пост недели Bill Potts — Те, кого мы нашли в безопасности, — сразу сказала Билл, предвосхищая его вопрос, — зачем далеки это делают? — спросила она наблюдая, как далеки начали захватывать шаллакатопцев. Это был риторический вопрос, Билл прекрасно понимала, что они не ничего не могут кроме как уничтожать. Вся их суть заключена в ненависти, с ними невозможно договориться, умолять их бесполезно. На кого-то другого мольбы, в теории, могут подействовать, но далеков это точно не касалось. И сейчас Билл девушка вынуждена была наблюдать, как эти чудовища берут в плен жителей планеты. Она хотела вмешаться, очень хотела, но что она могла? Стать потоком воды? Против далеков это бесполезно, они, конечно, не могут её убить своим обычным оружием, но могут её запереть или ранить, если додумаются как это сделать. Билл уже как-то в открытую пошла против сикораксов, так они её так электричеством поджарили, что девушка после этого долго восстанавливалась.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #155vk-time Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Sechs . Der Post-Moderne Prometheus


Künstliche Welten : Teil Sechs . Der Post-Moderne Prometheus

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

ИСКУССТВЕННЫЕ МИРЫ : ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ. ПОСТМОДЕРНИСТСКИЙ ПРОМЕТЕЙ
WE WERE NEVER WELCOME HERE
WE WERE NEVER WELCOME HERE AT ALL

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://funkyimg.com/i/2VufV.png
+
Chapter I


// it’s who we are
doesn’t matter if we’ve gone too far
doesn’t matter if it’s all okay
doesn’t matter if it’s not our day //

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Adam x Victor

New York, 2013

АННОТАЦИЯ

Когда «начать с чистого листа» является для тебя не просто красивой фразой, а метафорой всей твоей жизни, кажется, что ты уже привык ко всему - и не будет никаких проблем начать заново.
Но только не сейчас.
Потому что для того, чтобы начать заново, надо хотя бы примерно знать, откуда именно это делать.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

[nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

0

2

Умирать больно.
И не важно, что это лишь временное явление - даже толком не состояние, потому что оно не длится дольше каких-то десятых долей мгновения, - не важно, что ты проделывал это уже не один десяток, не одну сотню - как бы не тысячу-другую раз. Боль меньше не становится. Боль никуда не исчезает. Боль всегда рядом, поджидает на кончике лезвия, собирается комочком в пуле или бурлит и переливается в яде - какой бы ни была причина, каким бы ни был исход, она всегда там. Боли Адам знает мириады оттенков и безошибочно может отделить выбранные им самим от тех, что причинили ему другие.

Умирать больно.
А в этот раз почему-то ещё и страшно. Так страшно, как ему не было даже в фашистских застенках всего-то почти семьдесят лет назад. Наверное, потому что такого рода зависимость от другого человека для него новость. И снова он что-то делает практически в первый раз. Как удивительно - как странно! - довериться кому-то полностью (пусть и вынужденно, пусть и не до конца по своей воле, но по стечению обстоятельств), быть заложником чьей-то власти, частью чьего-то плана. Он не уверен, что подобное вообще хоть когда-то происходило, хот бы и при первой его жизни, когда ещё... Впрочем, тогда тем более нельзя было расслабиться, дать слабину, довериться. Всё приходилось держать крепко в руках, а стоило ему однажды отступиться от этого принципа?.. Что ж, за ним тут же пришли многие, включая его собственного сына. Не Брут убил его, не он нанёс тот самый удар, что отпечатался навечно на его теле, принеся с собой смерть, но он определил его судьбу - увидев сына среди заговорщиков, Гай перестал сопротивляться.

Умирать больно.
И меркзо, когда ты не можешь выбрать ни способ, ни время сам.
Но именно так сейчас и происходит, верно? Так сказал Ньютон - Я не могу сказать тебе точное время, когда именно - потому что конкретно в их случае вся затея напрямую зависит от одного человека и подмешанного ему медикамента, а действие последних слишком индивидуально и зависит от целой кучи факторов.

Адам думает об этом всё утро с момента пробуждения.
О том, что медбрат Ньютон Гайзлер действительно собрался и разработал для них какой-никакой план. Действительно подготовился и вовремя. Но самое дикое? Он спланировал убить ради него, Адама, человека, которого знал и которому помогал задолго до его, Адама, появления. Ньютон, так же давший клятву Гиппократа. Ньютон, тщательно ухаживающий за ним и осуждающий наплевательский подход других. Ньютон, чей образ с таким хладнокровным и вероломным - если уж быть честным - подходом совершенно не вяжется. Ньютон, чей смех иногда отдаёт нотками безумия, и в чьих глазах временами заметен танец маниакальных огоньков. Он улыбается, когда рассказывает Адаму о действии лекарств, сжимая его ладонь, - ему нравится это взаимодействие, нравится это знать, нравится власть, которую даёт над человеком это знание, и в этот момент Адам практически узнаёт в нём себя. Это удивительно.

Возможно, совсем самую малость он сомневается, что Гайзлер приведёт этот план в действие. Одно дело рассказать, и совсем другое - пойти и сделать. Смешать чужой напиток с тем, что совершенно точно станет для человека ядом и предопределит его дальнейшую судьбу. Но в его положении даже сомнение высказать не получится, всё приходится оставлять себе, слепо доверяясь, вероятно, в последний раз. Дальше - либо своеобразная свобода, либо клетка из стен загадочной "Артемиды" на другом конце страны.

Когда машина "Скорой" резко даёт крен, его глаза, неотрывно глядящие куда-то в сторону Ньютона (самого его ему с этого положения, разумеется, не видно) расширяются, а мир вокруг на краткий миг словно замирает. Уши закладывает, и все звуки будто бы исчезают, у него перехватило бы дыхание, но автоматика, исправно работая последние секунды, не оставляет подобным метафорам ровным счётом никакого места. Никто не успевает ничего понять. Никто, кроме него - них? - не может даже ожидать подобного. А потом...

Видимо, они налетают на что-то, потому что автомобиль подбрасывает, и они переворачиваются, а тишина сменяется лязгом и грохотом, который Адам воспринимает с большим трудом из-за пламени, что уже объяло его лёгкие, и из-за тьмы, что уже начала сгущаться по краям. Ньютон обещал быть всё время рядом, и в каком-то определённом смысле он действительно был, но теперь его явно куда-то отбросило - планировал ли он выжить? его гибель и исчезновение были бы кое для кого уж слишком подозрительными, - и в этом моменте, в этом процессе, в этом ощущении Адам снова один, абсолютно и бесконечно. Как бы нам ни хотелось, чтобы было иначе, но каждый в конечном итоге всё равно умирает в одиночестве. Этот опыт не разделить никак.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

3

И изначально во все этом четко выверенном и безупречном (нет) плане была всего лишь одна загвоздка, которую Виктор всеми силами старался отодвинуть куда-нибудь на задний план, но та все равно пестрела ярко и настойчиво, переливаясь разноцветными лампочками –

как бы так исхитриться, чтобы ненароком самому-то не умереть?

В самом факте смерти – по вполне очевидным причинам – нет совершенного ничего особенного, Ньютону к подобному не привыкать, как говорится. Но вот последствия подобного исхода могут быть очень и очень нежелательными.
Потому что исчезновение Юлия это еще более или менее объяснимо – по крайней мере, для Моргана и компании, которые в любом случае непременно поднимут бучу, когда узнают об автокатастрофе с их участием.
Но вот исчезновение медбрата Ньютона Гайзлера – это куда больший ворох проблем. А так он сможет хоть как-то попытаться отмазаться и притворяться непричастным ко всему этому. Наверное.

Если его не размажет в лепешку вот прямо сейчас.
Но проблема в том, что при всем огромном желании это никак не проконтролировать – как бы ты ни старался, как бы все ни просчитывал (хотя, признаться, если Виктор что-то и просчитывал, то чисто гипотетически, не вдаваясь в тонкости физических законов – да и разве есть такая формула, которая могла бы рассчитать с абсолютной точностью вероятность исхода автомобильной аварии и предугадать возможные потери и риски? Да и Виктор Франкенштейн совершенно точно не физик).

Наверное, впервые в своей жизни Ньютон настолько боится умереть. Это что-то совершенно новенькое – оно противно и настойчиво скребется где-то в солнечном сплетении, и Ньютон всеми силами старается сидеть спокойно всю дорогу, чтобы не привлекать к себе внимание мистера Бугая, а потом –

– все, что он успевает осознать – это противный скрежет шин по асфальту, рев двигателя и оглушительный удар. А еще – за пару секунд до этого – напоследок успевает взглянуть в сторону Юлия.

Боли Ньютон не чувствует – или же та просто настолько сильная, что он даже не может в полной мере оценить ее масштабы. Его сначала швыряет куда-то вперед, а потом так же резко назад – затылок натыкается на что-то твердое, и глаза застилает спасительная темнота, после которой наступает обманчиво-безмятежное ничто.

И Виктор уже не слышит ни звуков полицейской сирены и скорой помощи – он проваливается в чернильную пустоту, в которой только где-то на самых дальних задворках пульсируют какие-то смутные отголоски боли.
Как только он придет в себя, ему удастся в полной мере насладиться ее оттенками.

И перед тем, как окончательно отключиться, Ньютон успевает понадеяться на то, что весь этот безумный план действительно сработал и Юлию удалось сбежать.
А иначе все это было зря.



И сначала дает о себе знать именно боль – она невыносимо звенит в висках и как будто бы пытается разорвать изнутри черепную коробку. А следом Ньютон медленно приходит из себя – хотя, скорее, это напоминает то самое выныривание из воды, резкое, сворачивающее легкие в узелок и едва ли не заставляющее шумно прокашляться.
Только вот ребра почему-то болят так сильно, что даже вдохнуть глубоко толком не получается – ах, да, он же попал в автомобильную аварию, как же он мог забыть, в самом-то деле…

Гайзлер до последнего не открывает глаза – а, точнее, первые секунд тридцать он в принципе не особо в состоянии продрать веки, потому что пульсирующая боль в висках как будто бы утяжеляет их в десятки раз.
А когда это у него, наконец, получается, глаза тут же ослепляет немилосердный резкий свет больничных ламп.

По первым ощущениям кажется, что каких-то серьезных повреждений нет – кроме головной боли размером с Аляску и ноющих ребер. Хотя, с другой стороны, Ньютон сейчас не совсем в том состоянии, чтобы хоть в какой-то степени адекватно оценивать обстановку…

– Ну неужели, очухался, – бормочет где-то сбоку знакомый голос, и Гайзлер промаргивается несколько раз, необдуманно резко поворачивая голову в сторону источника звука – чтобы тут же скривиться и зажмуриться от очередной волны боли, прострелившей затылок. – Эй-эй, полегче, приятель, ты и так себе нехило головушку растряс.
Тендо?.. – отзывается Ньютон, открывая глаза и пытаясь сфокусироваться на все еще немного расплывающейся фигуре по левую сторону от больничной койки.
– Он самый, – отвечает Чои в своей привычной манере, но в его голосе все равно читаются явные звенящие нотки беспокойства. – Да уж, брат, ты еще легко отделался, хочу тебе сказать. Помнишь вообще, что произошло?
– Ну, я так понимаю… До аэропорта мы не доехали, – медленно отвечает Ньютон, предприняв неудачную попытку фыркнуть. – Помню, что машину занесло куда-то в сторону, а потом…
– Да уж, хорошо, что вы в отбойник в итоге врезались. Говорят, водитель в момент удара уже был без сознания, но это пока не точно. Земля ему пухом, – присев на стул возле койки, со вздохом произносит Тендо. – Тому здоровому мужику тоже, как и тебе, повезло в какой-то степени – он где-то тут в соседней палате лежит. А вот твой парализованный друг…
А? – Ньютон рефлекторно чуть ерзает на постели, но тут же жалеет об этом, потому что его снова накрывается короткой, но ощутимой волной боли.
– Это какая-то чертовщина, честное слово – его никто не может найти. Он как будто бы испарился, прикинь? – вздернув брови, отвечает Чои, скрещивая руки на груди. – Вообще непонятно, что с ним, как будто его и не было вовсе…

Испарился.

– Чего? – нахмурившись, бормочет Ньютон – и буквально чувствует, как учащается собственный пульс. Приборы, судя по всему, регистрируют это тоже, потому что начинают пищать чуть сильнее, чем до этого.
Первое желание – сорваться и бежать прямиком к Гудзону или уже сразу прямиком к себе на квартиру (если учесть, что Юлий вообще соориентировался, куда именно ему идти после своего чудесного воскрешения). Сорваться и бежать – и пофиг на орущие приборы и то, как черепную коробку разрывает от оглушительной боли.

– Чувак, если он погиб, то ты так и скажи – какой нахрен «испарился»?.. – произносит следом Ньютон, снова предпринимая попытку поерзать на постели и хотя бы ровно сесть, но от таких усилий только в ушах начинает шуметь сильнее, а перед глазами на несколько секунд темнеет.
– Эй, приятель, полегче, – Тендо подскакивает со своего места и осторожно касается плеча Гайзлера, кидая быстрый взгляд в сторону приборов. – Надо сказать, чтобы тебе вкатили обезболивающее... А про этого парня я совершенно серьезно – его тела нигде не нашли. Буквально. Никто не понимает, какого черта произошло – я никогда не видел Лайткэп в таком состоянии...

Испарился.
Черт, неужели получилось?
Ньютону хочется рассмеяться в голос и одновременно вздохнуть с облегчением – черт возьми, у него получилось, хоть он и сам до последнего не верил в свой план – но ни то, ни другое он сделать сейчас не в силах, потому что все тело начинает ныть с новой силой.
Наверное, обезболивающее действительно не помешает.

– Тут один мужик просто рвет и мечет, – добавляет затем Тендо, чуть понизив голос. – И все к тебе рвется, но его, конечно же, никто не пускает. Уж не знаю, каким он боком вообще относится ко всей этой истории – и зачем ему ты вообще? Короче, творится какая-то жесть.

Ньютон осторожно качает головой и утыкается взглядом куда-то перед собой.
Все получилось. Охренеть.
И что теперь дальше?

Этот мужик стопудово Генри Морган собственной персоной – ясное дело, что так просто он не отвяжется теперь. Но пофиг на это – главное, чтобы у Юлия получилось скрыться и не попасться.
А уж Виктор как-нибудь справится. У Моргана в любом случае ничего на него нет. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (17-07-2019 09:37:29)

0

4

Движение и ощущение собственного тела.

Жизнь всегда возвращается в них резко, толчками впихивая в лёгкие воздух и выталкивая из воды. За прошедшие пару месяцев он, кажется, начисто отвык двигаться, но древний, как сам мир, инстинкт самосохранения вступает в работу за него. Глаза режет от яркого утреннего света и Адам зажмуривается, смаргивает воду, выдыхает лишнюю мелкими брызгами, дёргает головой, чтобы волосы с лица... Столько движения, лёгкого естественного, потерянного, казалось бы, едва ли не навечно, и вот возвращённого вновь. Эмоции тяжёлой волной накатывают следом и едва не утягивают его обратно на дно, ко второму перерождению за последние пять минут, но он удерживается, и, спохватившись, что сейчас всё же светлое время суток, старается не привлекать лишнего внимания.

Окончательно опомнившись - несмотря на ожидание и определённую готовность, всё же всё произошло неожиданно и быстро, всё произошло и, учитывая его недавнее состояние, буквально перевернуло с ног на голову его мир, - он вновь оглядывается, но уже с совершенно иной целью. А вдруг? Вдруг Ньютон не рассчитал или что-то пошло не совсем по плану? Вдруг он сейчас, вот совсем скоро тоже появится из воды?

Проходит минута, две, и Адам сначала теряет терпение, а потом и смутную надежду, которую он и не знал, что имел.
Это тоже могло кое-что изменить, могло... придать другие оттенки, быть может, какие-то смыслы. задать им дальнейший вектор, потому что исчезни они оба, Генри сразу всё поймёт, обо всём догадается. Уж если не о том, что Ньютон тоже бессмертный, то хотя бы о том, что они с Адамом ой, как за одно. Но обманчивую гладкость поверхности воды нарушают лишь волны, больше никто не выныривает, и Адам, уже начинающий ощущать первые отголоски переохлаждения, всё же плывёт к берегу.

Сколько бы раз ты ни проделывал этот фокус, сколько бы ни готовился, сколько бы ни практиковал повторение этого опыта для самых разнообразных целей, самые первые минуты это всё равно всегда стресс. Быть может, исследуй его полноценно и люди с соответствующим образованием и целью, а не мясники, жаждущие единственного, для описания процесса появилась бы своя терминология, были бы выявлены закономерности, что-то ещё. Но даже он сам особо не заморачивался именно этими моментами, первыми мгновениями (плюс ко всему это элементарно сложно). Главное - Адам ещё не до конца в себе, в этот раз даже как-то дольше обычного - быть может, дело всё же в том, что он надолго потерял все точки взаимодействия с самим собой, и сейчас для него едва ли не все ощущения новы? Ну и что, что проведённое им в параличе время - ничто в сравнении с прожитыми тысячелетиями, зато оно весьма выделяется на фоне по ряду параметров.

Впервые расслабиться он себе позволяет лишь доплыв до берега и упершись лбом в гальку Пира 1 Бруклин Бридж парка.
Здесь он решается отдышаться, хоть и недолго - дневное время суток не располагает к долгому бултыханию в воде у всех на виду, тем более в публичном месте. Нет, выплыть можно где угодно, на том же миниатюрном каменном пляже Либерти Стейт парка, под мостом на Эллис Айлэнд, но плыть до него раза в три дальше, а Адам, может быть, и бессмертный, но вовсе не пловец на дальние расстояния. Именно поэтому он старается не умирать днём.

Ньютон, скорее всего, оставил одежду где-то здесь. Да, он ориентировался на Уайтхолл-Ферри, но там кругом терминалы, людно и напрочь отсутствуют участки удобного выхода реки к суше - пирсы слишком уж высокие и не оборудованы для "купающихся". Так что.. Даже если он не знал точного места, не знал точного берега, чисто по логике он должен был догадаться. Но, если что, у Адама и здесь где-то, возле одного из волнерезов, был когда-то свой схрон.

Пока он рвано хватает ртом воздух, до рези уперев ладони в острые прибрежные камни, по лицу ручьями стекает вода, волосы облепляют лоб и щёки, её так много, что Адам не сразу замечает в общем потоке собственные слёзы и не сразу осознаёт, что глубокие тяжёлые вдохи превратились в судорожные всхлипы. Ему хочется кричать, громко и надсадно, но вместо этого он скрючивается и крепко зажмуривает глаза, словно от невероятной боли. Слишком много мыслей, слишком много эмоций - он столько лет жил без всего этого, словно отказавшись, словно выбросив, забыв и, соответственно, разучившись с ними управляться.

Ньютон вытащил это всё наружу, всю его человечность, всю его тоску, всю его жажду чего-то помимо ежедневной опостылевшей пустоты, всю... Он знает адрес Гайзлера, помнит его - разумеется помнит - но может ли он пойти туда? Прямо сейчас или хоть когда-нибудь в будущем? Снова эти вопросы, снова эти сомнения - что он может дать, что он может предложить медбрату, что может ему рассказать и как тот отреагирует... на всё? Адам вспоминает, что не далее, чем утром, Ньютон, в общем-то просто взял и убил человека, чтобы просто освободить его из плена. Им, конечно, вообще не нужны были все эти ухищрения, но Морган? Его наличие и упрямая слежка за тем, чтобы Адам никуда не делся и не стал снова проблемой, вынуждали изощрятья.

Морган.
Генри.
Если Ньютон выжил, тот не слезет с него, и чёрт его знает, как далеко зайдёт в своих подозрениях, как далеко заставит пойти детектива Мартинез. Будут ли квартиру Ньютона обыскивать? Установят ли за ней слежку? А конвой возле его палаты? Ведь если Ньютон не всплыл - и если он бессмертный! - то, значит, выжил и отправился в путешествие по современной медицине по стандартному пути, как Адам в тот день, когда встретил Эбигейл.

Адам думает об этом, пока одевается в кустах - простые джинсы и футболка с туристическим логотипом города, - пока идёт до первой же автобусной остановки, пока добирается до одного из своих убежишь, пока сидит на импровизированной кровати, обхватив голову урками и невидяще уставившись в пустую стенку.

Теперь с ним это происходит часто. Он и раньше словно бы выпадал временами из привычного остальному миру бега времени, из часов, из дней, из недель. Терял, не замечая, целые месяца, а иногда даже и десятилетия. Но сейчас это происходит иначе, совсем по-другому. Он словно бы замирает, отключается, его словно снова парализует, а временами он едва ли не забывает, как дышать. В такие моменты он несколько раз едва не лишился сознания, приходя в себя от сгущающихся тёмных пятен на периферии зрения и острого приступа кашля. Своеобразные последствия паралича, но обратиться с ними ему не к кому.

Он почти всё время прячется, изредка выходя на улицу по ночам, сменив прежний образ из дорогих костюмов на неприметные серые толстовки с капюшонами - паранойя в первые дни отчего-то прогрессирует и практически лишает его сна. Кошмары не помогают. Кошмары о том, что он снова лишается тела, о том, что нет никакого Ньютона или тот просто оказывается в нём незаинтересованным, и в итоге Адам обречён. Кошмары о годах заточения в собственном теле. Кошмары об Элис, об Эверетте, даже об Артемиде, в которой он даже никогда не бывал. Они выматывают, и - что хуже всего - Адам не понимает причину всех этих терзаний, не понимает, почему реакция на произошедшее у него столь острая, абсолютно не проявляющая каких-либо признаков спада. Ему не становится и не станет лучше, он почему-то в этом полностью уверен.

Ньютон действительно выжил: спустя пару дней, кое как придя в себя, Адам пытается найти его квартиру, но там вовсю орудуют копы. Одному Богу известно, как Генри объяснил необходимость провести обыск, как они добились ордера, но факт остаётся фактом - криминалисты роются там битых два с половиной часа, а потом уходят, оставив после себя поле неравной битвы частной жизни и силовых структур. Морган и сам крутится там же, и крайне неохотно уходит, поэтому Адам отваживается войти туда лишь ближе к ночи.

Нашёл ли Генри хоть что-то?
Он не знает, как не знает и что именно здесь было до прихода непрошеных гостей, он может лишь относительно предполагать, что они нарушили и как это поправить. Пока он разбирает вещи, разглядывает мельчайшие детали неизвестной ему - естественно, с чего бы? - жизни Гайзлера, неясная до того тоска в нём множится и растёт с каждой минутой. Ньютон задел в нём что-то. Что-то, что, как казалось Адаму, давным давно умерло, стёрлось, оказалось утрачено. Что-то, чего он, возможно никогда не имел, чего не умел, чем не был.

Крутя в руках какой-то очередной сувенир - снежный шар с комплексом зданий, напоминающих космодром на мысе Канаверал, - он размышляет о том, не было бы лучше по-настоящему испариться? Исчезнуть из жизни Ньютона, унося с собой подозрения Моргана и все сопутствующие проблемы, своё тлетворное влияние, свой извращённый образ жизни, свой декаданс и депрессию, весь свой негатив, всё то, что осуждал в нём Генри. Оставить записку - теперь, когда квартиру так тщательно обыскали, вряд ли они ещё раз вернуться сюда - и просто уйти, будто ничего этого не было. И, может, когда-нибудь однажды судьба сведёт их снова, при других обстоятельствах, в очередной раз изменившимся, и, быть может... быть может, тогда Ньютон уже не будет ему так рад, не будет так улыбаться, не будет готов ради него пожертвовать кем-то или чем-то, не будет сжимать его ладонь... Да о чём он вообще! Конечно, не будет. Но, может, это и к лучшему. Может, тогда Гайзлер ещё хотя бы с пару десятков или даже сотен лет сможет пожить нормально? Сможет пожить, сохраняя свой интерес, свою непосредственность, способность и жажду вписаться так или иначе.

Отставив шар в сторону, он встаёт и выключает в комнате свет.

Проходит полторы недели. Затем две.
Генри не сдаётся и не выпускает из поля зрения палату Ньютона и его самого. Всё слишком шатко, слишком обострено, Морган постоянно ждёт подвоха, чьего-то провала или нападения - он не верит до конца ни во что, даже несмотря на осторожные мысли детектива Мартинез о том, что, может быть, Адаму просто надоело? Может, он утратил к Генри интерес, как только стало понятно, что его версия с убийством первоначальным орудием не прошла испытания, когда стало очевидно, что и пугио не имеет и толики той ценности, что он приписывал ему сотни лет (за исключением чисто и исключительно исторической, разумеется). Есть, конечно, версия, что теперь именно этими орудиями можно творить новых бессмертных, но? Эту версию совершенно точно никто не поспешит тестировать, даже Адам. Ей суждено остаться в категории спекуляций, не более.

Самое главное? Это значит, что ему никак не подобраться к палате Ньютона. Самое близкое, куда он дошёл - отделение, в котором его держат. Но больница сама по себе оказывается той же, где лежал он, поэтому действовать приходится очень осторожно. Обычно у Адама с этим не бывает проблем, но сейчас всё как-то иначе. Сейчас он в этом дерьме не один и потому не может подставляться, не может рисковать так, как делал это прежде, не оглядываясь на последствия, потому что нынешние последствия в случае наступления затронут не его одного.

Пару раз у него мелькает мысль передать хоть какое-то послание через ещё одного санитара, который навещает Гайзлера чаще всего, Тендо Чои.
Но это прямой, наипрямейший путь к проблемам.
Пару раз ему хочется почти как в кино - только Адам не смотрел ни единого подобного в своей жизни - накупить Ньютону разноцветных воздушных шаров и набить ими его палату. Купить ему яблоки. Хотя бы просто, хотя бы безымянно, просто доставкой. Но это придётся потом как-то объяснить. Вся жизнь Ньютона Гайзлера сейчас разве что не под микроскопом разглядывается, и Морган сотоварищи ожидает мельчайшего прокола, чтобы...

Нет, им обоим будет лучше, если Адам заляжет на дно и не будет высовываться, пока тучи окончательно не разойдутся.
Ньютона отпускают домой только через три с половиной недели.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

5

– Да пожалуйста, можете хоть всю квартиру верх дном перевернуть, мне не жалко! Не понимаю только, какого черта вам там понадобилось искать – но ради бога, кто я такой, чтобы препятствовать следствию, ведь так?

Прошло всего два дня после аварии – ребра все еще чертовски болят, а голова нещадно гудит при каждом чуть неосторожном движении – но Ньютон все равно каким-то образом находит в себе силы, чтобы скандалить.
Потому какого черта, в самом-то деле?!

Ньютон… – в который раз сдержанно начинает Морган, но его нарочито спокойный голос уже начинает звенеть нетерпением и раздражением.
– Мне просто непонятно, в какой именно момент я превратился из потерпевшего в подозреваемого, окей? – удобнее усевшись на постели, продолжает Гайзлер, старательно пытаясь игнорировать все нарастающую головную боль, от которой уже начинает порядком подташнивать. – Это что, я скоро уже не смогу выйти из своей собственной палаты, потому что за дверью будет круглосуточно дежурить наряд полиции? Мне может кто-нибудь по-человечески сказать, какие именно ко мне претензии?
Пока что – никаких, мистер Гайзлер, – встревает вдруг дамочка – как ее там? детектив Мартинез? – Но нам нужно кое-что проверить – и именно поэтому проведение обыска это обязательное мероприятие…
– Типа, я просто не понимаю, при чем тут я и обыск в моей квартире, когда явно есть дела поважнее – у вас человек испарился непонятно куда, – произносит Ньютон – и Морган с Мартинез синхронно направляют на него напряженные взгляды. – Мне уже сказали, что тело парализованного чувака так и не нашли. Не понимаю, как это вообще может быть…
– Именно это мы сейчас и выясняем, мистер Гайзлер, – сурово отрезает Мартинез. – И обыск вашей квартиры – часть расследования.
– Погодите, – и брови Ньютона ползут вверх в выражении искреннего непонимания. – Это типа что… Вы думаете, он каким-то образом… сбежал? Парализованный чувак? Который и дышать-то самостоятельно не может.
– Мы пока что не можем предоставить вам больше информации, но как только представится возможность, мы ответим на все ваши вопросы, – произносит Мартинез, всем своим видом давая понять, что разговор закончен.

Ньютон непонимающе качает головой и откидывается на подушку, чувствуя, как затылок простреливает тупой болью.

Предполагал ли Виктор подобное развитие событий, когда продумывал план по спасению Юлия?
Хороший вопрос.
Но, скорее, все-таки нет, чем да? Потому что сложно было думать в такой долгосрочной перспективе, когда не было понятно, сработает ли план в принципе.
А теперь ему приходится в полной мере расхлебывать все последствия.

Хотя, так-то, нетрудно было предположить, что Морган в любом случае в первую очередь пойдет к нему – и совершенно точно не слезет с него так просто.

(И Ньютон может сколько угодно кричать на весь этаж о том, что ему совершенно наплевать – пусть проводят свои дурацкие обыски, ему совершенно нечего скрывать! – но в этот момент часть его находится в шаге от того, чтобы начать паниковать по-крупному.
Потому что в квартире может находиться Юлий – а у самого Гайзлера нет никакой возможности с ним сейчас связаться и хоть как-то предупредить о том, что вот-вот на квартиру могут нагрянуть копы.
)

Одно успокаивает – раз Морган и компания так плотно заняты его персоной, это значит, что до Юлия они так и не добрались. Так что в какой-то степени это даже лучше. Наверное.
И, будь его воля, Ньютон бы уже давно сорвался, сбежал из больницы, несмотря на переломанные ребра и сотрясение, чтобы начать искать Юлия. Однако проблема в том, что за ним тут едва ли не по пятам ходят.
Но, в какой-то степени это тоже вполне себе ожидаемый расклад – просто Гайзлер заранее это не предусмотрел. Хотя, наверное, стоило.

С другой стороны, возможно, нужно было сделать все иначе – позволить себе умереть в этой аварии и испариться вместе с Юлием?
Иногда Гайзлер прокручивает в своей голове этот вариант развития событий – и порой кажется, что так бы действительно было лучше? Опять же – наверное. Кажется, что вдвоем бы их обнаружили гораздо быстрее, чем по отдельности.

Слишком много «бы», слишком много «а что, если?». В конечном итоге, Ньютон имеет ту реальность, в которой ему едва ли не ежедневно приходится видеться с чертовым Морганом – и каждый такой визит говорит о том, что Юлия все еще не тронули.
И лучше пусть будет так.

По крайней мере, он еще ни на секунду не пожалел о том, что вообще ввязался во все это. Даже несмотря на все последствия в лице свалившегося по его душу Генри Моргана – это все же наименьшее зло, которое можно просто пережить. Надо только потерпеть, отлежать положенный срок – а там можно будет уже думать как жить дальше.
Как им жить дальше?

В квартире ничего (и никого) не находят – и Ньютон едва сдерживает вздох облегчения.
И вместе с этим в голове начинает скрестись мысль о том, что, возможно, Юлий вообще не появлялся в его квартире.
Он с трудом заставляет себя не развивать дальше эту мысль, потому что так можно запросто провалиться в ментальную бездну рефлексии.
Для начала надо выбраться отсюда – а потом уже можно будет что-нибудь предпринимать, куда-то бежать, кого-то выискивать.

А пока все, что Ньютон может – закатывать ежедневные скандалы Моргану и его дамочке, изображая из себя оскорбленную невинность, которой все никак не дадут нормально восстановиться после ужасной аварии. Это у него выходит просто виртуозно, но в то же время Гайзлер временами понятия не имеет, куда ему девать всю эту нервозность и беспокойство, что копятся и копятся и копятся изо дня в день, лишая нормального сна.
Проваливаться в рефлексию так просто. Стоит только пустить свои мысли по течению – а мозг уже сам делает всю работу.

Дни тянутся как резина – и временами Ньютону кажется, что он останется в этой палате навечно. Как если бы он попал в бесконечный День Сурка, из которого никак не вырваться.



Ему до последнего не верится, но этот день все же наступает.
Выписка. Всего-то спустя почти месяц.

Естественно, никакие обвинения на него повесить не удалось – хотя Ньютон видел по выражению лица Моргана, как тому хотелось, чтобы Гайзлер действительно оказался причастным.
В какой-то степени Ньютон даже горд собой – ему удалось остаться вне подозрений, хоть и был риск облажаться по-крупному.

Только вот расслабляться все равно слишком рано – Гайзлер пока не знает, сможет ли он вообще расслабиться в ближайшее время. Он бы с удовольствием сбежал отсюда куда-нибудь… Да неважно вообще, куда именно. Сменить паспорт, сжечь все мосты – и умотать в сторону Европы.
Но до этого надо отыскать Юлия.
Как – Виктор пока что не знает.

Он ожидал увидеть на месте своей квартиры руины, но когда Ньютон, наконец, переступает порог жилища, то не замечает ничего подобного. На несколько мгновений он так и замирает у входа, внимательно оглядывая холл – все как будто бы стоит на своих местах, но не совсем. Словно кто-то посторонний решил убраться после погрома и расставил все вещи чисто инстинктивно и по наитию – так, что в итоге кое-что оказалось на своем привычном месте, а что-то сменило дислокацию.

Первая мысль – Юлий.
Значит, он все-таки был тут? Потому что больше никто не мог – у него была мысль попросить Тендо привести квартиру в более или менее нормальный вид после обыска, но он сразу же отмел эту идею.

Сердце начинает биться так сильно, что Ньютон начинает чувствовать фантомную боль в заживших ребрах.
Он проходится по всей квартире, обращая внимание на каждую деталь, каждую вещицу. И уже после не остается никаких сомнений – Юлий был тут.

А потом он вдруг резко спохватывается, вспомнив о чем-то – и срывается с места в сторону своей спальни, бросаясь к радиатору возле окна.
Даже удивительно. Тайник каким-то образом остался незамеченным – хотя, наверное, никому не пришло в голову выстукивать такой неприметный участок пола. Едва ли копы вообще лезли в потаенные уголки квартиры – ведь изначально они заявились сюда в поисках Юлия.
Хотя, если бы эти артефакты и обнаружили, Ньютон бы уже был в курсе – Морган бы не отказал себе в таком удовольствии.

И некоторое время Гайзлер так и сидит на полу, перебирая все то, что осталось от той, самой первой жизни – на самом деле, осталось не так уж и много, но ему странным образом дорого даже это. Какие-то сохранившейся заметки и схемы, письма от людей, которых Виктор уже давно позабыл; всякие мелкие вещицы, несущие крайне сомнительную ценность.
На самом деле, здесь только малая часть - основная составляющая этого сомнительного сокровища хранится в другом месте, а там уже коллекция будет поразнообразнее. Старые дневники в бессчетном количестве, кассеты с диктофонными записями, когда писать от руки уже было недостаточно, какие-то безделушки, дорогие как память о прошлом.

Он не знает, сколько так сидит – возможно, минут пятнадцать. Возможно, часа полтора.
Но к этому времени за оком уже начинают сгущаться сумерки.

И Виктор вдруг понимает, что понятия не имеет, как и где искать Юлия.
Если так подумать, то он и имени его полного не знает – это если учитывать то, что имя Юлий является хоть сколько-нибудь настоящим. А если нет?

Ньютон тяжело опускается на диван, вдруг резко чувствуя какую-то опустошенность.
Вся прошлая жизнь как будто бы резко утратила свое значение – как если бы Юлий поделил ее на до и после. То, что было до, уже как будто бы осталось где-то далеко позади. То, что после – заблюрено и затуманено. А сам Виктор как будто бы стоит посередине, совершенно не представляя, что ему делать дальше.
[nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (19-07-2019 11:00:15)

0

6

В день, когда Ньютона наконец выписывают из больницы, Адам готовится к всему заранее.
Заранее приходит в небольшую кофейню на противоположной стороне улицы, из которой открывается более чем удачный обзор на вход в здание, где расположена квартира Гайзлера и всё его окружение. Заранее выбирает себе стол так, чтобы иметь возможность наблюдать, но при этом самому не находиться на открытом пространстве и не бросаться в глаза в случае чего. Приходит в соответствующем образе, с кучей блокнотов и книг, чтобы дать понять, что он здесь надолго при этом не вызывать особого подозрения.

К тому времени как медбрат наконец появляется, он уже делает третий заказ - на этот раз наконец комплексный завтрак (остались считанные минуты, пока ещё действует акция) и чашка кофе. За этим кофе он и прячет непрошенную, неожиданную, совершенно неконтролируемую им улыбку, что появляется в тот момент, когда Гайзлер выходит из такси на солнце и подслеповато щурится с непривычки.
Чёрт возьми.

Всю эту идиллистическую картину портит только силуэт Генри Моргана, которого Адам заметил получасом ранее.
Смутно он надеялся на то, что морган оставит наконец Ньютона в покое, но тем не менее знал, что просто так тот не отступит. И если официально ничего он ему предъявить не смог - даже убийство водителя "скорой" - то хотя бы лично он до него попробует докопаться. Хуже то, что детектив Джо Мартинез сейчас с ним и максимально помогает слиться с окружающей средой и не бросаться в глаза так явно (не получается; ну, или у Адама уже на них обоих глаз намётан). Это, в принципе, вполне уже тянет на преследование, и, наверное, как раз этим и не довольна Мартинез, если судить по её лицу, но Генри непреклонен. Как сложно оценивать что-то с точки зрения законности, правильности и морали, когда речь идёт о собственных поступках и интересах, да, Генри? Адам даже воображает, что может разыграть их диалог по ролям, максимально точно выдавая реплики, просто ориентируясь на их мимику и движения тел. Ничего хорошего, ничего нового.

Всплеснув руками, Джо обращает взор к небу и затем скрещивает те на груди, приваливаясь плечом к стене, а Морган тянет из укрытия шею, чтобы понаблюдать за тем, как Ньютон расплатится с таксистом, заберёт из багажника сумку и, постояв на улице ещё пару минут, отправится внутрь. Адам оставляет кружку в сторону и опускает глаза вниз. Он не просто сидит здесь, обложившись книгами и делая вид, что он работает - он действительно пишет, только не исследование или что-то ещё, а письмо.

[indent]Здравствуй, Ньютон.

Прости, что я не могу увидеться с тобой лично. Что даже не могу бросить тебе это письмо в ящик, чтобы быть полностью уверенным в том, что ты его получишь. К сожалению, я могу лишь оставить его в выбранном "нами" тогда месте и надеяться, что ты найдёшь его...

Морган не торопится уйти, когда за медбратом закрывается дверь.
Не уходит он и через полчаса. И через час. И через два он всё ещё крутится в округе, один раз детектив Мартинез заходит в облюбованное Адамом заведение и покупает им по кофе и паре сендвичей. Это очень близком, очень опасно - наверное? что они могут ему сейчас сделать? даже если арестуют за какую-нибудь ерунду, теперь у него есть возможность выбраться - опаснее всего, что происходило за последние несколько месяцев, и Адам вынужден прятаться. Обычно то не вызвало бы у него никаких проблем, но сейчас? Та самая паранойя, что мучила его все три недели с момента перерождения, снова выпускает когти, впиваясь ему в разум и лёгкие сотней игл. Очень неграциозно он сбегает в туалет, делая вид, что ему плохо, и собирая на ходу вопросительные взгляды. Хорошо, что Мартинез оказывается занята общением с баристой в этот момент и успевает разглядеть только его спину.
В туалете он сидит едва ли не минут сорок.

..мы мало знакомы, и я долго не мог представить, как можно было бы отблагодарить тебя за помощь - простого "спасибо" ведь невероятно мало за подаренную вновь свободу двигаться и самостоятельно дышать. Размышляя о себе и последствиях произошедшего для тебя, я пришёл к выводу, что нет варианта лучше, чем избавить тебя от всего этого...

Всё время ожидания он перебирает в голове несколько вариантов, и вот сейчас, глядя в окно на то, как Генри, чуть морщась, но аккуратно ест предложенный ему сендвич и беззвучно смеётся какой-то шутке Джо, он думает, не выбрать ли самый простой и эффективный? Дописав (или чуть изменив) это письмо, закончив его уведомлением о том, что он бросает поиски ему подобных и покидает Нью-Йорк, направляясь куда-нибудь в сторону Южной Америки (или Европы), он может всё же бросить то в почтовый ящик Гайзлера или - что ещё хлеще - отправить ему официальной почтой, короче, сделать так, чтобы то обязательно попало в руки Моргана, а от прочтения уж тот точно не откажется. Вбросить Моргану под самый нос этот след, а затем увести его за собой подальше от медбрата и его надломленной жизни, оставляя мелкие, но всё же вполне различимые хлебные крошки то тут, то там.

Вот только не подставит ли он этим Ньютона, фактически признавая его участие в смерти водителя? Как лучше всего написать? Вывернуть всё так, что он им манипулировал? Сильно-то не поманипулируешь кем-то, неподвижно лёжа в койке без возможности говорить. Ньютон - что самое дикое - все эти решения принял сам, все до одного. Это пугает и сбивает с толку, нарушая логику его мыслей и ломая попытки выбрать идеальный исход.

Отправить Ньютону письмо так, как он и планировал, оставив то в месте закладки вещей в Либерти Стейт, надеясь, что тот догадается или просто от нечего делать решит его проверить, и там всё рассказать? Причём действительно всё, включая ту самую историю их связи с Морганом? И потом уже уводить того в сторону, нарочито следя на пути в никуда. Бросить этот проклятый город и попытаться забыть всю эту мерзопакостную историю, завершившую его почти двухтысячелетний миф. Выбрать направление наобум и прощай, Штаты. Хотя бы на время, может быть, месяц другой, чтобы Морган поверил, чтобы успокоился и перестал третировать Ньютона, случайно затащенного в этот вшивый водоворот чужих изощрённых вендетт.

Потом можно попробовать вернуться, надеясь, что его примут, надеясь, что его вспомнят, что Ньютон вообще ещё будет здесь и в той же ипостаси, что Адам сможет его найти. Идея выглядит очень так себе. Его кофе окончательно остывает, и он жестом подзывает официанта. чтобы тот заменить. Пользуется этими минутами, чтобы отвлечься и, возможно, неожиданно найти какой-то внезапно пришедший в голову выход, но...

Мне правда очень-очень жаль, что всё так сложилось, Ньютон.
Быть может, однажды...

Джо сдаётся и уходит, когда солнце уже начинает клониться к закату. Судя по всему, незадолго до этого манёвра, они с Генри опять поспорили, быть может, даже поругались. Морган провожает её виноватым взглядом чёртового упрямца, который он, несомненно, является, но остаётся нести свою своеобразную вахту и даже потом идёт по пятам за Ньютоном, стараясь держаться на расстоянии, когда тот выходит всё же из дома за продуктами (Адам помнит, что холодильник в квартире медбрата был совершенно пуст после его чистки от всего пропавшего). К этому моменту на улице уже совсем темно и зажглись фонари, людей стало чуточку больше и в кофейне, а счёт у него набрался... Но в этом вся прелесть - пока ты готов платить и не строишь тут из себя всякое, выглядя максимально скучно, никому нет дела до того, почему ты так надолго застрял в маленьком кафе.

Проводив Ньютона обратно до двери и, видимо, убедившись в чём-то чисто для себя, Морган ещё пару раз оглядывается. Терпеливо дожидается, пока в квартире наверху зажжётся свет, а потом, хлопнув себя пару раз по карманам пальто и поджав губы, с досадой выдыхает и ловит такси.

Адам просит счёт и оставшийся час, пока допивает кофе (да, он не торопится), неотрывно смотрит на законченное теперь письмо в уже запечатанном конверте. Оно вышло не слишком длинным и впечатляющим - всего полторы страницы, - и от этого ещё больше кажется неадекватным произошедшему. Всего-то надо расплатиться, встать, поднять сумку и кинуть то в щель почтового ящика, отчего же тогда это так сложно? Увидеть Ньютона так близко, но не иметь возможности даже заговорить с ним, как-то дать о себе знать... Но ведь в этом тоже проблема, верно? Дать о себе знать значит дать всё, а это слишком много даже для него самого. Но и бросить Ньютона вот так - тоже гадко, очень гадко уже безотносительно всего остального, потому что плевать он хотел на весь остальной мир, на Моргана, на Мартинез, на весь полицейский участок и мнение общественности, Ньютон Гайзлер - совсем другое дело. Ньютон - первый человек за полторы с хвостом тысячи лет, что отнёсся к нему с добротой и теплом, не проявил безразличия. Конечно, он не знает... Не знает, кто и что такое Адам, но одно дело, наверное, уйти просто так, в своей привычной манере, наплевательски относясь к тому, какие он может нанести при этом Гайзлеру раны, и совсем другое - встретиться с ним лицом к лицу и принять на себя всю ответственность за возможные реакции.

Стянув с себя кардиган и рубашку в тени соседней аллеи, он снова облачается в футболку и напяливает сверху толстовку с капюшоном - вечер уже поздний и на улице прохладно, и ему совершенно не нужно, чтобы кто-то, кому примелькалась уже фигура занудного профессора в древних шмотках, входила в целевую дверь.

Он долго думает о том, в каком облике это сделать. Отчего-то кажется, что его "стандартный" вид, в котором он представал перед Генри и Эйбом, в котором его тогда видел в магазинчике Ньютон, совершенно для текущей ситуации не подходит по куче причин, среди которых и нежелание попасться. Он не хочет привлекать внимание, не хочет выглядеть таким образом, в котором его будут искать в первую очередь, не хочет выглядеть так, как тогда, когда его парализовало. Слишком много психологии. Часть его сознания, занимаемая Льюисом Фрабером тщательно пытается найти причины и устранить их, привести его душевное состояние к потерянному равновесию, но? Сейчас очевидно, что ему чего-то катастрофически не хватает. Что он уже снова - в очередной, бог знает, какой раз - изменился, стал другим (и совсем не факт, что лучше).

Натянув на голову капюшон, он перекидывает сумку через плечо, и открывает дверь своим экземпляром ключа, копией, сделанной с той связки, что оставил для него Гайзлер. Квартирка полнится ароматами еды - Ньютон суетится на кухне, готовя ужин, за дополнительным шумом тем более не слыша, как тихонько открывается и закрывается входная дверь, как кто-то аккуратно ставит небольшую дорожную сумку на пол в прихожей, и, невесомо ступая, проходит на кухню.

Он стоит к проходу спиной, возясь с чем-то на плите и едва слышно в шипении масла напевая что-то себе под нос. Если очень постараться, можно даже представить, что он готовит им на двоих, терпеливо дожидаясь, пока Адам соизволит вернуться с каких-то своих очередных дел. Домашняя, семейная жизнь, быт в крайне своей форме, которого у Адама никогда в жизни не было и быть не может, о котором он имеет лишь самое смутное представление, но безошибочно чувствует сейчас - это он. Это фантазия, дикая и психоделическая, совершенно нереальная, которую он вряд ли смог бы хоть сколько-нибудь поддержать и продержать - не такой он человек, к счастью ли или к сожалению, - но Адам позволяет ей звенеть в воздухе ещё несколько минут, пока не...

- Здравствуй, Ньютон.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

7

– Не, ну ты прикинь – он теперь везде за мной ходит! Охренеть просто, все время так будет, что ли?
– Брат, а ты уверен, что…
– Я его вылизанное пальто теперь везде узнаю, поверь мне!

Ньютон раздраженно отставляет обратно на полку пачку с макаронами и перехватывает телефон чуть удобнее, вдруг резко оборачиваясь, чтобы застать Моргана врасплох, если тот еще за ним идет – но Генри, судя по всему, остался ждать его снаружи.

– Пока не вижу его, короче, видимо, дежурит на улице и ждет, пока я выйду, – продолжает Ньютон, а после, услышав вздох Тендо, выпаливает: – И нет, это не мания преследования, чувак, слышишь? Я еще не совсем свихнулся, к твоему сведению…
– Да я вообще молчал! – возмущенно отзывается Чои, на что Гайзлер тут же возражает:
– Но подумал же, да? Даже не отрицай.

И Тендо может сколько угодно ему не верить и считать чокнутым – но не заметить такой явный хвост было бы самым настоящим преступлением. Хоть и было видно, что Морган пытался изо всех сил оставаться незамеченным, но Ньютон обнаружил его практически сразу, сначала, конечно, решив, что ему все это просто чудится.
Но нет.

Все то время, пока они шли от дома до ближайшего супермаркета через пару кварталов, Гайзлер несколько раз порывался резко обернуться и бросить Генри что-то вроде; «Эй, ну может уже рядом пойдем, раз такое дело?» Шпион из него, конечно, так себе.
Интересно, сколько Морган торчал на улице и выжидал его? Наверняка с самого утра, вот же делать нечего.

– Как ты думаешь, надолго его хватит или уже завтра он отвалится? – спрашивает Гайзлер у Тендо, останавливаясь напротив холодильников с газировкой.
– Ну, тут все зависит от того, насколько этот твой Морган настырный, – задумчиво тянет Тендо. – И от того, что именно он хочет выведать.
– Если бы я знал, – цыкает Ньютон языком, коротко вздыхая.

Хотя, конечно же, он знает. Скорее всего, Морган ожидал, что они с Юлием находятся в каком-то сговоре, и тот теперь регулярно тусит у него на квартире.
Но проблема в том, что они еще ни разу за все это время не пересеклись и никак не связались.

Ньютон вдруг думает о том, что, возможно, вместо колы стоит взять бутылку вина.

– Ладно, погнал я домой, – произносит Гайзлер, толкая тележку в сторону касс. – Звякну еще завтра, окей? Мне ж еще всю неделю дома тусоваться, у меня типа все еще больничный.
– Да без проблем, Ньют, – отвечает Тендо в своей привычной манере. – А если вдруг этот тип начнет жестить, звони в полицию, понял?
– Вот не знаю, насколько это теоретически поможет… Но да, ты, наверное, прав, – фыркает Ньютон.

И когда он выходит из супермаркета и направляется в сторону своего дома, то едва ли не кожей чувствует это движение за спиной – хотя, скорее всего, это уже его натянутые струной нервы начинают сдавать, Морган же, наверняка, идет на достаточном от него расстоянии.
Но это ощущение слежки настолько навязчивое, что, кажется, еще немного, и его крыша действительно унесется в далекие дали.

Есть совсем не хочется – ничего не хочется, на самом деле, но Виктор понимает, что если не займет себя сейчас хоть чем-нибудь, то собственные мысли загонят его в такие дебри, что потом придется оттуда очень и очень долго выбираться.

Паста с тунцом не то, чтобы такое уж прям замысловатое блюдо, но все равно требует некоторых усилий и изрядной доли многозадачности. Так что на некоторое время Ньютон действительно как будто бы забывает обо все на свете, пока одновременно следит за готовностью пасты и нарезкой помидоров для соуса.
Ключевая фраза – как будто бы. Потому что полностью забыть обо все просто невозможно – да и не было такого желания изначально.

Тот факт, что он совершенно не имеет представления, как именно связаться с Юлием, невозможно фрустрирует. Да еще и чертов Морган не делает ситуацию легче, а только еще больше усугубляет положение.
Может, действительно стоит свалить куда-нибудь? Залезть сейчас в интернет и купить ближайший билет на ближайший рейс в сторону какой-нибудь удаленной страны – чем дальше, тем лучше.
Но от себя и своих мыслей все равно не сбежишь – как и не сбежишь от воспоминаний прошедших месяцев. Но, на самом деле, от воспоминаний он совершенно точно не хочет сбегать – потому что, черт возьми, даже несмотря на изначальную безрадостность всего этого, Гайзлер не жалеет ни об одном дне, проведенном с Юлием.
Ему бы хотелось быть с ним и сейчас, но, учитывая обстоятельства, это пока что крайне сомнительно. Нужно для начала хотя бы избавиться от навязчивого надзора Моргана, а потом…

Голос за спиной заставляет Виктора подскочить на месте и выронить лопаточку для готовки. Правая рука рефлекторно тянется в сторону ножа, которым он только что нарезал помидоры, а затем он резко разворачивается на пятках, вытаращивая глаза – кажется, что каждое из движений занимает целую вечность, но на самом деле проходит только секунды полторы.

А после Ньютон так и замирает на месте, глядя на вошедшего во все глаза, не в силах ни пошевелиться, ни сделать глоток воздуха, потому что –

Юлий?! – полувопросительно выпаливает Гайзлер, глядя на того расширенными глазами, а после добавляет уже чуть тише: – Это реально ты…

Ему кажется, что он так бы и продолжил стоять в немом ступоре, но кастрюля за его спиной начинает истошно шипеть – и Ньютон, спохватившись, начинает в панике закручивать все конфорки.
С пару секунд Гайзлер невидящим взглядом смотрит на расплескавшуюся по всей плите воду – словно боясь сейчас обернуться и обнаружить, что Юлий оказался лишь проекцией его воспаленного воображения.

Но нет. Вот он, все так же стоит посреди его кухни – и от этого зрелища у Гайзлера в буквальном смысле все переворачивается внутри.
А еще он вдруг запоздало осознает, что все это время так и продолжает сжимать в руке нож для резки овощей.

– Ты это… Не обращай внимания, – прочистив горло, произносит, наконец Ньютон, откладывая нож в сторону. – Тут просто Морган ошивался – очевидно, следил, а что он еще мог делать. Я уже подумал, что он каким-то образом в квартиру забрался. Конечно, вряд ли бы нож сильно помог, но хотя бы что-то…

Он произносит все это на одном дыхании, а потом замолкает, обращая взгляд на Юлия и решаясь, наконец, подойти к тому ближе. Ньютон вдруг понимает, что откровенно пялится на него – и никак не может заставить себя перестать. Сейчас Юлий выглядит совсем не так, каким Виктор увидел его в самый-самый первый раз, в магазинчике Эйба – одежда на нем попроще, но оно и понятно, чтобы не привлекать излишнего внимания.
– Немного непривычно видеть тебя… Ну, не лежа, – коротко фыркнув, добавляет Гайзлер, но тут едва ли не морщится на свои же собственные слова – господи, да что ты вообще несешь?!

За все то время, что он провел в больнице, он представил в своей голове как минимум полторы тысячи (примерно) вариантов того, как именно бы они с Юлием встретились – и что именно Ньютон бы ему сказал.
И ничего из того, что он уже успел наговорить, конечно же, не входило в список. Сейчас в голове поразительно пусто – одна лишь зудящая паника и смесь из совершенно разрозненных чувств, от которых, кажется, его скоро разорвет на мелкие кусочки.
Сердце колотится так, что вот-вот проломит изнутри едва зажившие ребра.

Да к черту это все, – вполголоса произносит Гайзлер – и в следующую секунду окончательно сокращает между ним расстояние, стискивая Юлия в чуть неловких объятиях. – Я же говорил, что все получится, – с заговорщической улыбкой в голосе добавляет Ньютон, а после все же заставляет себя отстраниться. – Прости, я… Я просто очень рад тебя видеть, – чуть нервным движением взъерошив волосы на затылке, произносит Гайзлер. – И рад, что до тебя в итоге не добрались и все такое…

Я уже боялся, что ты не придешь, хочется ему добавить следом, но он вовремя себя останавливает.
Потому что ему кажется, что этого всего уже чересчур, но что-то сделать с этими переливающимися через край эмоциями он просто не в состоянии.  [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

0

8

Стоит ему произнести приветствие и фантазия рассыпается мириадами острых осколков.
Сначала Ньютон комично вздрагивает и роняет лопатку, Адам отчасти ожидал чего-то такого и потому слегка улыбается, но зло, не победно, как-то иначе. Впрочем, когда Ньютон оборачивается, он уже держит в руке длинный нож для резки, и улыбка исчезает. Всё вдруг резко встаёт на свои истинные места: он, преследователь, убийца, сталкер, вломился без спроса в чужой дом и напугал хозяина. Адам моментально трезвеет, завидев страх, панику и неуверенность в глазах Гайзлера, чётко ощущая себя в своей прежней шкуре, в прежней позиции - пару раз в самом начале Генри смотрел на него точно так же.

Проходит полторы минуты, а он всё ещё слышит звон тех осколков в резко загустевшем воздухе, в неровном голосе Ньютона и отупляющем восприятие ощущении собственной неуместности. Он здесь лишний - не принадлежит ни этому дому, ни этому городу, ни этому времени, он - реликт, невесть как доживший до третьего тысячелетия, задержавшийся на этом свете уж как-то слишком. Его здесь не ждали - да с какой бы стати (ну и что, что ему дали ключи, он ведь изначальный брелок оставил) - непонятно, чего ожидал он сам, когда всё-таки решил притащиться. Он вдруг всей кожей чувствует свою инородность. И до этого было совершенно очевидно, насколько они разные, но сейчас? Именно сейчас, стоя напротив перепуганного Ньютона в его доме, наблюдая его в его привычной среде, в окружении всех этих деталей - обжитой кухни, постеров на стенах, многочисленных самых разнообразных книг, всех этих статуэток и снежных шаров, среди фотографий и прочих безделушек, барабанов наконец - он полностью осознаёт насколько велика между ними пропасть. Тысячи лет. По каждой разбросанной по квартире детали о Ньютоне можно рассказать так много, а Адам весь здесь, в этой маленькой точке, в пустоте, свернувшейся на саму себя, словно чёрная дыра какая-нибудь. Всё, что у него есть - только это тело, даже там, в сумке, всего лишь несколько смен одежды на пару дней и принадлежности для умывания. У него нет ничего, он ничего из себя не представляет - ни имени, ни истории, ни воспоминаний, его невозможно ни потерять, ни найти, потому что его не существует вот уже десятки веков.

На плите неожиданно (на самом деле вполне ожидаемо) что-то шипит, и Гайзлер резко отворачивается, чтобы предотвратить локальную катастрофу, а потом не торопиться обернуться снова. Так и стоит, уперевшись взглядом в разлившуюся по плите воду. Адам всерьёз думает о том, чтобы уйти. Достаточно развернуться и сделать два шага. Быстрее и сподручнее было перерезать себе горло столовым ножом, но тех нет в непосредственной близости, поэтому он просто выпрямляется, чуть выставляя вперёд задранный подбородок. Он может быть и не одет сейчас как все те разы, что он общался с Генри, но на позу это совершенно не влияет. Чего именно он ждал, направляясь сюда? На что надеялся? У него не было ни вариантов, ни идей, но сейчас он совершенно точно может сказать - не этого.

Всё же наконец решив обернуться к нему, Ньютон убирает нож, бормоча что-то про Моргана.
Ну, конечно. Весь этот контраст того, как медбрат взаимодействовал с ним раньше и что происходит теперь, вполне можно объяснить. Генри со своими ручными полицейскими не слезал с Гайзлера все три недели, обыскал его дом, душу ему едва не вынул и вот теперь шагу не даёт ступить. Это если не принимать во внимание... Что если Генри всё ему рассказал? Что он мог наговорить, обвинить во всех смертных грехах, повесить на него все убийства? Ньютон, наставляющий на него нож - вряд ли он когда-нибудь забудет это зрелище.

Но ведь всё на самом деле так? Это ведь правильно, это куда более понимаемо и привычно, чем все те "нежности", прикосновения, сжатые ладони. Адам больше не смотрит на Гайзлера, уводя взгляд в сторону, придавая ему оттенок безразличия. Непривычно видеть его не лёжа, забавно, неправда ли?

В этом ли дело или в том, что Морган ему наговорил - или в том, что Ньютон за прошедшее время понял, во что себя вытянул - на самом деле без разницы. Главное - что от той лёгкости и естественности что ли, что была между ними (хоть и условно) раньше, с которой Ньютон себя с ним вёл, не осталось и тени. Теперь, когда он всё-таки вытащил Адама, как и собирался, он мнётся, теряется, нервничает и не знает, что сказать. Кухня, прежде пахнущая едой и уютом, полнится неловкостью, а от этого самого "уюта" Адама начинает ощутимо подташнивать. Даже объятия у Гайзлера неловкие, словно ненастоящие, вымученные.

Да к чёрту это все!
Что это значит?
Я просто очень рад тебя видеть
Да, я вижу..
..и все такое...

Подумать только, сейчас у него уже появилась возможность говорить, но диалоги он всё ещё ведёт с Ньютоном мысленные. Адаму не хватает чего-то фундаментального, чтобы сказать это вслух, чего-то помимо хотя бы права вести с медбратом такие диалоги. Ведь, если хорошенько подумать и быть с собой честным? Ньютон ему ничего не обещал. Кроме, может просто его вытащить и с этим - как он сам только что подметил - они справились.

Адам не отвечает на объятие, хоть ему и хотелось в первый момент - рука почти дёрнулась, почти поднялась, чтобz хоты бы похлопать Ньютона по плечу, но? Лучше не стоит, лучше не надо: это просто фантастическая по своей глубине ирония - он шёл сюда, не желая ранить Ньютона своим отсутствием, своим игнорированием, неблагодарностью, исчезновением безо всякого намёка на завершение их истории, без возможности достичь хоть какого-то катарсиса. Гайзлер производил впечатление эмоционального и несдержанного человека, Адам в каком-то смысле ждал большего всплеска, ждал, что Ньютон кинется на него с куда более явными и долгими, намеренными объятиями и, может.. может, что-то ещё. Он не хотел становиться для него вопросом, неразрешённой проблемой, идеей-фикс, которой фактически стал для него самого Генри Морган, думал, что ему придётся приводить Ньютона в чувства, придётся разочаровать его, отговаривать, пытался снова хоть немного побыть неплохим человеком. А в итоге? В итоге он стал для Ньютона проблемой, страхом, обстоятельством и всё такое.

Но его хотя бы уговаривать не надо.
Достаточно просто уйти.

- Да, я.. - голос не сразу находится и первые мгновения звучит неровно, почти срывается, но Адам просто сглатывает, не прочищая горло. - Хотел поблагодарить за всё лично, прежде чем... - "уехать", "сбежать", "исчезнуть" - он не договаривает, ведь конкретного плана у него не было, и пришёл он в конечном счёте не за этим. Вроде бы. Он делает шаг назад. - И не волнуйтесь, я заберу Генри с собой, он более не потревожит вас, как сегодня.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

9

Возможно, все должно было быть не так. Что-то не то, но Гайзлер никак не может понять, что же именно.
На самом деле, Ньютон понятия не имеет, как оно должно было бы быть – сам он за эти дни прокрутил в своей голове столько вариантов развития событий, что просто свихнуться можно.
Но, в любом случае, реальность все равно отличается – уж что-что, а это-то он мог бы выучить, за двести-то лет.

Сердце начинает колотиться еще сильнее – но уже не из-за волнения (по крайней мере, не только из-за него), а из-за все нарастающей тревоги, от которой неприятно крутит в животе.
Он так боится все испортить – но ведь не зря же говорят, что именно то, чего больше всего боишься, обычно происходит с высокой долей вероятности?

Ньютон слышал голос Юлия лишь однажды – тогда, в магазинчике Абрахама, да и то всего ничего – от силы минуты полторы. Но этот голос он тогда запомнил удивительно отчетливо – низкий и приятно-шероховатый, на контрасте с тем, какой резковатый и порой невыносимо скрипучий голос у самого Гайзлера. Двести лет прошло, а он так и не научился толком разговаривать с более или менее адекватными и хоть сколько-нибудь приятными слуху интонациями.
И потому в первые секунды Ньютон даже толком не вслушивается в то, что именно Юлий говорит, а обращает внимание на то, как именно он это делает. В конце концов, после стольких дней одностороннего общения отчасти немного странно и непривычно слушать Юлия – и Гайзлер невольно зависает на несколько мгновений, растворяясь в этом звучании.
И лишь после до него, наконец, доходит смысл слов.

Вот, что не то.

Это так странно – они столько времени провели в разговорах (хоть и говорил только Ньютон), но по-настоящему они ведут диалог только сейчас.
И потому все как-то сразу идет не так.

Чего? Куда забрать? – чуть нахмурившись, произносит на выдохе Гайзлер, потому что первая мысль, которая сразу же приходит ему в голове, это – какого черта происходит и почему это ты собрался брать с собой Моргана, а не меня?

Паника начинает еще сильнее разрастаться в груди – Ньютон невольно дергается сам в тот момент, когда Юлий вдруг делает шаг назад, и подходит к нему еще ближе

– Пожалуйста, не уходи, – чуть тише произносит Ньютон, сжимая пальцы на запястье Юлия, а после чуть смещает их, чтобы взять его ладонь в свою – почти так же, как бывало раньше. – Потому что... Если ты уйдешь сейчас, то я тебя, скорее всего, больше никогда не увижу. Ну, возможно, конечно, увижу когда-нибудь, но… Короче, я не хочу этого. Можно я попробую еще раз?

Хотя, конечно, у него есть все шансы сделать все еще хуже.
Почему-то их диалоги без диалогов действительно шли лучше – а сейчас все нарастающая паника и тревожность Ньютона ну совершенно не помогают процессу.
Возможно, стоит вообще перестать париться – и просто говорить, как есть?

– Главная херня в том, что… Говорить одному было легко в том смысле, что у меня не было никакой возможности следить за твоими реакциями – только движения глаз и все. В какой-то степени у меня была полная свобода? А у тебя особо и не было выбора – только меня слушать. Я мог только очень смутно догадываться, что именно ты думаешь обо мне, обо всем этом общении – и что в принципе у тебя происходит в голове. Чаще всего я просто додумывал? А фантазия у меня всегда была шибко бурная, – фыркнув, продолжает Ньютон, поднимая взгляд на Юлия. – И я теперь жутко боюсь, что мне придется столкнуться со стремной реальностью, в которой ты… Ну, мягко говоря, ни в чем не заинтересован? Потому что я заинтересован еще с самого первого дня, когда только тебя увидел, – выпаливает Гайзлер, уже не особо задумываясь над произнесенным. – Типа, черт, я же не вчера родился, я вполне себе имею представление о том, какого иногда мнения бывают люди от общения со мной. За двести лет более или менее смог понять, наконец, – он вдруг понимает, что начинает нервно тараторить и срываться то и дело на повышенный тон, однако ничего с этим поделать он не в силах. – Но, с другой стороны, ты же все-таки пришел, а мог и не прийти вовсе – и все не так уж и плохо? Наверное, кто-нибудь другой на твоем месте уже бы давно свалил до канадской границы или еще куда подальше… И я вполне понимаю это – мне иногда тоже очень хочется сбежать от самого себя, но проблема в том, что это немного невозможно. К сожалению.

Ньютон останавливается, потому что ему уже элементарно не хватает воздуха в легких – вдох получается каким-то рваным и неровным.
Зажмурившись – словно таким образом пытаясь хоть как-нибудь утихомирить мельтешащие в голове мысли, которых уже слишком, слишком много – Гайзлер все так же, не отпуская ладони Юлия, упирается лбом в его плечо, чувствуя, как под веками начинает щипать.

– Я сделал в жизни много херни, хватило бы на несколько жизней. Нормальных жизней, а не бесконечных, –  спустя пару секунд молчания произносит Ньютон, все так же не отлипая от Юлия, из-за чего голос его звучит чуть глухо. – Но я могу сказать точно – спасение тебя это одна из немногих вещей, которую можно назвать правильным поступком. И если бы мне предложили отмотать время назад, я бы сделал все ровно точно так же, – добавляет Гайзлер, а после все же поднимает взгляд на Юлия, глядя на того очень внимательно. – Я ни о чем не жалею. Морган может докапываться сколько ему влезет, он может в красках рассказывать, какой ты ужасный и жуткий тип… Мне плевать. Но мне совершенно точно будет не плевать, если ты сейчас просто уйдешь. Я бы мог сказать, что я вскроюсь, – с нервным смешком произносит Ньютон. – Но, да… В своей голове я уже продумал примерно миллиард вариантов того, куда бы можно было свалить. Вместе.

Да, к черту это все.
Если уж и раскрывать все карты, то сразу – а там будь что будет. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

10

Вопрос.
Зачем именно он искал Генри Моргана? И что именно собирался делать, найдя его?

Ровно в тот момент, когда он  шагает назад, Ньютон  умудряется шагнуть вперёд, и Адам внутренне вздрагивает - подобная синхронность для него что-то новое и необычное. На мгновение он утрачивает прежнюю уверенность и вглядывается в зелёные глаза Ньютона с лёгким почти-испугом, а потом уже с удивлением, вздёрнув брови, потому что медбрат обхватывает пальцами его запястье и затем скользит ниже, беря его за руку. Совсем как там, в палате, но вместе с тем и совершенно иначе - сейчас Адам чувствует его ладонь совершенно иначе и - более того - может наконец-то сжать её в ответ.

Ньютон просит ещё один шанс, и, если так подумать, по большому счёту, это будет уже третий? Адам не то чтобы считает, но это неожиданно кажется ему немного забавным. Совсем чуть-чуть.

Совершенно естественно приняв молчание за разрешение продолжать, Гайзлер собирается с силами и снова заговаривает.
Он говорит много и быстро, так быстро, что пару раз почти краснеет и едва не задыхается, а то, что он говорит...

Сама по себе эта интеракция для Адама крайне нова. Когда-то он, разумеется, общался с людьми, был интегрировал в социум и не испытывал в нём никаких трудностей. Когда-то он был составной частью чего-то подобного, когда-то катастрофически давно, и вот уже несколько сотен лет он практически не помнил, каково это. Все их встречи,всё их общение с Морганом носило совершенно иной характер, оно выглядело, звучало и ощущалось иначе. Совсем.
Морган, как минимум, не брал его за руку.
Как максимум - не упирался лбом ему в плечо.

Совершенно выбитый из колеи всем предыдущим потоком сознания, включающим, вроде бы, даже беглое упоминание возраста Ньютона, он окончательно замирает, когда это происходит, вытаращившись куда-то на электронные часы на кухонной вытяжке, всё ещё мерно гудящей на минимальном значении. С этим он определённо не знает, что делать, хотя где-то фоне какие-то застаревшие, безнадёжно заржавевшие, но всё ещё не полностью мёртвые инстинкты пытаются прокричать ему что-то о поддержке и утешении.

Но он не успевает ожить - успевает лишь приподнять свободную руку и вместе с тем перевести наконец взгляд на Ньютона, когда тот отрывается от его плеча и смотрит на него снова своими пронзительными зелёными глазищами, от одного вида которых у Адама пересыхает во рту - столько в них жизни. Двести лет. Двести лет, Адам.

Я сделал в жизни много херни, - и он морщится, а затем и вовсе зажмуривается, кода речь доходит до Генри и того, что он Гайзлеру наговорил.

Спасение тебя это одна из немногих вещей, которую можно назвать правильным поступком. Сколь же огромное число людей с ним в этом не согласится? Пожалуй, весь мир. За две тысячи лет он не просто превысил свой личный и несколько чужих лимитов "херни", он вышел далеко за вообразимые рамки и сам по себе стал шкалой злодеяния. Кем ещё можно измерить всю глубину совершаемого им непотребства, кроме него самого?

Впрочем - и об этом Генри никогда не думал ни про себя, ни вслух - не он был Джеком-Потрошителем, не он стоял на стороне фашистов, не он был устроителем всех самых ужасающих, самых массовых в истории истреблений людей. Смертные с  подобной гадостью справлялись сами с просто завидной эффективностью и энергией, достойной куда более возвышенных применений, но? Человеческая природа сама по себе всегда куда больше тяготела к убийству и уничтожению. Даже смешно на этом фоне осознавать, что Адам всё же не сверхзло, он просто... Просто принял как данность всё, что творится вокруг него вот уже две с небольшим тысячи лет - как опишешь такое?

Он смотрит на Ньютона всё ещё молча, то ли с примесью вины, то ли тоски во взгляде - ему самому не понять, слишком сложно. Ньютон - первое необычное и действительно стоящее бессмертия из всего, что ему доводилось наблюдать.

Вопрос.
Зачем он искал Генри Моргана?

Не делая попыток освободиться из хватки медбрата или отстраниться от него, Адам поднимает наконец замершую было в воздухе свободную руку и убирает со лба Ньютона пару выбившихся во время всей этой эмоциональной тирады прядей, внимательно, даже, пожалуй, слишком внимательно разглядывая каждую из них.

Вопрос.
Что он собирался делать, когда его найдёт?

Затем едва касается большим пальцем его щеки и ведёт в сторону, словно подводя черту под этими глазами.
Ньютон тёплый и живой, и он смотрит на Адама с таким отчаянием, которое, вероятно, тот сам испытывал лишь единожды в жизни, когда Эбигейл перерезала себе горло, оставляя его вновь в полной темноте совсем одного.

Зачем он искал Генри Моргана?
Чтобы это прекратилось, чтобы одиночество закончилось. У него не было чёткого плана - тогда - не было никаких ожиданий и представлений о том, а что дальше. Он просто искал.

Что он собирался делать, когда его найдёт?
Ничего. Ничего он делать не собирался. Но стоило ему наконец натолкнуться на Моргана, как всё снова пошло наперекосяк. Его личность, его профессия, его страсть к смерти, к трупам, к разгадыванию старых добрых головоломок в лучших традициях Агаты Кристи или - ещё хлеще - Артура Конан Дойля вскружили Адаму голову и нашептали на ухо пару идей. Вышло очень хорошо. Местами даже чрезмерно. Но в конечном итоге?
В конечном итоге он проиграл..?

- Двести лет? - с огромнейшим трудом он заставляет себя снова заговорить. Язык кажется чугунным, присохшим к нёбу, и наотрез отказывается ворочаться, и в сиплом голосе вновь звучит какая-то странная тоска. - Значит, ты так же молод, как Генри... - Убрав руку с лица медбрата, он осторожно кладёт её ему же на плечо. - Что он тебе рассказал? Если он не знает, что ты бессмертный, то совершенно точно не поведал тебе всей правды. Возможно.. - Адам закрывает глаза и делает глубокий вдох, затем отводя их, - ..возможно, правильным поступком всё же было бы дать им меня запереть.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

11

От этой тишины, которая повисает на кухне, почти физически становится некомфортно.
Виктор вдруг понимает, что боится – даже сильнее, чем когда претворял в жизнь весь этот план по спасению Юлия (по правде говоря, в тот момент, когда Ньютон сидел в карете скорой помощи и с минуты на минуту ждал того самого момента столкновения, он не боялся – только мандраж и адреналин разрывали изнутри на части; но нет – это не было страхом).
А сейчас Виктор боится – так сильно, что, кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Боится, что Юлий сейчас просто уйдет, так ничего и не сказав в ответ; что все это рассыплется, так и не собравшись толком в какую-то более или менее осмысленную картину.

И сейчас, глядя на Юлия – живого, стоящего на своих двоих и полностью физически функционирующего – Виктор искренне не понимает, как сам он вообще жил это последние пять лет, да и в принципе многие и многие годы до этого. Вспоминать все это – как смотреть в перевернутый бинокль. Все кажется невыносимо далеким, как будто бы случившимся с кем-то другим.
На месте Юлия мог оказаться любой абсолютно рандомный человек – но в конечном итоге они встретились именно в этом отрезке времени, именно в этом месте и именно при этих обстоятельствах.
Виктор думает о том, что словил самый настоящий джек-пот.

Но каждая дополнительная секунда молчания и тишины как будто бы расковыривает дыру в солнечном сплетении. Где-то в комнате тикают часы – обычно Виктор не замечает этого, но сейчас у него возникает неотвратимое желание разнести эти часы о стенку, только чтобы те прекратили так оглушительно-навязчиво тикать.

Но Юлий не уходит.
Он вдруг осторожно касается пальцами лба Ньютона, убирая растрепавшиеся прядки – и Гайзлеру вдруг кажется, что собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Невольно он даже задерживает дыхание, словно боясь спугнуть Юлия каким-нибудь неловким движением.
А после тот и вовсе касается пальцами его щеки, поглаживая кожу большим пальцем – и тут уже Виктор ясно чувствует, как сердце заходится в каком-то совсем уже бешеном ритме, хотя до этого казалось, что оно и так бьется на пределе своих возможностей.

Все эти прикосновения напоминают о том, как Ньютон сам касался Юлия все то время, что тот находился в вынужденной неподвижности – так же осторожно, словно бы внутренне каждую секунду спрашивая разрешения.
Тогда он и подумать не мог, что в конечном итоге все обернется вот так. И если бы Виктор сейчас не держал Юлия за руку, если бы сам Юлий не прикасался бы сейчас к нему – он бы подумал, что все это какой-то сон, обман зрения, сгенерированный его вконец поехавшим мозгом.
Виктор не помнит, когда в последний раз кто-нибудь так к нему прикасался; чтобы смотрел вот так внимательно и пронзительно, в буквальном смысл переворачивая все внутри.

Как и все дни, недели и месяцы до этого все внимание Ньютона направленно именно на эти глаза – потому что все то время лишь в них он мог отыскать хоть и односложный, но в то же время вполне определенный ответ.

Взгляд вверх – «да».
Взгляд вниз – «нет».

Сейчас кажется, что это было как минимум целую гребаную вечность назад. Со всем этим Ньютон уже потерял адекватное ощущение течения времени – какой сейчас вообще месяц?

Он так засматривается на Юлия, что даже почти вздрагивает от неожиданности, когда тот вдруг начинает говорить.
Слышать его голос все еще непривычно, но этот новый опыт общения посредством слов, а не только взглядов, Виктору очень нравится.

А потом Юлий говорит –

так же молод, как Генри.

И первое, что Ньютон хочет на это ответить, это что-то типа – ну, насчет «молод» ты слегка загнул...
(Молод.
Значит ли это, что Юлию больше лет? А если так, то насколько больше? Триста? Пятьсот? Или еще больше?
Параллельно Виктор задумывается об этом, тут же едва ли не подскакивая от порыва спросить Юлия о его возрасте – и в то же время в голову закрадываются сомнения о том, будет ли прилично спрашивать о возрасте…
)

Но упоминание Моргана заставляет нахмуриться и взглянуть на Юлия чуть осуждающе – зачем, ну зачем ты опять про него? Даже не присутствуя физически, Генри все равно продолжает бесцеремонно встревать и мешаться – и Ньютон понимает, что от него не скоро получится избавиться.
(Продолжит ли он приходить? Придет ли завтра? Будет ли ошиваться под окнами его квартиры, пытаясь что-то выяснить и разнюхать?)

И когда Юлий вдруг отводит глаза, Ньютон автоматически подается чуть ближе, склоняя голову вбок, чтобы поймать его взгляд.
– Какая разница, что он мне рассказал? Даже если это все правда, мне плевать, слышишь? Я как бы вообще не эксперт по части морали и всего такого прочего – и я не вправе судить чьи-то поступки, – произносит Гайзлер, все так же внимательно глядя на Юлия, и продолжает дальше, не дожидаясь ответа – потому что он уже начинает потихоньку закипать. – Как не вправе судить и Морган. Окей, поговорим о правильности и неправильности – ему ли вообще тут вершить правосудие, учитывая то, что он сам сотворил с тобой? Это же ведь он сделал из тебя овоща? В принципе, тут все понятно – так-то кроме него никто бы и не смог такое провернуть! Морган может и прикидывается святошей, но с ним не все так просто, как кажется.

Гайзлер замолкает на пару секунд, переводя дух, и невольно чуть сильнее сжимает ладонь Юлия в своей, заглядывая тому в глаза так же неотрывно и внимательно.

– А я бы не простил себе, если бы тебя упекли в эту лечебницу, – добавляет Ньютон чуть тише. – Морган может сколько угодно в красках рассказывать про то, какой ты хладнокровный и расчетливый убийца – свой выбор я уже сделал, и черта с два меня кто-нибудь переубедит. Серьезно, я сам вот недавно чуваку намешал такую смесь из энергетика и таблеток, после которой он откинулся прямо за рулем! И я не горжусь этим – скорее, воспринимаю, как данность. Это нужно было сделать, а иначе ничего бы не получилось, – Гайзлер пожимает плечами и чуть кривит уголок губ в невеселой улыбке. – И я бы сделал это еще раз, если бы понадобилось. Как бы ужасно это сейчас ни звучало. Так что к черту это все – и к черту Моргана. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (07-08-2019 16:48:07)

+1

12

Момент времени, вьющийся вокруг них, кажется невесомым и хрупким, наверное, поэтому - с непривычки и, возможно, какого-то непонятного страха, Адам стремится его тут же разрушить неуместным (?) комментарием. Упоминание Моргана всё ожидаемо разрушает - он чувствует это сам и спустя секунду видит в глазах Гайзлера, которыми тот упрямо следует за ним и не даёт до конца отвести взгляд, - но и избежать он его не может. В сравнении со всей его остальной жизнью, конечно, нельзя сказать, что Генри был в ней слишком долго, но всё же дольше, чем кто-либо за последние несколько веков - десятков веков, - и уж точно ни на ком он не фиксировался так прежде, никто не занимал столько места в его мыслях и планах. Никто не подбирался к нему так близко и не влиял столь существенно на его физическое состояние.

Избавить теперь от Генри будет сложно.
Во всех смыслах.

Будет ли теперь тот искать его так же тщательно и упорно, как в своё время делал Адам, если всё оставить, как есть? Или поистерит и успокоится, убаюканный совместными уверениями Эйба и детектива Мартинез? Или стоит связаться с ним каким-нибудь образом и дать понять, что всё кончено, и он может катиться ко всем чертям?

Это повод на подумать, на рассчитать, выстроить новые планы. Но это позже - не сейчас, когда Ньютон стоит напротив него и неожиданно смотрит с вызовом и осуждением.

Какая разница, что он мне рассказал?
Адам не то чтобы хмурится, но качает головой и убирает с плеча медбрата руку, а затем и выпутывает наконец вторую из его хватки и отступает чуть в сторону, не намереваясь, правда, более уходить (пока?). Просто поразительно, что у него столь ощутимый период времени получалось быть столь компетентным и приятным в общении Льюисом Фарбером, а сейчас? Но ведь в этом вся проблема, верно? Льюис это фикция, сплошная ложь, образ, из которого можно выстроить что угодно, которым можно - условно, но - творить всё, что угодно, который можно собрать во что-то целое и законченное, пусть это целое и состоит из нитей лжи. Адам же сам? Что он представляет из себя? Пустоту. У него даже имени толком не было до момента, когда то не понадобилось Генри - снова Генри, и Адам он лишь потому, что назвался так для него. Не пора ли искать новые идентификаторы? Что-то специально для Ньютона - если тот захочет...

Впрочем, тот ведь уже именует его Юлием, именем, чьё звучание каждый раз вызывает в нём смесь тоски с отвращением. Он давным давно не Юлий, но почему-то же он "назвал" тогда Гайзлеру именно это имя. Самое первое, давно утраченное, застывшее в Вечности и истории, обросшее легендами и лже-упоминаниями в массовой культуре. Может, всё же стоит выбрать новое?

Какая разница, что он мне рассказал?

- Ты противоречишь сам себе, - отвечать вслух сложнее, чем так, как он успел привыкнуть за месяцы своего паралича - в голове, - но он всё же заставляет себя сделать усилие. - Помнится, ты говорил, что у тебя море вопросов, что ты хочешь услышать всё и особенно.. особенно что же мы так не поделили с Морганом, что...

Он опирается обеими руками на спинку стула и смотрит куда-то вглубь квартиры, в сторону полки, на которой - как он помнит - должен стоять тот снежный шар с моделью космодрома. Какая ирония - или же нечто наоборот куда как естественное - что не одному Ньютону тяжелее вести диалог, а не обращаться к молчаливому собеседнику, у которого попросту нет возможности ответить или как-то иначе отреагировать. Адам вообще не особо вёл диалоги в последнее время, даже общение с Генри всегда было больше пикировкой. Он пытался сначала сделать его чем-то другим, хотя, конечно методы... Если так подумать, методы у него были просто феноменально неподходящими, маниакальными, способными напугать любого здравомыслящего человека. Кто знает (он почти думает, что знает сам), начни он с такого же преследования из тени, с таких же звонков и нападок на Ньютона, тот бы.. Может, тогда Ньютон был бы тем, кто отправил его на больничную койку безвольным растением или - если вспоминать его собственную маниакальность и страсть к электричеству - придумал бы что-то более креативное.

Он зависает так надолго, куда более значительное время, чем намеревался - это всё те самые его выпадения из реальности и жизни в состояние, к которому его тел на удивление быстро привыкло за прошедшие месяцы. Побочный эффект. Отвлекается он лишь, резко сглотнув, когда понимает, что воздуха не хватает, значит, он снова забыл, как надо дышать.

- Генри любит повторять, что он не убийца, а врач. И он действительно был врачом многие годы до того как подался в гробовщики, а затем и патологоанатомы, - вновь заговаривает Адам, чуть медленнее и тише, более хрипло, осторожно глядя в сторону медбрата. - Я понимаю, тебе не нравится говорить о нём, не то чтобы... не то чтобы мне, - он мотает головой, отодвигает стул чуть сильнее и садится на него, складывая перед собой руки на стол и глядя на них. Не то чтобы ему самому нравилось. - К сожалению, он успел стать тем самым слоном, вошедшим в поговорку, и нам просто придётся его обсудить. Его действия логичны - не можешь избавиться, не можешь убить - обезвредь. Подобное - единственный способ остановить упёртого и опасного бессмертного. А я очень опасен, жесток и беспринципен по его мнению. Впрочем, он ошибается в главном: лишение человека жизни не приносит мне удовольствия, и я не испытываю в этом потребности.

"И жену его я не убивал" хочется добавить следом, но он сдерживается. Не всё сразу. Оно не должно быть похоже на исповедь или оправдание, тем более на отчаянное, когда хочешь выпалить всё сразу, оптом, скидывая с метафорической души на осуждение публике, но это будет слишком. Для него самого прежде всего. О чём вообще этот разговор?

- Я испортил тебе вечер, - Адам вдруг смотрит на остывающую на плите недоготовленную еду и разлитую воду. Внутри медленно назревает что-то вроде тех панических атак, что мучили его всё прошедшее с воскрешения время. - Будешь пытаться спасти и закончить блюдо? Я.. я могу попробовать помочь.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

13

И в какой-то момент Юлий вдруг разрывает этот тактильный контакт, к которому Ньютон уже успел привыкнуть – и ладонь рефлекторно дергается, как будто пытаясь сжать воздух.
Юлий отходит куда-то в сторону, и на Гайзлера как будто бы разом обрушивается вся окружающая действительность – шум вытяжки, запах еды, тиканье часов в глубине квартиры. Ньютон переминается с ноги на ногу и чуть нервным движением взъерошивает волосы на затылке – а после цыкает языком и закатывает глаза, когда Юлий говорит что-то там про противоречия в его словах.

– Но это же совсем разные вещи, ну. Морган, наверняка, намеренно выставил все так, чтобы ты оказался вселенским злом. А мне не нужна его «правда», – изобразив в воздухе кавычки, произносит Ньютон. – Тем более, что чувак офигенно умеет заливать. Я хочу, чтобы ты сам мне все рассказал, – вздохнув, продолжает он, подходя чуть ближе и присаживаясь на край столешницы. – Да, мне все еще жуть как хочется обо всем тебя расспросить – ты прикинь, сколько всего у меня накопилось в голове за все это время? Я просто хочу, чтобы момент был максимально подходящий – выпытывать все с порога как-то не очень круто, – Гайзлер вдруг делает паузу, на пару секунд, обращая взгляд куда-то в сторону, а после добавляет, вновь смотря на Юлия: – Конечно, если ты сам захочешь все рассказать…

Это уж точно – вопросов у Виктора просто огромное множество, и он даже не знает, какой бы именно задал первым.

Сколько тебе лет?
Как ты впервые умер? А во второй раз?
Топ-3 любимых временных периода?
Какое твое настоящее имя?
Топ-5 самых нелюбимых способа смерти?

И это только самая малая часть – первое, что пришло в голову.
Но сейчас спрашивать об этом явно не самое подходящее время. Возможно, чуть позже? Юлий, судя по всему, уходить пока что не собирается – и Ньютон уже знает, что захочет оттянуть как можно дальше тот момент, когда тот решит его оставить.

А пока что – Генри.
И Гайзлер понимает, что иначе и не получится – по крайней мере, пока. Присутствие Моргана сейчас ощущается едва ли не на физическом уровне – слишком навязчив его образ в голове, слишком много всего он успел наворотить и в итоге оставил после себя такой след, который не очень-то уж и скоро затянется.
Затянется ли вообще?

Виктору сложно представить, что бы чувствовал он сам на месте Юлия – хотелось бы ему отомстить тому, кто сотворил с ним такое, или же в итоге он решил бы все забыть и отпустить?
Почему-то все же он склоняется к первому варианту. Возможно, отомстить не в полной мере – скорее, напомнить о себе и дать понять, что не удастся просто так перешагнуть через это все как ни в чем ни бывало и преспокойно жить дальше.
И Юлий, безусловно, прав – им придется обсудить всю эту ситуацию с Морганом.
Возможно, даже не один раз.

– Видимо, ему больше нравится работать с мертвяками, – фыркнув, произносит Ньютон, пожимая плечами. – Какое-то время мне тоже больше нравилось такое общество, но… Сейчас я все-таки предпочитаю общение с живыми людьми. Не знаю, наверное, это о чем-то говорит? Ну а что до того, какие у Моргана действия и методы… Так-то он сам, наверняка, считает, что сделал великое дело – но, с другой стороны, есть ли у него моральное право в принципе проворачивать такое? Что-то я не слышал новость о том, что Генри Моргана причислили к лику святых – или как там это все называется? И поэтому, я думаю, он ошибается не только в этом…

А Юлий, меж тем, присаживается на стол – и снова отводит глаза куда-то в сторону, пока говорит с Ньютоном.
Это тоже непривычно – раньше Гайзлер мог всегда посмотреть на Юлия и пересечься с ним взглядами, а сейчас… С другой стороны, видеть его живого и полностью функционирующего намного важнее.

– Испортил? Я тебя умоляю – Моргана ты все равно не переплюнешь. Он весь день за мной пытался следить – да и разве можно это назвать слежкой вообще? – покачав головой, фыркает Гайзлер, выдвигая стул – получается громко; ножки противно царапают кафель, невольно заставляя скривиться – и усаживается возле Юлия. – Так что ничего ты не испортил. Даже наоборот, – с улыбкой произносит Ньютон, а затем, обернувшись на секунду, чтобы взглянуть на плиту, добавляет: – Порежешь тогда помидоры для соуса, окей? Доделаем эту несчастную пасту. У меня, кажется, вино было в холодильнике… Если ты не против, конечно.

На пару секунд Гайзлер останавливается, чтобы перевести дух и чуть притормозить свой поток мыслей, который уже почти бесконтрольно вырывается наружу в виде чуть торопливых фраз.
Может, он не будет против остаться до утра? Или еще рано думать о таком?

– Ты только… Не забывай дышать, окей? А то придется постоянно вылавливать тебя из Гудзона, – фыркнув, продолжает Ньютон, а затем подается чуть ближе, осторожно накрывая своими ладонями ладони Юлия, чуть сжимая и поглаживая их. – Хотя, я представляю, насколько это непросто снова чувствовать себя живым после всего этого… С одной стороны, конечно, круто, наконец, выбраться из этого неподвижного состояния, но, с другой стороны, тело ведь не восстанавливается в полной мере. Естественно, это все еще перезапуск, ты возрождаешься и все такое – но если бы все было так просто… Все эти ощущения копятся и копятся – а потом как будто бы наваливаются на тебя во время каждого очередного воскрешения. Сложно объяснить, на самом деле… Но ты же понимаешь меня, да? – внимательно глядя на Юлия, спрашивает Ньютон. – Если бы была возможность выбрать для тебя какой-то другой способ воскрешения, чтобы тело не испытывало такой шок… Но выбирать особо не из чего было. Прости, – чуть усмехнувшись, добавляет Гайзлер. – Ты просто иногда останавливайся – и делай глубокий вдох, прям вот полной грудью, – произнеся это, Ньютон и сам делает медленный глубокий вдох через нос, все так же глядя на Юлия. – Еще, знаешь, можно медитации делать – чтобы просто минут десять глубоко дышать в ровном ритме. Со временем должно стать легче, в любом случае.  [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

14

- Работа с мёртвыми избавляет его от чувства вины и моральных дилемм, которые неизбежны в случае, когда трудишься полноценным врачом, - глухо и бесцветно произносит Адам, всё так же глядя перед собой. Легче ему пока не становится. - К тому же патологоанатомом всё ещё проще устроиться кому-то вроде нас, чьё существование в социуме сначала надо оформить, а потом поддерживать. Это такая категория людей, на которых меньше обращают внимания, надольше можно задержаться...

Эта мысль заставляет его снова взглянуть на Ньютона, на этот раз куда внимательнее и оценивающе. Разглядеть наконец его слегка вьющиеся, аккуратно уложенные волосы, лёгкую небритость, мягкие черты лица, яркие зелёные глаза, веснушки, густо рассыпанные по щекам, носу и даже лбу. По нему не скажешь, сколько именно ему лет - может с тем же успехом быть как двадцать пять, так и все тридцать с хвостиком, седины нет, усталости тоже. Он, возможно, немного нелеп, но настолько очарователен, что Адаму тяжело дышать уже просто от этого.

Ньютона невыносимо хочется поцеловать, понять раз и навсегда, наваждение ли это, или он действительно медленно, но верно вспоминает, каково это - что-то чувствовать. Что же значили все эти прикосновения, сжатые руки, странные взгляды, дни напролёт, проведённые возле его постели, все эти фразы, все эти я заинтересован еще с самого первого дня, когда только тебя увидел и вместе. И вместе с тем он.. боится? Боится, что ошибся, что интерпретировал неправильно, что сделает всё снова не так - как с Морганом - и всё это знакомство (или что это) закончится точно так же - полным крахом.

В его-то возрасте, с его-то опытом, казалось бы, чего осталось бояться, кроме полнейшего отупения - или же, вероятно, истинной смерти, будь таковая возможна от его пугио? И всё же. Выходит, ещё есть чего. Выходит, что всё человеческое в нём ещё не до конца потеряно, как бы ни был Генри уверен в обратном. Монстр и чудовище; но Ньютону не нужна эта правда, он хочет услышать самого Адама и, видимо, сделать выводы самостоятельно. Впрочем, даже это ведь никаких гарантий ему не даёт. Но и по-другому ведь никак, верно?

А пока что Гайзлер просит его порезать помидоры, и Адама - как бы смешно и жалко это ни звучало - едва ли не захлёстывает новая волна удушливой паники: неожиданно всё снова смещается в тот самый быт, с которого началась их встреча. Не глубокомысленные рассуждения о добре и зле, о плохом и хорошем, о давности и древности, а здесь и сейчас. Он сам сменил тему, но не ожидал, что эта мгновенное изменение перспективы выбьет его из колеи едва ли не до головокружения - не зря же он постоянно говорил, что уже очень давно не жил, а лишь существовал, плавая во времени и пространстве, словно киселе.

Ньютон же живёт, обеими ногами твёрдо стоит в окружающем его мире, имеет связи, нормальную квартиру с нормальными вещами, и - Адам уверен - даже если или когда ему придётся всё же сорваться с этого насиженного места и сменить дислокацию, может, имя и историю, он всё равно обустроится так же тщательно и полноценно.

Его холоднеющие руки едва ли не привычно накрывают мягкие и тёплые ладони медбрата, а ушей достигает упоминание вина. Вина! Подумать только. Гайзлер, судя по всему, едва ли не собирается устроить им романтический ужин после всего этого? И, похоже, он замечает, что в состоянии Адама не всё так гладко, как хотелось бы.

- В этом вся проблема, - снова опустив глаза и глядя теперь на их руки, негромко возражает он Ньютону, - я останавливаюсь. Совсем. Тело забывает, как дышать. Я понимаю, о чём ты говоришь... Это всё в голове - пусть тело и обновляется при каждом воскрешении, но ведь только тело, - он осторожно и очень-очень медленно переворачивает одну руку и на пробу сцепляет их пальцы, внутренне пытаясь подготовиться к любой реакции, - сознание остаётся при этом без изменений, сохраняя весь полученный опыт и нанесённый урон. Двести лет это крайне короткий путь - что сомкнуть и разомкнуть глаза, едва успевает смениться полтора поколения. Мне больше двух тысяч, Ньютон, подумай как следует, действительно ли ты захочешь распить со мной своё вино.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]corvus oculum corvi non eruit[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign][lz]Forever
Гай Юлий, 2114
Присмотрись хорошо, Генри. Так выглядит хороший человек спустя две тысячи лет.[/lz]

+1

15

Ньютон внимательно слушает Юлия, все так же продолжая сжимать его ладони, а сам в это время задумывается о том, что как же это все-таки иронично и забавно – в то время как Морган предпочитает прятаться за трупами в своей лаборатории, сам Ньютон выбрал для себя работу связанную непосредственно с живыми людьми, у всех на виду. Никуда не спрятаться и не скрыться, да и сам Гайзлер не особо-то и стремится к этому – скорее, совсем наоборот. В больнице нет человека, который не знал бы, кто такой этот слишком шумный и разговорчивый медбрат – все, начиная от уборщика и заканчивая главврачом знают Ньютона Гайзлера.
А сам Ньютон прекрасно знает, что если вдруг придется резко сорваться и уехать на другой коней земного шара, он это сделает без всяких сожалений – потому что за все эти годы привык пропадать бесследно и безвозвратно, как будто бы его и не было вовсе.
(Хотя, возможно, он все же оставит пару сувениров-пасхалок для Тендо – ну потому что это Тендо.)

В какой-то момент Гайзлер понимает, что начинает очень уж внимательно наблюдать за Юлием – а, точнее, внимательно следить за его эмоциями. Все то время, что они односторонне общались, Ньютон был лишен такой роскоши, как считывание эмоций Юлия. Максимум, что ему было доступно – это движение глаз и односложные ответы на конкретные вопросы.
Сейчас же Ньютон разглядывает каждую морщинку на лбу Юлия, когда тот время от времени хмурится; внимание каждый раз возвращается к этим невозможным скулам и очертаниям лица, которые, в отличие от ньютоновских, более заостренные и резкие – и кажется, что об них можно ненароком порезаться.
Самому же Гайзлеру ужасно хочется прикоснуться к ним.

Ньютон сам не замечает, как в какой-то момент Юлий чуть смещает ладонь так, чтобы переплести их пальцы – Виктор сначала неосознанно отвечает на этот жест и лишь потом понимает, что же сейчас произошло.
Взгляд тут же цепляется за переплетенные ладони – даже удивительно, насколько это все ощущается естественно.
Или же наоборот – неудивительно?

Юлий говорит, что это все в голове – все замуты, все блоки, все проблемы. И вытравить все эти мыслишки порой бывает очень и очень сложно, как бы ты ни старался – сколько сам Ньютон пытался так сделать в свое время.
Мимоходом он задумывается о том, что прежний Виктор Франкенштейн наверняка бы придумал, как именно растрясти (причем в прямом смысле) головной мозг так, чтобы в итоге все оказалось на своих местах, и даже лучше. В те годы наука была более отчаянной в своих методах, нацеленная на результат, идущая напролом вопреки всему. Возможные человеческие жертвы были всего лишь статистикой – до тех пор, пока в дела не вмешивалась церковь.
Но с тех пор мир сильно изменился – и едва ли сейчас можно придумать и замутить нечто подобное. Да и Ньютону не особо и хочется такое проворачивать – а тем более с Юлием.

А потом Гайзлер невольно замирает, тотчас же прерывая свой собственный ход мыслей, который вился в голове все это время параллельно тому, как они разговаривали.
Ньютон поднимает взгляд от их сплетенных ладоней и смотрит на Юлия – но уже как будто бы несколько иначе, чем до этого, потому что –

Две тысячи лет? – переспрашивает Гайзлер чуть вздергивая брови и неотрывно глядя на Юлия, а после добавляет многозначительное: – Вау.

Казалось бы – две тысячи лет это всего лишь цифра, но это не идет ни в какое сравнение с двумя сотнями лет.
Масштаб настолько грандиозный и невероятный, что мозгу нужно некоторое время, чтобы осознать это в полной мере.

– Скорее, тут нужно спросить по-другому… Будет ли тебе интересно тусоваться с тем, кто прожил в десять раз меньше? – чуть дернув уголком губ, добавляет Ньютон, а после произносит со смешком: – Ну, если честно, мне почему-то так и подумалось сначала, что ты чутка старше будешь… Я, правда, немного промахнулся с масштабами этого чутка. Но черт, чувак! – продолжает Гайзлер, чуть сильнее сжимая ладони Юлия. – Если это две тысячи лет, то… Получается, весь пласт человеческой истории  – прямо вот в этой голове. Круче всяких учебников и книг, – Ньютон медленно протягивает одну руку, чтобы осторожно коснуться пальцами скулы Юлия, а затем его виска. – Это же охренеть… Прям до мурашек.

Такое и правда не сразу получается объять и осознать – каково это прожить через столько эпох, видеть, как зарождаются и бесследно исчезают целые цивилизации, быть свидетелем стольких значимых событий в истории человечества?
Если Ньютону спустя всего двести лет временами кажется, что мозг вот-вот разорвет от количества накопленной информации (даже с учетом того, что он пытается ее складировать на печатные и цифровые носители), то что тут говорить про того, кто прожил две тысячи лет?

– Честно говоря, у меня к тебе теперь еще больше вопросов, – фыркнув, произносит Гайзлер, опуская ладонь на плечо Юлия. – Ты же как самый настоящий путешественник во времени из всех этих фантастических фильмов. Только ты действительно проживал все это… – Ньютон вдруг замолкает, все так же не отрывая внимательного взгляда, а после добавляя, уже чуть более задумчиво: – И если Юлий это твое настоящее имя, то… – произносит Гайзлер, а после вздернув брови, выпаливает: – Твою ж мать, уж не Юлий ли ты Цезарь?!

И как он только раньше не додумался? [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

16

Всего ещё два человека на всей планете, кроме него самого, слышал эту страшную цифру - две тысячи лет - сначала Генри, и вот теперь Ньютон. Адам вовсе не одержим этой цифрой и её существенностью, её важностью, как это может показаться, он вовсе не гордится ей и не пытается кичиться. Он раздавлен ей, проклят и уничтожен изнутри, просто обычно за грозным и тщательно приглаженным фасадом этого не разглядеть беглым взглядом (или же когда отвлекаешь этот взгляд всякими томными разговорчиками, или же приставленным к горлу ножом). Все трещины в нём становятся заметны лишь сильно после, со временем, если приглядеться. Сейчас же, по его собственным ощущениям, никакого фасада давно нет - с момента наступления паралича он одна сплошная трещина.

Адаму отчего-то кажется, что Ньютон испугается этой цифры.
Он натурально ждёт, что тот подскочит со стула, отдёргивая руку от своего гостя, как от огня. Самое главное - Адам бы не винил его за это. Бессмертие далеко не сразу кажется кошмаром, более того, для какой-то части обычных смертных оно до сих пор остаётся вожделенным даром - достаточно вспомнить Гитлера и его армию перепахивающих всё хотя бы относительно сверхъестественное псевдо-учёных, - за которым ведётся постоянная охота. Его собственный пугио оброс идиотскими легендами на ту же тему (хотя, в данном случае не совсем безосновательно). Никто не вдумывался в суть, никто не думал о последствиях, никто не мог представить себе эту жизнь в истинной её перспективе. В бессмертии нет ровным счётом ничего привлекательного, если у него есть подобные ограничения - ты всё же раз за разом умираешь и возрождаешься нагишом в воде - и если ты обречён коротать его один. Один ты можешь преспокойно быть первую сотню, да и вторую, может быть - всё зависит от характера и степени выдержки, но чем дальше ты будешь двигаться в глубь веков, тем больше будешь видеть вокруг себя лишь смерть, упадок и угасание, тем дальше будет твой собственный мир, тот, которому ты принадлежал, который вырастил тебя и что-то значил, но ты поймёшь, что в истории - в перспективе - всё это имело лишь ограниченный, сиюминутный смысл, начисто утраченный уже через какое-то очередное столетие.

Не вечно ничто - ни горы, ни дворцы, ни империи, ни даже представления о мире и том, что правильно, а что - нет. Вся человеческая история - лишь бессмысленная чехарда, перемалывание одного и того же, повторение и повторение, танцы по кругу, переливание из пустого в порожнее, et cetera, et cetera. И с тех времён, что имели для него первостепенное значение, исчезло почти всё - лишь один язык остался точечными вкраплениями то там, то тут, но ни величия Рима, ни его Империи, ни его лика на монетах - ничего этого нет, и Колизей почти истёрся в пыль. Адам так и не нашёл себя ни в одном другом времени, хотя поначалу пытался. Но с каждым разом, с каждым годом, с каждым потерянным человеком и изменившимся порядком он видел в этом всё меньше и меньше смысла, и окончательно он утратил прочную связь с окружающей его реальностью в 1582, когда мир стал массово отказываться от его календаря. Его... В широком и относительном смысле, конечно же.

Он знает, каково это, и потому - да - ждёт, что Ньютон испугается. Это ведь перспектива, это почти приговор - Ты здесь как минимум на две тысячи лет, и этому нет конца. Он бы испугался.
Ньютон же просто удивляется.
Нет, глубоко и впечатлённо, но всё же просто удивляется, ограничиваясь эмоциональным "вау". Он заинтригован и тут же пускается в абстрактные рассуждения. Одно слово - учёный, Адам понятия не имеет, какой именно (уж явно не Исаак Ньютон, конечно же, но сколько их было других из тех, кого он не видел и о ком ничего никогда не слышал), но уверен, что Ньютон не во все временам был обычным медбратом. Вот она, эта живость, эта жизнь, эта жажда, которую он всё ещё (пока?) не успел утолить, которой не успел приестся, которая не испытала, не познала всего и ещё стремится к чему-то. Сотрёт ли всё это однажды в порошок неумолимое время или же Ньютон Гайзлер так и останется неподвластен коррозии?

Будет ли тебе интересно тусоваться с тем, кто прожил в десять раз меньше?
Похоже, это их общая проблема, да? И каждый подходит к ней со своей стороны: Адам - как тяжкий груз, непосильная ноша и пропахшее нафталином старьё, приученное спокойно убивать, идти мимо, вышагивая по балкам на многометровой высоте (потому что ничто в мире уже не способно вызвать в нём хотя бы отблески волнения, хотя бы капельку адреналина, хотя бы тень ощущения себя живым); Ньютон - как тот, у кого нет всего этого опыта, кто ещё молод и беспечен в своём отношении к Вечности, кто не понимает всей тяжести своего (их) положения, кто собирает снежные шары и всё ещё не осознаёт, что всё это - тлен. Тайно - или, может, не очень - Адам надеется, что сидящий рядом никогда этого не осознает. Но кто может знать, верно?

У Адама нет к нему претензий, нет предпочтений, нет условий.
Генри ставил его в тупик первое время, потому что - неужели такое ещё возможно?! - у него не было опыта общения с другими бессмертными. Генри казался ему удивительным, многообещающим источником всего того, что в самом Адаме давным давно иссякло, умерло окончательно в одном из его циклов перерождения. Потом он понял на собственном горьком опыте - сама по себе возможность всё ещё набирать какой-то новый опыт спустя две тысячи лет уже удивительна и бесценна! - что, скорее всего, лишь переоценил Моргана и его склонности к самопожертвованию, оптимизму, вере в людей и ощущению важности прилагаемых им усилий. Адам знает - все, кто не умер сегодня, умрут завтра, послезавтра или через три дня, неделю, год - какая разница! Вся суета лишь оттягивает неизбежное. Все эти загадки, вся беготня, погони и аресты яйца выеденного не стоят в перспективе. Пройдёт время и одинаково истлеют и те, кто убит, и те, во имя кого Генри якобы несёт справедливость, и те, кто причинил им боль. Убийцы и жертвы в любом случае заканчивают одинаково, вопрос только в том, когда.

Будет ли тебе интересно?
Весь пласт человеческой истории - и всё же, слава Богу, не весь! Адам не уверен, что выдержал бы более двух с половиной миллионов лет - в его голове, более или менее, кусками и обрывками: не хочется и нет возможности досконально помнить вообще всё. Не то чтобы это радовало его хоть одну вшивую минуту его затянувшейся жизни, не то чтобы это помогало, а не тянуло его камнем исключительно вниз, не то чтобы Адам не желал забыть, хотя бы малую часть, хотя бы ненадолго. Ньютона же это впечатляет, воодушевляет даже, если судить по тому, как он ёрзает на стуле. И лишь прикосновение его пальцев к виску заставляет Адама смиренно молчать, а не шипеть что-то в ответ, закипая от возмущения. Их противостояние с Морганом и последующий паралич, а затем и неожиданно искренняя забота другого человека - Ньютона - изменили в нём что-то, перенаправили, раскрасили иными оттенками.

- Когда ты так просто об этом говоришь, оно кажется так просто и легко, - всё же найдя свой голос кое-как выговаривает он, всё ещё не поднимая глаза и не встречаясь с Ньютоном взглядом.

В разы проще и - что самое удивительное - интереснее. Возможно, конечно, то, о чём он никогда прежде не задумывался даже, что для кого-то другого (кого-то вроде Ньютона, учёного и исследователя он как раз-таки представляет собой интересный образец, с исторической точки зрения, а не просто как редкий экземпляр, который можно наколоть на булавку и распилить пополам в поисках механизма работы). Но уж если ничего больше, то хотя бы это?

Уж не Юлий ли он Цезарь?
Да уж, действительно. Это чертовски хороший вопрос.

Адам молчит ещё с минуты три, всё так же глядя на их руки: Гайзлер не делает попыток убрать свою и не выказывает никаких других признаков дискомфорта, он даже наоборот - сжимает в какой-то момент пальцы ещё сильнее. Это странно, очень странно и совсем немного удивительно - если Адам ещё в состоянии удивляться.

- И да, - медленно произносит он, наконец глядя прямо на Ньютона, - и нет. Юлий Цезарь был убит две тысячи пятьдесят восемь лет четыре месяца и двадцать восемь дней назад. За такое время просто невозможно остаться тем же самым человеком. Максимум - первые сто пятьдесят лет, - он замолкает на мгновение, чтобы перевести дух. - Я тот, кто родился с этим именем и кто внёс его в историю - как оказалось. Но не уверен, что от него что-то осталось с тех пор. Что же касается твоего другого вопроса... - и вот здесь, словно не выдержав, Адам снова роняет взгляд. - Это были очень одинокие две тысячи лет.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]corvus oculum corvi non eruit[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign][lz]Forever
Гай Юлий, 2114
Присмотрись хорошо, Генри. Так выглядит хороший человек спустя две тысячи лет.[/lz]

+1

17

Когда живешь на свете куда дольше среднестатистического возрастного отрезка, временами начинает казаться, что не так уж и много вещей могут тебя удивить. Нет, для того, кто в прежние времена был Виктором Франкенштейном, всегда найдется, что исследовать – такова уж неискоренимая натура ученого, от которой никуда не деться. Но все же.
В тот момент, когда Ньютон понимает, что перед ним сидит тот самый Гай Юлий Цезарь, он чувствует в солнечном сплетении смесь чистейшего восторга и удивления – потому что, черт возьми, это же просто выносит мозг!
В такое даже поверить трудно в первые секунды.

Да, это совершенно точно выносит мозг – но и в то же время заставляет все внутри сжиматься. Потому что две тысячи лет. Необъятный пласт истории человечества, берущий отсчет с самых древних времен – и один человек, которому было суждено самолично наблюдать все эти метаморфозы, происходящие с миром на протяжении всех этих лет.
Ньютон пытается представить, каково это, но понимает, что ему даже при всем желании это не удастся. Он может судить только с перспективы своих двух сотен лет – а это всего лишь десятая часть.

Тут невольно задумаешься о том, чем же можно считать бессмертие.
Можно ли называть это даром – учитывая то, что на протяжении веков ты вынужден наблюдать за тем, как умирают люди и целые империи, как история раз за разом двигается по спирали, а человечество раз за разом делает одни и те же ошибки?

– Ну, нет, я это не к тому, что… Короче, я не хотел, чтобы это звучало так, будто я тебя обесцениваю до уровня ходячего учебника по истории, вот, – помотав головой, отвечает Ньютон, глядя на Юлия. – Прости, если так прозвучало – я просто… Это реально впечатляет.

Хочется сказать «круто», но Гайзлер понимает, что этим словом не описать даже десятую часть того, что он думает по этому поводу на самом деле.
Его собственные двести лет жалко меркнут на этом фоне – кажется, что Юлия ничем и не удивить. Хотя, с другой стороны, кто знает? Даже (относительно) короткий отрезок в двести лет можно прожить кардинально по-разному.
Да и, тем более, вечность не заканчивается – только теперь можно будет коротать ее вдвоем (?).

И тут Ньютон невольно задумывается – а могли ли они в принципе пересечься в этом временном отрезке из двухсот лет?
Фантазия почти уносится куда-то далеко-далеко, заставляя задуматься на некоторое время – и он почему-то представляет Викторианскую Англию, мимолетную (но запоминающуюся) встречу на каком-нибудь приеме, а после – долгую красочную переписку, потому что оба они (по понятной причине) постоянно колесят по Европе и миру и никак не могут пересечься снова (да и опасаются этого, потому как каждый из них убежден в том, что напоролся на смертного).
А лично они встречаются только лишь спустя двести лет, когда от писем остались одни лишь смутные воспоминания

Хотя, конечно, если бы все было именно так, Юлия он бы не забыл это уж точно. Достаточно взглянуть один раз на это лицо, чтобы оно запомнилось надолго, отпечаталось в памяти.

За такое время просто невозможно остаться тем же самым человеком.

И Ньютон невольно задумывается над этими словами – если так подумать, то что осталось от того же Виктора Франкенштейна? Весь этот образ уже давно утратил свою осязаемость и реальность (если тот вообще таким был когда-либо) – остались только фантазии, щедро сдобренные романом, всевозможными киноадаптациями и спектаклями.
Но осталось ли в самом Викторе что-то от того Виктора?
Возможно ли остаться тем же, каким ты был в своей «первой» жизни?

Глядя на Моргана, можно с уверенностью сказать, что да – но нельзя сказать, что это пошло Генри на пользу. Конечно же, и его не пощадила история и научно-технический прогресс вкупе со всеми своими прелестями, но сознанием тот как будто бы остался в девятнадцатом веке.

Виктор же привык все впитывать, как губка – да и смысл идти против закономерного течения времени, не принимать все новшества прогресса и вздыхать по былым временам? Нет, вздыхать, конечно, можно – ничего в этом такого нет. Но и одновременно с этим предвзято и со скептицизмом относиться ко всевозможным современным приблудам как минимум глупо.
Поэтому нельзя сказать, что за эти двести лет Виктор как-то кардинально поменялся. Как и нельзя сказать, что он остался абсолютно тем же.
А тут – целых две тысячи лет.

Что же касается одиночества…

Некоторое время они просто молчат – потому что, а что тут еще скажешь? Одиночество и бессмертие идут неразлучным комплектом – тут даже вариантов никаких нет.
Но какие-то двести лет все равно не идут ни в какое сравнение с двумя тысячами.

Кивнув про себя каким-то своим мыслям, Ньютон на секунду сжимает ладонь Юлия чуть сильнее, поглаживая большим пальцем кожу, а после неохотно отпускает, вставая со стола и противно скрипнув ножками стула по кафелю.
– Так, я думаю, на этой ноте настало время для артиллерии потяжелее, – фыркнув, произносит Гайзлер, решительно направляясь в сторону холодильника, чтобы достать бутылку вина. – Ну, на самом деле, не артиллерия не такая уж и тяжелая – это ведь все-таки просто вино, а не абсент какой-нибудь. С другой стороны, мы же не хотим улететь с первого глотка, верно? Надеюсь, вино нормальное…

Напитка в бутылке даже больше, чем половина – кажется, Ньютон и не пил его толком, а использовал для какого-то рецепта. Достав из шкафчика два бокала, он бросает мимолетный взгляд в сторону брошенной пасты – и до нее дойдет очередь, пока что не время.
Не то, чтобы Гайзлер чувствует острую потребность в том, чтобы напиться и забыться – вовсе нет. Ну, может быть, только лишь самую малость.

– На самом деле, мне сложно судить – я могу только примерно оценивать масштабы, – поставив наполненные бокалы на стол, произносит Ньютон, усаживаясь обратно. – Ну, типа, двести лет это лишь десятая часть от двух тысяч – даже сравнивать нечего. Но если говорить именно об одиночестве, то как-то да… По части отношений не особо преуспеваешь – да и как-то нет смысла в этом? Потому что рано или поздно, но все равно наступает момент, когда нужно свалить, – дернув уголком губ, добавляет Гайзлер, делая глоток вина. С несколько секунд он глядит застывшим взглядом на бокалы, а после вновь обращает свое внимание на Юлия, осторожно протягивая свою ладонь, чтобы вновь сжать его пальцы в своих. – И я говорил абсолютно серьезно о том, что хочу свалить с тобой куда-нибудь – неважно, куда. Главное, что вдвоем, – продолжает он уже чуть тише, а после добавляет с коротким смешком: – Потому что, очевидно, моя жизнь уже никогда не будет прежней после того, как я нашел тебя. Как бы это заезженно ни звучало. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

18

Ножки стула неприятно царапают пол, когда Ньютон встаёт с места, и Адам против воли морщится, отпуская тут же его руку.
Ньютон перемещается по кухне - сначала к холодильнику, где замирает на несколько мгновений, потом к шкафчику с посудой, а затем снова возвращается к их столу, разливает добытое вино по бокалам и усаживается обратно. Движений и действий много, и они вовсе не плавные, как, скажем, у Моргана или временами у его сына, но уже и не дёрганные, не полные нервозной энергии, что ключом била из медбрата ещё парой минут назад. После первого шока всё наконец устаканилось - практически в прямом смысле - нашло какой-то баланс, и...

Эта тишина, периодически повисающая вокруг них, немного неловкая, непривычная, но всё же уже не толкающая на опрометчивые поступки и преждевременные выводы. Ньютон не пытается его выпроводить, не устраивает истерики, не разводит драму, не предъявляет претензий и уж тем более не старается выглядеть так, будто он априори стоит выше на ступени развития, когда как Адам с его мразотным поведением заслуживает место лишь в самом низу. Нет. Ньютон садится рядом. Ньютон наливает ему вино. Ньютон снова берёт его за руку. Ньютона впечатляет, кто он - или - кем он был, когда как Генри... Если тот и догадался, это имело минимальное значение для происходящего сейчас. И если Адам в основном - по большей части - с ним абсолютно согласен конкретно в этом аспекте, сейчас он всё же задумывается на мгновение, как это может восприниматься со стороны. Как звучит для другого человека фраза "Я - Цезарь", когда она не бред явно сумасшедшего, не следствие расщепления личности, а самая что ни на есть констатация факта.

Когда ты и есть Цезарь, когда ты живёшь с этим чёртову прорву лет, оно даже не становится, оно является обыденностью с самого первого дня собственного осознания. Для себя самого он прежде всего не историческая личность, не персонаж учебника и не страничка в энциклопедии, для себя он - обычное Я, просто у этого я охренеть какая история. Просто он может вспомнить то, что происходило до рождения Христа Вот уж кто точно был исключительно исторической личностью и совершенно точно простым персонажем. Выдумка одной части человечества во имя власти над другой. "Рождение Христа" и повальное распространение христианства - вот, что стало бичом, поворотным и определяющим событием в истории планеты, от которого люди не оправились до сих пор. Древнейшие оковы, сложнейшая сеть цепей, вереница ошибок. Любая слишком далеко заходящая религия такова, но христианство в особенности.

Впрочем, ему всё равно. Каждый волен обманываться так, как ему вздумается.
Он ведь и сам обманулся. Правда, в итоге, возможно, ему всё же повезло?

- Когда я нашёл наконец Моргана... - начинает было он, невидяще глядя на свой бокал, но почти сразу осекается. Опять Генри Снова, и снова, и снова. Видимо, он обречён ходить по этому кругу до тех пор, пока не распутает своё сознание до конца. Взяв бокал, Адам делает глоток и, стараясь пока не глядеть на Ньютона, продолжает. - Когда я нашёл его, то сначала об этом даже не подумал. Об этой разнице. Двести лет против двух тысяч тогда ничего не значили в моей голове. Сознание будто помутилось, стоило мне понять, что я такой не один. Что есть другой такой же, как я, и... Я потерял терпение. Расторопность. Дипломатия канула в Лету, я хотел всего и сразу, чтобы он едва ли не читал мой разум, и меня невероятно раздражало... - к этому моменту он говорит быстрее и, раззадорившись, едва не хватает от досады кулаком по столу, но вовремя останавливается, закрыв глаза, сделав неровный, рваный вдох и снова берётся за бокал. - Меня раздражало, что он не понимает. - Он замолкает на краткое мгновение и делает большой глоток вина. - Со временем, с продолжением нашего.. "общения", когда туман в голове стал потихоньку развеиваться, я осознал, что дело было не только в возрасте. Но в каком-то смысле уже было поздно, я слишком.. Слишком туго затянул узелок этой интриги. Очень не вовремя наткнулся на след пугио...

Мотнув головой - как сложно должно быть Ньютону понимать весь этот поток сознания, он ведь не знает их историю с самого начала, он наткнулся лишь на конец, развязку, и все эти вещи, все эти слова не значат для него ровным счётом ничего, лишь сбивают с толку - Адам снова оставляет бокал, чтобы зажмуриться и накрыть сверху рукой глаза, потому что их снова щипет. Ещё вот только слёз ему тут сейчас не хватало, во что его превратила вся эта чертовщина, в самом деле.

- Знаешь, как медленно и незаметно для себя сходят с ума? - кое-как совладав с голосом снова говорит он. - Ты теряешь нить. Сначала всё монотонно и сливается в мешанину настолько, что ты ищешь поводы и способы лишний раз умереть. Умереть и не вернуться. Наталкиваешься на идею, мысль, теорию. Находишь средство. Но у тебя в конце концов - несмотря на блядскую непрекращающуюся вечность - не хватает духу, и всё снова превращается в масляный ад, - Адам неизящно всхлипывает, и убирает от лица руку, смахивая по ходу выступившую влагу. - Потом ты узнаешь, что, возможно, не один, и тебе просто надо его найти, надо увидеть своими глазами. А после, когда всё оказывается фарсом, тебе уже снова надо знать.

Снова замолкнув, он думает над этим словом.
Знать.
Когда он подходил впервые к Моргану, он уже изучил его со стороны самостоятельно, задался вопросом и сделал выводы. Выводы оказались правильными лишь относительно бессмертия, но кто не ошибается, а потом... Потом он только лез дальше в петлю, буквально помешавшись на Моргане и истории его семьи. Он даже способствовал тому, чтобы тот злосчастный корабль, на котором Генри умудрился словить пулю, был наконец найден и поднят со дна.

И вот перед ним Ньютон. Тоже бессмертный. У Адама был целый месяц условной форы, пока он был полностью здоров, а Гайзлер оправлялся от последствий его спасения. И он до сих пор не знает о Ньютоне ничего, кроме вещей им самим рассказанных, кроме деталей, что условно можно было подчеркнуть из обстановки квартиры. Но это всё общие, ничего по большому счёту не значащие факты, никакой конкретики: никаких имён, никаких дат, никаких подробностей. Он даже толком не уверен, настоящее ли Ньютон носит имя.

Может, это какой-то блок. Может, ему страшно.
А может, он просто подсознательно не хочет совершать той же самой ошибки. Здесь у него есть шанс начать всё с относительного начала и чистого листа. Здесь он может дать Ньютону шанс самому вести эти отношения - Главное, что вдвоем - куда ему вздумается.

- Всё это, наверное, очень путает, - медленно выговаривает Адам и снова обхватывает пальцами бокал с остатками вина. Оно уже совсем малость ударило в голову. - Можешь задавать любые вопросы. Можешь плюнуть на всё и порежем помидоры. Я приму любой вариант и честно отвечу.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]corvus oculum corvi non eruit[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign][lz]Forever
Гай Юлий, 2114
Присмотрись хорошо, Генри. Так выглядит хороший человек спустя две тысячи лет.[/lz]

+1

19

Ньютон не знает, достаточно ли верным решением было приплести к этому разговору вино, но чем дальше заходит разговор, тем сильнее Гайзлер задумывается о том, что, возможно, стоило взять что-нибудь покрепче.
Хотя, кажется, достаточно и этого.

Непонятно, то ли вино невольно развязало Юлию язык, то ли он сам решил все выложить начистоту – по правде говоря, это не особо-то и важно. И пока тот говорит, Ньютон невольно задумывается над тем, как бы сам чувствовал себя в подобной ситуации.
Когда у тебя грузом на плечах лежат две тысячи лет, когда все эти годы ты неприкаянный шатаешься по свету, пытаясь… Что?
Вот именно.
Тут любой бы поехал кукушкой – так что винить в чем-то Юлия Виктор даже не берется. Он изначально не собирался брать на себя подобное, потому что с высоты своих всего-лишь-двухсот лет Ньютон просто не имеет на то морального права. Чудовищем он его совершенно точно не считает.

Юлий делает глоток вина, и Гайзлер сам чувствует потребность осушить свой бокал подчистую.
Он вдруг задумывается о том, как бы все обернулось, если бы Юлий изначально наткнулся на него, а не на Моргана? Все бы было совершенно иначе, ведь так?..

Ньютон чуть хмурится и делает глоток из своего бокала – на самом деле, сейчас можно бесконечно долго думать об этом, но ведь важнее то, что происходит в данный момент времени, разве нет?
Но отогнать эти мысли все равно получается с большим трудом.

Ты теряешь нить.
Ищешь поводы и способы лишний раз умереть.
Умереть и не вернуться.

У Ньютона все внутри холодеет и  натурально сжимается, а рука сама тянется к ладони Юлия, чтобы крепко ее сжать.
Он может только догадываться о том, что на самом деле сейчас чувствует сейчас Юлий – и этого, наверное, хуже всего, потому что только догадываться.
Две тысячи лет. Необъятная величина, масштабы которой даже представить сложно. Ясное дело, тут не оберешься всяких ментальных проблем. Сейчас он только и может, что сжимать ладонь Юлия и быть рядом – но, возможно, в дальнейшем у него получится приносить куда большую пользу? У них ведь будет это дальнейшее?
Уточняющие вопросы хоть и хочется задать, но Ньютон не думает, что сейчас для этого подходящее время. Ему не хочется бередить эти раны и заставлять Юлия снова и снова прокручивать все эти события.

И опять этот Морган.
Морган, Морган.
Моргана слишком много – пусть тот и не маячит сейчас перед глазами в своем лощеном пальто, но все равно создается ощущение, будто бы он перманентно тут. Еще немного и это станет невыносимым.
Но в то же время Ньютон понимает – это неизбежно. Слишком уж сильно тот наследил, слишком большой оставил отпечаток. Виктору хочется много всего узнать, много о чем спросить – в том числе и о том, что же на самом деле связывает Юлия и Моргана.
С одной стороны, Ньютон не уверен в том, что на самом деле хочет знать правду. Но, с другой стороны, какая, собственно, разница? Имеет ли это значение, если сейчас Юлий сидит здесь, с ним?
И неужели Виктор сейчас действительно ревнует?
Возможно, именно поэтому он отчасти и боится узнать правду? Скорее всего, его ревность совершенно не имеет ничего общего с реальным положением дел – но какая-никакая вероятность все-таки ведь есть?

– Да пофиг на эти помидоры, ну. Я... – начинает было Ньютон, но замолкает на полуслове, глядя на Юлия. С несколько секунд Гайзлер внимательно смотрит на него, а после, так же не отрывая взгляда, отставляет чуть в сторону свой бокал, а после так же осторожно – бокал Юлия. – Я не хочу, чтобы это выглядело как допрос какой-то или типа того… Давай, ты расскажешь, что у тебя там за хрень с Морганом, но когда сам будешь готов на все двести процентов, ладно?

Он не знает, правильным ли будет то, что он сейчас сделает – Виктор предпочитает сильно не анализировать этот момент, потому что иначе есть вероятность и вовсе передумать. А он уже все для себя решил. Можно было бы свалить все на вино, но он не выпил так много, чтобы перестать контролировать свои поступки и отвечать за них. А то, что он собирается сделать – это взвешенное, хоть и несколько импульсивное решение.
Подвинувшись на краешек своего стула, чтобы быть ближе к Юлию, Гайзлер осторожно касается пальцами его щеки. Он медлит несколько секунд, цепляясь взглядом за губы – а после уже не разменивается на ожидания, подаваясь вперед.

Поцелуй осторожный, спрашивающий разрешения, но в то же время решительный.
Ньютон уже и не помнит, каково это – одновременно ощущать жар и мурашки по всему телу, но именно это он сейчас и чувствует.
Подобного не было очень и очень давно. Чтобы накрывало вот так – оглушительно и резко. Это точно ни на что не похоже.
Редкие интрижки не в счет – с последней прошло почти полгода, а после так ничего и не было. Да и со всеми этими случайностями и подавно не ощущалось чего-то подобного.
Ему хотелось такого – хотелось именно с Юлием, но тогда он даже не мог себе позволить думать в подобном направлении. А сейчас…

Сердце стучит так сильно и часто, что, кажется, слышно на весь квартал.
Начать говорить после такого получается не сразу, а какая-то часть Виктора и вовсе хочет остаться в этом моменте на всю гребанную вечность.

– Может, ты хочешь что-нибудь у меня спросить? – отстранившись совсем чуть-чуть, вполголоса произносит Ньютон, практически выдыхая в губы Юлия и коротко поглаживая большим пальцем его щеку. – Например, какое мое настоящее имя? Конечно, Ньютон Гайзлер звучит дохрена круто, но ты, наверное, и сам уже понял, что нормального человека так не могут звать, – добавляет он, фыркнув себе под нос, а после, на секунду задумавшись, отстраняется чуть сильнее, чтобы взглянуть Юлию в глаза: – Хотя… Ты, наверное, можешь и сам попробовать отгадать?

Интересно, догадается ли он?
Но еще более интересно – как Юлий отнесется к тому, что перед ним чертов Виктор Франкенштейн? Поверит ли вообще? Сам Ньютон знатно бы прихренел на его месте.
Когда от тебя настоящего практически ничего не осталось, когда твой образ не эксплуатировал только ленивый, невольно и сам начнешь сомневаться в собственной подлинности. Хорошо, что на этот случай у него есть физически доказательства – записи, письма, дневники, которые Виктор умудрился сохранить в целости и сохранности. А иначе он точно бы однажды свихнулся.

– Это легко – если ты действительно более или менее внимательно слушал всю ту пургу, которую я временами нес, – многозначительно вздернув брови, добавляет Гайзлер. – Вот и проверим! [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

20

Ближе к концу его речи, Ньютон берёт его за руку и уже не отпускает до самого конца.
И даже после, когда они сидят с несколько мгновений в полной тишине, нарушаемой лишь звуками дома и приглушённым шумом с улицы. Пока Ньютон не посылает нафиг помидоры, вызывая у Адама сначала лёгкую улыбку, а потом резкий приступ настороженности, когда обрывает сам себя и начинает заниматься перестановкой посуды на столе.

Он убирает бокалы в сторону и говорит с какой-то странной, слегка изменившейся интонацией, отчего Адам едва не хмурится, не очень понимая, чего ему следует ожидать, и едва не отпрыгивает слегка назад, стоит медбрату подсесть ближе. Неужели?
В принципе, догадаться о намерениях Ньютона, о том, что должно произойти в следующую секунду, не сложно, просто оно всё ещё кажется Адаму в достаточной степени невероятным - после того, как началась их встреча, после испуга и испорченного ужина, после всех его слов, которых всё ещё не достаточно, потому что они не передают и половины, и даже трети всего, по сравнению с чем одно убийство одного человека может легко затеряться (не для Моргана, впрочем). Оно кажется ему невероятным, и посему он не сразу реагирует, когда оно происходит, отвечая Гайзлеру на поцелуй с ощутимой задержкой. Оно продолжает казаться невероятным в процессе тоже.

Концепция отношений - просто близких, не говоря уже о романтических - давно утратила для него наполнение, значение и смысл. В представлении Адама, основанном на многовековом опыте, ни одна связь не длится, причём не длится вообще, нет даже повода договаривать "долго". Всё, что у него было, было - как и многое другое в его не-жизни, если так подумать - очень и очень давно. Возможно, поэтому он недооценил риски самопожертвования Эбигейл, поэтому даже не предположил подобной её реакции на своё появление и поэтому так и не смог в полной мере понять его дол сих пор. Как он сказал тогда Генри? Хорошую женщину трудно найти. Но что он имел в виду? Делал комплимент её безрассудной, бессмысленной "верности"? Но ведь не сбеги, останься она с Морганом изначально, они бы даже не пересеклись в то время и в той географической точке.

Хорошую женщину трудно найти, - нет, скорее её найти невозможно.
И потом, почему именно женщину?
Просто Морган.. продукт того времени и того менталитета, когда моральные устои общества в этой части были строго определёнными. Адам же вёл свою историю из того времени, когда люди были более свободны (кто-то бы даже сейчас сказал, распущены в своих предпочтениях и взглядах). Адаму - Гаю Юлию - изначально (в некий период) было всё равно, с кем, почти всё равно, как. Но оно быстро опротивело. Утратило вкус удовольствия и приобрело оттенки тлена. Бесконечное угасание одного или нескончаемое мелькание многих породили в нём скуку, а затем и безразличие.

Вот есть люди совсем неопытные.
Есть те, кто что-то долго не практиковал и утратил сноровку, про них иногда так и говорят - "заржавел". И они ведут себя сковано, неловко, совершают глупости и странные поступки, не знают, куда деть руки, а то и всего себя.
И каково в этот момент Адаму, если его последняя практика была чуть ли не пять сотен лет назад? Если не больше.

Ньютон же в принципе моложе, Ньютон... явно знает, что делает, его перерыв, если тот вообще был, совершенно точно не был столь продолжительным. Если судить по тем репликам, что он выдавал в самом начале, о том, что видел Адама в магазинчике Эйба и думал попросить телефон, он вообще очень легко цепляется за внешности и влюбляется, и то, как он вёл себя в процессе ухода, ещё не зная о бессмертии Адама - лишнее тому подтверждение. Стоит ли ему беспокоиться из-за этого? Что Ньютон так же быстро утратит интерес, наткнувшись на кого-то другого? Но у Адама ведь есть определённое преимущество, правда?

Он не торопится открывать глаза, когда поцелуй всё же заканчивается, лишь облизывая губы и закусывая нижнюю в конце. Словно отчасти боится, что стоит ему открыть глаза, и перед ним в лучшем случае не окажется никакого Ньютона, в худшем - что он увидит потолок больничной палаты или вообще что-нибудь третье, кто знает? Но вот Ньютон подаёт голос, и Адам позволяет себе лёгкую улыбку чего-то напоминающего облегчение, а потом подаётся вперёд, чтобы упереться своим лбом в лоб Гайзлера. Это так странно.

- Мне нравится имя Ньютон, -  после небольшой паузы медленно и тихо выговаривает Адам, оглядывая медбрата чуть ли не с ног до головы, как будто видит его в первый раз, - и оно очень неплохо сочетается с фамилией Гайзлер. - Он снова замолкает на мгновение, после чего берёт Ньютона за руки и, тоже подавшись чуть ближе, укладывает их себе на колени. Он правда сначала собирался гадать, тем более, что кое-какие предположения есть. Не по конкретным именам и личностям, разумеется, это было бы совершенно невероятно с его почти полностью отсутствующим интересом к окружающей реальности.  - Тебя очень заденет, если я скажу, что мне всё равно, кем ты был? Один раз я уже совершил ошибку, погрузившись в прошлое и не придав значение настоящему, больше не хочу. Только если для тебя это важно. Мне кажется... - он снова закрывает глаза и проводит большими пальцами по тыльным сторонам ладоней Гайзлера, - ..я думаю, ты был учёным. Но не смогу сказать, каким именно.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]corvus oculum corvi non eruit[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign][lz]Forever
Гай Юлий, 2114
Присмотрись хорошо, Генри. Так выглядит хороший человек спустя две тысячи лет.[/lz]

0

21

Когда у тебя за плечами двести лет, то ты как никто другой понимаешь – жизнь это не то же самое, что обычно показывают в кино и сериалах. Она гораздо сложнее, в разы непонятнее – и даже двух сотен лет не хватит для того, чтобы разобрать все на составляющие и вывести условную формулу человеческого счастья.
Сейчас Виктору кажется, что это невозможно постичь и за две тысячи лет.

Жизнь это не кино. И Ньютон понимает – один-единственный поцелуй не сможет исправить положение, не решит все проблемы за один миг. Это в фильмах после поцелуя наступает хэппи-энд, но в жизни все может пойти по совершенно другому сценарию.
Но Виктор думает вовсе не об этом. Он вообще особо не думает, потому в такие моменты нужно просто действовать, а дальше уже неважно – пускай горит оно все синим пламенем.
Гайзлер лишь думает о том, что если он не сделает это сейчас, то раз и навсегда потеряет свой шанс. Возможно, сказано чересчур драматично, но Виктор никогда и ни в чем не признавал полумер.

Юлий молчит, и эти долгие несколько секунд Ньютон даже вздохнуть боится.
И он ожидает все, что угодно – но, в первую очередь, конечно же, самое наихудшее. Ожидает, что Юлий просто встанет и уйдет, бросив напоследок что-нибудь, что обязательно (в бессчетный раз) разобьет Гайзлеру сердце.
Но этого не происходит.

Юлий улыбается и подается ближе, упираясь своим лбом в лоб Ньютона – и в этот момент Виктор понимает, что встрескался так сильно, как никогда до этого, за все двести лет.
Сердце бьется быстро-быстро – и Ньютон на сто процентов уверен в том, что это не от вина.

И попутно он вдруг задумывается – а чувствовал бы он подобное, если бы Юлий вдруг оказался обычным смертным?
Скорее всего, нет – потому что отношения со смертными априори не подразумевают чего-то очень уж радостного, потому как в конечном итоге Ньютону бы пришлось рано или поздно разорвать эту связь. Какими бы счастливыми подобные отношения ни были, всегда присутствует этот горьковатый привкус, который и не дает насладиться происходящим в полной мере.

Но сейчас – совершенно другое дело.
И Виктор знает точно – ничего подобного он не ощущал даже во время своей первой жизни.

А потом Юлий и вовсе берет его за руки – и Ньютон едва ли не пропускает мимо ушей то, что тот говорит.
(Как же ему хотелось все то время, что он дежурил у постели Юлия, чтобы и тот имел возможность сжать ладонь Ньютона в своей.)

– Нет, я прекрасно понимаю, все окей, – спешно заверяет Гайзлер. –  Но, с другой стороны, знаешь, это ведь не та информация, которую ты раскрываешь кому попало. Даже если так подумать, то я никогда и никому не рассказывал, кто я – ну, потому что, очевидно, зачем мне вообще это кому-либо рассказывать? Все равно же никто не поверит, – произносит Ньютон, а после, чуть мотнув головой, как будто бы приводя мысли в порядок, продолжает: – Так что… Я бы хотел, эм, раскрыть тебе все карты? – фыркнув, добавляет Гайзлер. – Ну и, тем более, я уже знаю, кто ты. Кем ты был когда-то. Короче говоря, нужно, чтобы все было по-честному! Я правда хочу этого – а не потому, что ты был вынужден мне рассказать, и теперь типа мне некуда деваться. Вовсе нет.

Он вдруг замолкает, с несколько секунд просто глядя на Юлия – и внезапно понимает, что совершенно не знает, как же это все преподнести.

– Честно говоря, я не представлялся так уже лет сто, если не больше, – чуть поерзав на стуле, произносит Ньютон, сжимая ладони Юлия. – Да и, учитывая то, какое это имя неоднозначное сейчас… В общем, меня зовут Виктор Франкенштейн. Или, наверное, лучше сказать «звали»? Это вот то же самое, о чем ты и говорил – разве можно остаться тем же самым человеком, пусть и в моем случае прошло всего двести лет? – Гайзлер пожимает плечами и опускает взгляд на их с Юлием руки. – Что осталось от того Виктора Франкенштейна? Очевидно, что почти ничего – и всю правду знаю только я. Эту историю уже так переврали за двести лет, просто до неузнаваемости. И уже все уверены в том, что такого человека не существовало в принципе, и это только плод воспаленной фантазии дурацкой Мэри Шелли… Но насчет ученого ты таки оказался прав, – улыбнувшись уголком губ, добавляет Ньютон. – Было время, чтобы получить шесть докторских, между прочим! В основном, конечно, это химия и биология – ну и всякие смежные дисциплины.

И неважно, что все эти докторские значатся под шестью разными именами.
Да, в какой-то момент это превратилось в некое соревнование с самим собой – да и у Виктора было явное преимущество в виде неограниченного времени.

– А имя Ньютон Гайзлер мне и самому нравится. Правда, скоро уже нужно будет его менять, потому что я слишком долго им пользуюсь. Но это все потому, что оно реально классное! – со смешком произносит Виктор, а после замолкает на пару секунд, внимательно глядя на Юлия: – А, кстати, ты… Ты не против, что я называю тебя Юлий? А то не хотелось бы лишний раз триггерить и все такое… Так-то мне это имя очень нравится – но вдруг ты хочешь, чтобы я называл тебя как-то по-другому. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

0

22

Всё равно - не значит, что ему абсолютно безразлично, не значит, что он станет отказываться от этой информации, если та сама прыгнет ему в руки, не будет отпихиваться от неё, затыкая уши. Это значит лишь то, что он не станет скрупулёзно потрошить все доступные и не слишком архивы, находить даты, людей, вещи и всё прочее, лишь бы вызвать у Ньютона очередной приступ... чего? Реакции. Наверное, именно реакции - любой - он добивался от Генри всё то время, начав их знакомство с многозначительной пометки на газете.

Q.E.D. - вот, что он написал ему, с чего началась та их игра.
К моменту их своеобразной встречи Адам снова дошёл до ручки, растеряв тот заряд и нервозность, что придало ему одно лишь известие о том, что где-то в стране есть ещё один такой же, как он. Жизнь снова стала монотонной и безынтересной, начисто лишённой красок, а потому он и вообразил - ошибочно - что для Генри Моргана она тоже похожа на что-то вязкое и безвкусное, требующее огонька, интриги, игры, трепета, который бы не оставил скуке шанса.

С Ньютоном всё не так.
Ньютон ему улыбается, Ньютон держит его за руку, глаза Ньютона светятся невероятным огнём, и если он сам захочет поведать тайну своего происхождения, Адам с радостью выслушает. В конце концов, для Ньютона всё это должно быть ещё очень и очень свежо.

И, видимо, так и есть, если судить по тому, как тот тараторит и словно бы смущается. Снова нервничает так, что речь ускоряется, практически сливаясь в единый поток и заставляя Адама чуть нахмуриться. Когда же он наконец слышит имя, он открывает было рот, чтобы практически на автомате спросить "Как в той самой книге?", но так и не произносит ни слова, лишь захлопывает снова и чуть склоняет голову в сторону, продолжая наблюдать за человеком перед собой так, будто видит его впервые. Отчасти так и есть. И потому он пересматривает многие вещи, переоценивает, дольше задерживается на завивающихся кверху локонах, на усыпанных веснушками - как он их раньше не замечал? - руках и щеках, на том, как Ньютон - Виктор - морщит нос, когда смущается.

Виктор Франкенштейн.
Оно, разумеется, моментально ощущается невероятным, но они тут все бессмертные, между прочим, и, если вдаваться в подробности и быть очень дотошным, то он сам - Гай Юлий Цезарь, великий римский император, полководец, писатель, консул, диктатор, понтифик. Его именем был назвал календарь, месяц и чёрт знает, что ещё. Салат только не имеет к нему никакого отношения, а вот "цезарь" стало официальным титулом правителей, уйдя потом к славянам и германцам. Так что он - тоже личность вполне себе мифическая, может, даже больше, чем герой "исключительно" литературного произведения, которое вполне могло - и, судя по всему, было - фиксацией чего-то действительно произошедшего. Ну, или отчасти.

Ему, разумеется, хочется спросить, а был ли монстр? Было ли создание живого из неживого, было ли хоть что-то из того, что ему приписывает книга, Адам никогда её не читал до того момента, как Ньютон принёс её в тот день в палату, и не смотрел ни единого фильма, но помнит те отрывки, что ему были зачитаны. Помнит основной лейтмотив, вложенный автором - стремление к познанию, не ограниченному этическими соображениями и неизбежно наступающие последствия, и на краткое мгновение вспоминает свой страх. А очнувшись, почти сразу осознаёт всю горькую иронию.

И Гайзлер говорит переврали, всё переврали до неузнаваемости, и теперь ему очень хочется знать правду - если та всё ещё имеет для Ньютона значение.

Виктор Франкенштейн.
Как ни странно, как ни дико, но это многое объясняет, и он так и говорит Ньютону, продолжая разглядывать внимательно и беззастенчиво: шесть докторских, и это явно не предел, правда же? Эта периодически возникающая словно бы ниоткуда маниакальность...

- Электричество, - негромко произносит Адам как будто бы самому себе под нос, - ты хотел воздействовать на мои мышцы электричеством.

И он улыбается, на этот раз понимающе и уже почти не боясь стать подопытным кроликом на столе Ньютона под милостью его скальпеля и натренированных профессиональных рук. Но всё же страх не уходит окончательно. Учёные. И познание, не скованное этическими соображениями, куда страшнее "обычного психопата", которым является он. Даже если Генри когда-то и казалось, что Адам пытается играть в Бога, ни одному из них всё равно не дотянуться до того уровня игры, который доступен Учёным, поистине самым опасным существам среди людей. Что осталось от того Виктора?

- Мне нравится имя Виктор, - говорит он, чтобы отвлечь самого себя. К тому же, это чистая правда. - Оно очень тебе идёт. Я могу называть тебя так, если тебе хочется... Что же до моего именования, - отведя глаза в сторону, он снова задумывается над этим. В конце концов, когда ты один, концепция имени не имеет никакого особого значения. А потом ты вдруг становишься Адамом для всех и вся - Генри ведь явно забыл, что это не его настоящее имя. - Я пока не осознал. Но ты можешь меня звать так, как тебе будет более удобно. Из моих последних официальных псевдонимов было ещё Льюис Фарбер, ты можешь попробовать поискать его в сети... Даже немного интересно, осталось ли от него ещё хоть что-то.

Что осталось от них ото всех?
Впрочем, Адам не знал того Виктора, но он видит перед собой этого, и - чёрт бы всё побрал - подаётся вперёд, обхватывая его лицо обеими ладонями и снова целует, уже более настойчиво и почти жадно, глубоко вдыхая его веснушки.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]corvus oculum corvi non eruit[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign][lz]Forever
Гай Юлий, 2114
Присмотрись хорошо, Генри. Так выглядит хороший человек спустя две тысячи лет.[/lz]

+1


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Sechs . Der Post-Moderne Prometheus