает и принимает. В их случае это уже бесценный дар, а окончательная победа наступит, когда тень Гриндевальда рухнет, оставляя их всех в покое.
Впрочем, Грейвс не привык убегать от проблем или прятаться в кусты. Иначе бы не добился всего, что у него есть. Остаётся только научить этому Криденса, заставить его поверить, что жизнь намного лучше, чем могло бы показаться. Как бы её не омрачала Мэри Лу (впрочем, она своё получила), как бы ни старались всё испортить другие, жизнь намного лучше.
Ответ юноши радует ещё больше, как и его обещания слушаться и быть осторожным. Грейвс вовсе не собирается делать его пленником этого дома, но если дать юноше свободу сразу… может случиться беда. Не толькогород волнует Персиваля в этот момент, вовсе нет, а сам мальчик, которого, в случае беды, Грейвс просто не сумеет защитить от своих же коллег. Да и люди… какими бы ни были люди, никто из них не заслужил гибели от проклятия обскури. Пусть они и были мелочны, пугливы, опасны. У них были семьи, дети, любимые. И эту часть мира надо защищать так же, как и магическую. Это теперь его дело, его проблема.
Или... вовсе не проблема? Что-то подсказывает, что их с Криденсом встреча — самое правильное из всего, что было в его жизни.
Молодец, — хвалит Персиваль с улыбкой. — Я рад, что ты понимаешь меня. Но дело даже не в опасности обскури, не в том, что его нельзя выпускать. Дело в тебе. Тебя надо защищать, тебе надо обеспечить будущее. Поэтому мы будем осторожны. И поэтому я прошу лишь об одном: о взаимном доверии.
Он не врёт ни на секунду.
Мистер Грэйвс, сэр… скажите
Персиваль отрывается от своих мыслей и поднимает голову, чуть вскидывая брови и всем своим видом показывая, что слушает.
Это ведь были Вы? Тогда… в приюте, когда мисс Тина… то есть, мисс Голдштейн не позволила маме наказать меня. Когда пришли волшебники и заставили всех забыть, а со мной ничего не получилось. До того, как… Геллерт Гриндевальд занял Ваше место.
Холодок невольно пробегает по спине от каждого нового слова, и Грейвс готов поклясться, что он бледнеет. Были ли тому причиной многочисленные допросы во время следствия или подозрительные взгляды коллег, трудно сказать. Просто сама мысль о том, что в нём всегда будут видеть двойника самого себя, постепенно убивает, уничтожает что-то внутри. И всё же Грейвс быстро берёт себя в руки, чтобы не смутить юношу, потому что он больше чем кто-либо другой заслуживает знать правду. Но при этом, где-то глубоко внутри себя, Персиваль осознаёт, что он хочет, чтобы Криденс понял всё сам.
Просто не хватает сил ответить и признаться вслух в том, что судьба юного Криденса заинтересовала именно его, а не тёмного мага. В тот самый день, когда весь департамент буквально стоял на ушах, и Грейвс решил не полениться и добраться до места происшествия, чтобы лично услышать объяснения Тины и увидеть масштабы бедствия. И там он впервые увидел этого мальчика. Взрослого, но ещё юного, запуганного и абсолютно не обозлённого на весь жестокий мир. Он увидел юношу с умными глазами, робкими зажатыми движениями, юного волшебника, вероятнее всего, сквиба, брошенного когда-то на произвол судьбы. Одной Изольде известно, что произошло тогда, но Грейвс не смог не вернуться в тот дом, чтобы не проверить юношу. Криденса. Они говорили, говорили, говорили. Появилось что-то похожее на ответственность, потом на симпатию, и Грейвс каждый раз клялся себе завязать с этими встречами, перестать нарушать свои же законы, но не получалось.
У Грейвса было всё, у этого мальчика ничего. Хотелось поделиться, помочь, научить, поддержать, раз уж нельзя было остановить беспредел Мэри Лу. Посещали шальные мысли, что следует забрать парнишку, сославшись на его происхождение, следовало лишь найти документы, доказывающие это.
Теперь же Криденс даже не знает, что и когда было правдой.
И вот, когда Грейвс, чуть нахмурившись, уже готов ответить,звучит тихое:
Точно — Вы.
Лицо Криденса преображается: он улыбается, он рад. Персиваль и не замечает, как вскидывает голову, ощущая внутреннюю радость, не понимает, когда успевает улыбнуться в ответ и кивнуть, затем повторить кивок, словно говоря: «Да, да, это я». Просто от одной мысли, что хоть кто-то в целом мире заметил разницу, становится намного лучше и легче.
Появляется вера, что, ощутив подмену вновь, Криденс сможет защитить себя.
И вместо какого-либо ответа Персиваль неспешно встаёт и обнимает юношу, прижимает к себе надёжно, со всей возможной теплотой и осторожность. Он благодарен за этот момент, за эти слова, что хоть кто-то подтвердил, что они с Геллертом разные.
Нет. Не кто-то. Наверное, самый близкий ему на данный момент человек, пусть даже между ними всё ещё зияет пропасть. Которая постепенно становится меньше.
Так же осторожно Персиваль отпускает юношу и садится обратно. Он улыбается и кивает, ощущая облегчение.
Спасибо, Криденс, — отвечает он. — Ты не представляешь, как мне это важно.
Оттого увереннее он становится, понимая, что не зря поехал за мальчиком, не зря привёз его с собой. Они справятся, справятся вместе.
Ешь, — с улыбкой добавляет он. — Тебе надо набираться сил. Кушай и иди отдыхать. Мы же только с дороги. Впрочем, если хочешь ещё о чём-то поговорить или что-то спросить — я в твоём распоряжении.

+1

9

Оказавшись вдруг в объятиях Персиваля Грэйвса, Криденс обомлел. Зажмурился, замер, так и затих на неоконченном, прервавшемся вдохе. Не дрожал. Пытался понять, чем был задет сильнее всего – этим порывом вместо слов, тем, насколько ждал и как боялся себе признаться в этом ожидании, или полным, окончательным и бесповоротным подтверждением всех  недавних догадок.
Это дыхание – не такое. Это сердцебиение – не такое. Ничего общего. Всё не как у того человека, Геллерта Гриндевальда. Теперь, когда было с чем сравнивать, истина осознавалась за долю секунды. Не нужно было видеть. Не нужно было вслушиваться в слова и интонации, думать о скрытых смыслах. Нет. Всё – лишнее.

Вопреки желанию обскура, время замерло лишь ненадолго, чтобы вскоре продолжить свой бег.
Мистер Грэйвс довольно быстро вернулся на своё место, а Бэрбоун не почувствовал, что падает, лишившись опоры, как бывало в переулке у приюта Вторых Салемцев. Он не потянулся вслед в отчаянном порыве задержать хотя бы на мгновение. Понял, что на этот раз тепло никуда не делось.
Отойдя от оцепенения, Криденс первым делом протёр глаза. Они оказались сухими, но было ощущение, что нет. На щеках пятнами проступил румянец, но было всё равно. Собеседник зачем-то сказал «спасибо», как будто объятий было недостаточно. Всё было странно, как во сне.
Что было говорить после такого? Уверять, что ничем не заслужил такое обращение, ведь понял слишком поздно? Извиняться за то, что не смог – побоялся – поверить сразу? Пытаться неуклюже сменить тему?
Вместо всего этого обскур молча вернулся к трапезе. Вчерашний Криденс сделал бы всё от себя зависящее, чтобы побыстрее опустошить тарелку, пробормотать сбивчивую благодарность, может – даже поклониться гостеприимному хозяину со всей искренностью, а потом спешно сбежать в комнату, но сегодняшний не спешил. Его что-то удерживало. Что-то невысказанное, только формирующееся в мысль.
Вкус пищи не стал ощутимее, но вилка и нож больше не норовили выпасть из рук. Желудок не протестовал, как во время путешествия через океан.
Вскоре тарелка оказалась пуста.

Мистер Грэйвс говорил о взаимном доверии, а значит – ждал от Криденса честности. С этим у Бэрбоуна были большие проблемы. Он знал, что врать и замалчивать – плохо, но только этим и занимался. Обманывал Мэри Лу, возвращаясь домой поздним вечером, говоря, что ненавидит ведьм и колдунов, обещая жить так, как положено добрым христианам, и мечтая о другом. Обманывал незнакомцев на митингах. Обманывал сестёр своим спокойным видом. Обманывал самого себя, не желая отказаться от привычной слабости, перебрасывая ответственность на ремень, зажатый в руке приёмной матери. Прятал секреты в глубинах сознания, обещая к ним однажды вернуться, но так и забывал про них, пока сами не всплывали на волне боли и разочарования в себе. Молчал, когда радовался, лишь робко улыбался тайком, пока никто не видел. Молчал, когда грустил – смотрел мимо людей и зданий, вздыхал о своём. Молчал, когда тянуло засмеяться, кусал губу и хмурил брови. Молчал, когда злился, щурил потемневшие глаза, скрипел зубами, запирал в себе. Молчал, когда хотелось выть и орать, разбивать кулаки в кровь об стены, протестовать против всего, абсолютно всего в своей жизни.
Как-то раз юноша пришёл к выводу, что его душа похожа на пыльный чердак, куда годами сбрасывали и сбрасывали ненужные и нужные вещи вперемешку. Даже если хозяину или кому-то из близких что-то там понадобится – ничего не удастся найти, не устроив погром. Лампочка давно перегорела, а в накопившийся бардак через слуховые окошки своего накидали ещё и соседи. Если и начинать уборку – то с тех вещей, которые занимают больше всего места и заметны даже в кромешной темноте.
Чужое расположение подкупало, располагало к тому, чтобы вытащить на свет божий одну из главных своих тайн. Нечто постыдное, совсем не вяжущееся с недавними улыбками. То, в чём обскур так и не смог окончательно разобраться за все прошедшие месяцы. То, за что уж точно не станут благодарить и обнимать.
Вряд ли аврор предполагал, чем чревато приглашение продолжить беседу. Думал, наверное, что парнишка будет молчать, пока не разрешат пойти спать. Максимум – спросит о планах на завтра или вспомнит что-то ещё о жизни в Англии, но произошло иное.

- Есть ещё кое-что очень важное, сэр, - поднять взгляд непросто, как будто стена позади вдруг уронила потолок, и он пристукнул по затылку, клоня голову вниз. Каким-то чудом Криденс с этим давлением справился.
«Взаимное доверие», - повторил мысленно обскур.
Портить настроение мистеру Грэйвсу хотелось в последнюю очередь. Он явно приободрился открытием подопечного, а теперь ему предстояло узнать о юноше далеко не самую приятную подробность. Могло ли первое частично сгладить второе? Криденс был согласен пожертвовать этими тёплыми улыбками в обмен на возможность хоть ненадолго, на один единственный вечер не скрывать себя. Язык, тем более, уже развязался. Юноша поймал себя на мысли, что раньше так не поступил бы. Оставил бы неприятные слова при себе, воспользовавшись возможностью почувствовать себя хорошим мальчиком, получить порцию доброты и заботы. Нашёл бы слова и действия, которые понравятся волшебнику, вызовут одобрение, желание снова обнять и похвалить. Это ведь не так уж и сложно – угождать… проще, чем начистоту.
«Взаимное доверие», - снова одёрнул себя Криденс.
Что-то подсказывало, что тайна так и останется навсегда невысказанной, если не дать ей выход прямо сейчас. Кто знает, что изменится утром? Эта странная атмосфера за ужином уйдёт в прошлое, за ночь Криденса опять пропитают отогнанные страхи, а Персиваль Грэйвс отгородится демонстративной строгостью. И что? Опять молчать? Предавать ничем пока не заслуженное доверие? Ну уж нет.
- Я пойму, если Вы разозлитесь…
«…и вообще больше не захотите меня видеть».
- Просто выслушайте, пожалуйста. Когда всё произошло… после того, что было в метро, после того, как пришёл в себя… я должен был подумать о Вас… Должен был хотя бы спросить мистера Скамандера о том, что с Вами произошло. Я не знал, что Вы живы до разговора о возвращении в Америку. Мне было проще думать, что Вы умерли.
Во взгляде осмысленности больше, чем за всю прежнюю жизнь. Во взгляде застыла темнота, поднявшаяся из глубины души.
«Мне было страшно услышать, что Вас больше нет. Ещё страшнее – что Вы живы. Мне не хотелось знать точно. Не хотелось даже помнить, но в кошмарах всё повторялось ночь за ночью. Я боялся встречи. Предпочёл сбежать от всех мыслей о Вас разом. У меня хватило бы дури пробегать всю оставшуюся жизнь, сэр, я бы точно поступил так. Никогда не решился бы даже письмо написать. Уж точно не сидел бы здесь перед Вами, если бы не обскури. Иногда думал, что было бы лучше, если бы Вас настоящего не существовало, чтобы был только тот, другой, которого можно слепо ненавидеть. Я хотя бы знал точно, как мне чувствовать. Только теперь я понял, сколько раз успел ошибиться».
Многое было нужно добавить, но не здесь и не сейчас. Когда-нибудь прорвётся, хлынет наружу, как большая вода, лишившись плотины. Если повезёт, удастся не захлебнуться самому и не утопить того, кто будет рядом.
- Простите меня, - твёрдо произнёс Криденс. – Это… было ужасно с моей стороны. Я правда рад, что Вы остались в живых. Я был бы рад и тогда, в Англии, но не осмелился.

Обскур не улыбался, с улыбкой не говорят о таких вещах, но и огорчённым он не выглядел. Ему опять было беспокойно, но стало гораздо легче: плечи опустились, не скованные напряжением, биение сердца выровнялось, даже обскури двигалось плавно, а не рывками и толчками. Очень странное и непривычное сочетание. До этого момента беспокойство с облегчением никогда не сочетались. Более того, Бэрбоун не нуждался в ответе. Не испытывал необходимости здесь и сейчас узнать о том, что изменили его слова в Персивале Грэйвсе.
Пройдёт пять минут или десять, осознание догонит, руки задрожат, потроха завяжутся узлами, а голос сядет, не позволяя сказать ничего больше. Нужно было успеть разойтись до того, как это произойдёт.
- Я закончил с ужином, сэр, - Криденс поднялся из-за стола, не дожидаясь позволения. Обнажив душу, не всю, но хотя бы кусочек, он чувствовал себя неловко и нуждался в спасительном одиночестве. Запас смелости и слов был уже весь истрачен, включая ранее скрытые резервы.
«Вам тоже нужно отдохнуть», - сказать уже не было сил, а взгляд приклеился к полу.
Напоследок так и подмывало попросить позволения пойти помыть посуду, но Бэрбоун сдержался. Работой по дому, очевидно, заправлял мистер Брауни, было бы невежливо в первый же день ломать ещё и его уклад жизни.

Нынешний вечер – это даже не первый шаг, это остановка, передышка, перевалочный пункт. Точка, где пора посмотреть на обретённого попутчика, с которым дальше идти рука об руку. Рано делать окончательные выводы, но без промежуточных не обойтись.
О, Криденс знал, что мистер Грэйвс ещё не до конца осознаёт, во что ввязался, во что они оба ввязались. Сам тоже не знал, мог лишь догадываться. Подозревал, что был принят не тем, кто на самом деле есть. Волшебник впустил в свой дом безвинно обиженного жизнью сироту, наивного и безропотного одинокого мальчишку, беспризорника, опасность, ответственность. Хоть и казалось, что видел насквозь, не мог прочитать, что творится у подопечного на душе, насколько нечисты некоторые его помыслы. Бэрбоун неплохо себя знал. Каким бывает жадным и завистливым, как любит выбирать самый простой путь, как ему удобно в этом образе ребёнка, нуждающегося в защите и одобрении. Юноша понимал, что может превратить дом мистера Грэйвса во второй приют. В нём за всё будет отвечать не приёмная мать, а попечитель. При этом положение Криденса не изменится. Он так и будет никем, бледной тихой бесхарактерной тенью, чья жизнь проста и избавлена от сложных вопросов. Его сдержат, не побоями, так добрым словом и успокаивающим прикосновением. Только и надо – не нарываться на проблемы. Но Криденс не хотел оказываться в приюте снова. Не хотел ни на кого сваливать обскури со всеми вытекающими последствиями. Понимал, что для этого придётся показать хозяину дома, что он ошибся, но при этом не прогадал.
Персиваль Грэйвс ведь тоже много большее, чем сейчас в нём видел Криденс. Во время первой встречи Бэрбоун подумал, что аврор удивительно красив. И дело было не в напускном лоске (хотя и в нём тоже, что скрывать). Эффектно одеваться и преподносить себя умели и политики, и журналисты, и другие большие шишки, которых посещали Вторые Салемцы, но никто не производил такого впечатления. Волшебника красили внутренняя сила, решимость, твёрдость. Всё то, чего не хватало приютскому сироте с вечно опущенной головой. Тем вечером в приюте он был восхищён и до сих пор, после всего, не растерял того первого впечатления. А что дальше? Что глубже? На душе аврора куда больше замков, многие из которых никогда не откроются. Он выглядел тем, кто устанавливает правила, но сам же правила нарушал. Он казался далёким, суровым и неприступным, но вот так просто впускал в личное пространство мальчишку, которого всего-то пару раз в жизни видел. Он явно сумел защитить не всех, кого хотел. Чего мистеру Грэйвсу не хватало в его успешной жизни? Что именно среди всех причин вынудило его пересечь океан? Кто приходит к нему в кошмарах по ночам? Скольких людей убили эти руки, которые обнимали подопечного с такой осторожностью, будто он мог рассыпаться чёрным песком от одного касания?.. За одними вопросами тянулись другие, им не было конца.

Криденс знал, что вряд ли уснёт ночью. Только если под утро.
«Просто новое место, только и всего», - объяснил себе он.

+1

10

Несмотря на то, что у Криденса на щеках появился лёгкий румянец, Персиваль уверен – всё правильно. Он должен был проявить по отношению к нему эту мимолётную ласку, дать понять, что они не враги и не просто соседи. Эти отношения, только зарождающиеся, можно довести и до дружеских, и до семейных. Почему бы и нет, если сблизили их двоих довольно трагичные и сложные события, после которых нельзя оставаться чужими людьми. Оба они прошли через смерть и возвращение, оба кого-то потеряли, но выстояли. И перед каждым из них до сих пор мелькала тень жестокого и опасного тёмного мага Геллерта Гриндевальда.

Грейвс ловит себя на мысли, что хочет расспросить Криденса. Каким бы тот, другой Персиваль, как он говорил, как себя вёл, как его можно вычислить при встрече. Возможно, манера говорить или… Но он этого никогда не сделает, чтобы не травмировать и без того израненного морально и душевно юношу. Сейчас ему нужно тепло, а не расспросы. Хватит с него и приюта, и Мэри Лу, и атаки авроров. Хватит жестокости и того, что всего и всегда его использовали.

Хватит.

Если Криденс захочет – он всё расскажет сам. Кстати, о Криденсе. Не сразу, но Персиваль замечает, как задумчив и молчалив стал Бэрбоун. Сидит бледный и притихший, пребывающий явно в своих мыслях, тяжёлых и возможно мрачных.

Есть ещё кое-что очень важное, сэр.

Он поднимает голову и Персиваль подаётся вперёд, смотря юноше в глаза. Он чуть кивает, прося его продолжать, и понимает, что о чём бы тот не заговорил – это очень и очень важно. Возможно это был ещё один шаг к их новым отношениям, к доверию и пониманию. И Персиваль готов ответить тем же: он был готов выслушать и помочь.

Я пойму, если Вы разозлитесь

Персиваль снова кивает, но не торопит, просто даёт понять – не разозлиться, бояться нечего. Криденсу нужно учиться говорить. Для начала хотя бы со своим новым опекуном. А дальше, возможно, она научится контактировать и с окружающим миром.

- … Я не знал, что Вы живы до разговора о возвращении в Америку. Мне было проще думать, что Вы умерли.

Персиваль невольно тихо охает. И это есть то, что так боялся сообщить ему юноша? Криденс боялся абсолютно всего, и это можно было понять. Персиваль думает, как объяснить, что в его ситуации это вполне нормально и объяснимо, что та боль, в которой повинен Геллерт, привела к этому. Многим было проще думать, что Персиваль Грейвс мёртв. Особенно бедному юному Криденсу, который настрадался так, как никто в этой истории.

Я понимаю, – спокойно отвечает Грейвс.

Простите меня. Это… было ужасно с моей стороны. Я правда рад, что Вы остались в живых. Я был бы рад и тогда, в Англии, но не осмелился.

Криденс, – улыбнулся Персиваль, ощущая нечто странное. Ему было… приятно слышать эти слова. – Всё нормально, я понимаю тебя. И очень рад, что ты сказал об этом. Знаешь, мы были в одинаковых ситуациях. Я ведь тоже был уверен, что ты мёртв. И был потом очень рад, когда написал Ньют. Мы оба… нам двоим так было проще, потому что… – он внезапно не находит слов и облизывает пересохшие губы. – Теперь всё хорошо.

Он улыбается почти искренне и почти легко. «Почти» лишь потому, что слишком много всего пришлось пережить, и мышцы лица кажется и вовсе забыли об улыбке. Еще не так давно поводов для неё не было вовсе. У Персиваля отобрали всё: смысл, работу, уважение, честь и репутацию. Восстанавливал всё это было сложно, и казалось, что ещё немного и он просто сдастся, сломается под всем эти давлением.

Но потом написал Ньют. И жизнь, разбитая, разрушенная, словно получила новый смысл. Смысл, которого не было раньше.

Я закончил с ужином, сэр.

Хорошо, – кивает Грейвс. – Иди отдыхать. Доброй ночи, Криденс.

Смотря вслед юноше, Персиваль понимает, что всё удалось. И пусть под кожей у этого юноши живёт опасное и разрушительное существо, сила, способная убивать и разрушать, в самом Криденсе нет и толики зла. Он просто одинок и потерян. Когда тебя бьют и ломают каждый день, рано или поздно ты дашь сдачи, если сможешь. Криденс мог дать сдачи, у него есть обскур.

Смотря ему вслед, Персиваль понимает все его чувства. Боль, гнев и страх. Понимает и думает, что сделает всё, чтобы защитить его от повторения этого кошмара. И он не хочет, чтобы Геллер Гриндевальд был единственным объединяющим их звеном. Теперь они могут общаться, узнавать настоящих друг друга, привыкать, учиться строить мосты и отношения. Не только Криденсу неуютно в чужом обществе, Персиваль тоже к таковому не привык.

Теперь есть повод научиться.

Персиваль встаёт, берёт со стола бокал и подходит к камину, смотря на яркие языки пламени. Он жив. Криденс жив. Они оба... живы.
За спиной слышится шорох: Брауни принялся убирать со стола. Он мог бы сделать это своей магией, но предпочитает вручную – явно соскучился по движению.

Брауни… – зовёт его Персиваль, не оборачиваясь. – Присматривай за Криденсом. Чтобы питался, отдыхал. Проводи его в библиотеку, пусть займёт себя. Если что-то будет нужно, одежда или те же книги, бери деньги не спрашивая.

Аврор знает: его домовик прекрасно контролирует любые расходы, и он может позаботиться о мальчике.

Я тоже буду уделять ему время, – говорит он, ловя изумлённый взгляд. – Но большая часть моего времени, как и раньше, будет посвящена работе. Ты же понимаешь.

Вы справитесь, сэр, – произносит домовик, кивая.

Грейвс улыбается ему. Они знают друг друга почти сорок лет, и Персиваль правда не может воспринимать Брауни как слугу. Отец всегда считал его помощником. Персиваль в детстве считал его другом. И эта дружба оправдала себя в самый тяжёлый момент его жизни.

Спасибо, – добавляет Грейвс и отдаёт Брауни бокал. Ему самому нужно хорошенько отдохнуть.

Сегодня он открыл для себя новый мир. Дивный новый мир.

Отредактировано Percival Graves (14-05-2017 23:28:39)

+1


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » О дивный новый мир