пост недели Arthas Menethil Артас двигался в выбранном им направлении – медленно, но верно. Все те, кто ранее служил ему, все те, кто пали вместе с ним – они были его первостепенной целью. Без союзников даже он ничего не значит теперь, когда уже не обладает той силой. Любой встречный герой посчитает за великое достижение ещё разок отправить в тёмные земли того, кто когда-то причинил этому миру столько боли.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #147vk-timeрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Sechs . Ewigkeit


Künstliche Welten : Teil Sechs . Ewigkeit

Сообщений 1 страница 30 из 61

1

ИСКУССТВЕННЫЕ МИРЫ : ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ . ВЕЧНОСТЬ
FOREVER ISN'T FOR EVERYONE
IS FOREVER FOR YOU?

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

http://funkyimg.com/i/2REVj.png


// so have you got the guts?
been wondering if your heart's still open
and if so I wanna know what time it shuts //

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Adam x Victor

New York, 2013

АННОТАЦИЯ

Возможно, в какой-то момент вечная жизнь действительно становится самым настоящий проклятьем. Особенно когда за все это бесконечное время ты уже успел повидать в сотни и в тысячи раз больше, чем любой человек на планете. Особенно когда тебе приходилось умирать бесчисленное количество раз самыми разнообразными способами.
Особенно когда ты прикован к больничной койке без всякой возможности пошевелить хотя бы кончиком пальца и попытаться в очередной раз нажать на Reset.
Но что, если найдется тот, кто нажмет на эту кнопку за тебя?
+++
И пусть между вами пропасть в почти две тысячи лет - вы все равно похожи.
Вы оба на «ты» как с жизнью, так и со смертью.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

[nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (25-02-2019 22:28:20)

+1

2

http://funkyimg.com/i/2RKmT.gif
Don't worry. We'll find a way out of this.
We've got eternity together.



В ретроспективе... наверное, это стечение обстоятельств можно считать удачным.
Он, как и Генри Морган ранее, за более чем две тысячи лет совершил что-то впервые: облажался настолько капитально и вопиюще, что оказался на больничной койке [снова], но на этот раз парализованным настолько, что не может даже моргнуть. Не может даже дышать, и поэтому у него изо рта крайне нелицеприятно торчит широкая трубка искусственной вентиляции лёгких, а ещё одна поменьше помогает отсасывать беспрестанно выделяющуюся в таком положении слюну. Это отвратительно. Быть столь беспомощным, что из всего тела могут шевелиться только глаза - отвратительно само по себе, он не привык...

Синдром деэфферентации.
Генри бы понял и так, но для упрощения - судя по его лицу, он совершенно с этим понятием не знаком? Я снова дал тебе что-то новое, Генри.. неблагодарная ты тварь. - врач именует его состояние синдромом "запертого человека". Кто-то - возможно - назвал бы это решение их с Морганом дилеммы элегантным. Ни посадить, ни убить Генри его не может - и не только из-за своих ярых, якобы, принципов - остаётся... что-то вроде этого. Бесконечное пребывание на самой грани между опостылевшей жизнью, которую он в самый ответственный момент оказался не готов потерять, и смертью, которая могла бы всё перезапустить с какого-то изощрённого начала. Кома была бы идеальным вариантом, но просто так в неё не вогнать, Генри хватило только.. только вот на это, и он бы улыбнулся, он бы рассмеялся в голос, в его бы глазах плясало злорадство, потому что Генри, дорогой обожаемый Генри, нежный и ранимый, такой упрямый в своих попытках держаться за свою человечность, за мораль и "положительные качества"... Генри Морган оказался не чужд жестокости, потому что, если вы на секундочку задумаетесь, что всё это означает, увидите его улыбку в момент, когда доктор озвучивает безысходность положения Джона Доу, возможно, против собственной воли и желания, вы поймёте, что иначе как жестокостью это не назвать.

Неужели он всё же превратил Генри в своё подобие?
И понадобилось даже меньше сотни лет.

Сложно понять, он недооценил или переоценил Генри?
Вся история с ним не задалась с самого начала. Совершенно идиотская авария - чёртовы смертные и их чёртова жажда самоубийства, если бы они хотя бы понимали, чего хотят - идиотская медсестра, страстно желающая его спасти и тем самым обречь на длительное, возможно, не полное восстановление, когда достаточно всего лишь.. О, это выражение лица. Он слишком долго ..был один, господи, как же пошло. Но это давно не одиночество - слишком глубоко пустило корни, слишком отвердело, слишком фундаментальным оно стало, единственной константой в беспрестанно изменяющемся мире - это даже не уединение, глубоко проникшее в его кровь и кости. Через две тысячи лет это что-то столь экзистенциальное, что даже у него, лично знавшего не одного великого философа, слов и описаний для этого нет. Говорят, шрам пролегает глубоко, так вот в его случае шрам стал им, пожалуй, этим всё сказано.

И вот эта глупая женщина. Вместе с его привычками требовать, брать, угрожать - люди в конечном итоге понимают только угрозы, но, к сожалению, не все адекватно и правильно на них реагируют - ему всё равно, ему не важны детали, он должен знать, она не понимает - боже - она не сможет понять, а он так задыхается внутри, что не сможет объяснить, он просто должен, ну пожалуйста, сейчас. Глупая смертная Эбигейл думает, что он собирается навредить Генри - да что, чёрт возьми, я могу с ним сделать? убить? - и поэтому совершает одну глупость за другой. Ему всё равно, он выживет, женщина! он даже его найдёт! Зачем оттягивать неизбежное?

Генри считает, что он убил Эбигейл, но если подумать? Если быть до конца с собой честным?
Он не знает - уже не помнит, что такое любовь. Помимо боли, утраты, пустоты - он тоже всего лишь человек и в самом начале своего нового пути он ошибался, позволял, был слаб. Конец у этих ошибок всегда один и тот же. И с каждым следующим разом поток лет кажется всё более и более быстрым. Ты не успеваешь моргнуть и рука, которую ты только что сжимал, уже холодная.

В каком-то смысле Эбигейл всегда была мертва. Генри мог только наслаждаться кратким мигом и сделать его столь же приятным и прекрасным для неё, пока ещё может. Но она сбежала. Какое странное у людей представление о любви. Он явно не знает, что это.

Выходка Эбигейл стоит ему около тридцати лет. Что они для него? Моргнул и нету, поэтому он искал Моргана так долго - некуда было теперь торопиться, теперь, когда он знал - и боялся, действительно боялся найти себе подобного. Или, что куда более вероятно, на самом деле никого не найти.

[indent]Ты всегда будешь один.

Проклятая глупая женщина.
Что ты знаешь об одиночестве.
Что ты знаешь.
Что.

Угроза не означает окончательно сформированное намерение - этого ли ему не знать. Он мог перерезать всех в этом доме и не моргнуть даже глазом, мог, но не собирался. У него есть понимание, есть границы, есть... Цель. Нет постоянного компульсивного желания лить кровь реками. Генри был так уверен, что он был среди фашистов, чёртов слепец. Чёртовы стереотипы. Когда он шёл в тот дом, он не собирался никого убивать, он просто не умел - разучился - просить помощи "правильно", так, как привык весь остальной смертный мир. Ошибка на ошибке, изменчивая и нестабильная природа людей, гиперопека и - чего уж хитрить перед самим собой и кривить душой - абсолютная потеря коммуникационных навыков.  И вот результат.

Сначала он заигрался и передавил на Генри. Тот оказался сопливым слабаком и после неудачной встречи с подставным бессмертным ушёл в депрессию, самую, мать его, настоящую депрессию с психозом почти на месяц. Поразительно. Потом он был вынужден извиняться - кто извиняется за такое? Кто извиняется? Как ..как это принято делать?

В ретроспективе.
Всё это было ошибкой. Поиск, надежда - слово, звучание и даже написание которого он давно забыл - эксперимент.
Единственный существенный вывод, с которым он пока не знает, как жить - какова ирония - и работать, это осознание. До попадания к фашистам он ревностно хранил пугио. До истории с Генри рьяно искал его. Он был уверен, и он жаждал этого, но в то же время? Только держа в руках оба орудия - кремниевый пистолет Моргана и свой кинжал, - он понял, что боится. Боится, чёрт возьми, того, что может ждать за одним последним поворотом.

Логично ведь испробовать его теорию на ком-то другом?
Что-то внутри у него улыбается, но ни один мускул ему не подвластен. Только глаза. Глаза, над которыми он не может сомкнуть веки. Медсестра трижды в день закапывает ему их, а на ночь насильно закрывает, чтобы снова открыть с утра. Понимаешь ли ты сам, что ты сотворил, Генри?

Дважды пленник собственного тела, он всего лишь хотел перестать быть один. Но - точно так же, как с его смертью две тысячи пятьдесят семь лет назад, - с его слишком затянувшейся и давно сломанной жизнью что-то пошло не так. И теперь он заперт в тюрьме из плоти и не может даже вздохнуть, не может даже кричать, не может.


Когда-то я был другим. - Узри, что две тысячи лет могут сделать с хорошим человеком. - Ты ещё слишком молод, Генри.

Легко осуждать сейчас, лицемерно ставя себя выше на ступенях выдуманной системы ценностей. Легко, когда ты толком не терял и не терялся, когда твой экзистенциальный кризис не затягивался на сотни лет. Когда ты всё ещё в состоянии сохранить хотя бы собственное имя, не говоря уже о частичках своего изначального сознания. За двести лет мир не слишком поменялся, за две тысячи исчезли целые нации, исчезли страны и государства, идеологии и языки, планета преобразилась до неузнаваемости. А ты никому не можешь об этом рассказать.

Горизонтальное движение его глаз сохранилось - говорят, чаще всего остаётся только вертикальное. Но они устают быстро, и кожа вокруг краснеет, они сохнут и горят. Это феноменально, что ему так быстро и безошибочно поставили диагноз, не спутав с полноценной комой, процент подобных исходов крайне мал. Ему повезло. И не повезло одновременно. У него снова нет цели, нет имени, и нет надежды вырваться, освободиться, избавиться.

Небольшой видимый ему участок комнаты плывёт перед глазами и размывается, и, кажется - но, вероятно, только кажется - по виску вниз стекает что-то влажное.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-07-2019 15:56:58)

+1

3

В какой-то момент все стало именно так. 8:30, Бруклин, переполненная электричка. Поезд дергается слишком резко, и он едва успевает уцепиться за поручень. В подкладке кармана опять образовалась дырка, на том же самом месте – туда опять будет проваливаться мелочь, пока он, наконец, не решит залатать эту прореху.
Он предпочитает помнить все эти моменты, время от времени фиксировать те где-то у себя в подсознании – это получается уже на автомате. А особенно те моменты, когда жизнь в очередной раз поворачивается на сто восемьдесят градусов – потому что, кто еще будет помнить, если не он?
Раньше он вел дневники и заметки – а когда тех стало слишком уж много, начал записывать на диктофон, который практически все время носит с собой – слава техническому прогрессу, а иначе он бы точно окопался в бесконечных записях.

Если так подумать, то в рамках существования всего человечества двести лет это не так уж и много. Ничтожно мало, если брать пласты времени, насчитывающие сотни тысяч лет. Для того чтобы достичь уровня homo sapiens человечеству понадобилось в десятки раз больше времени – в сравнении с этим двести лет это еще меньше, чем сотая доля секунды.
В общечеловеческом же смысле все несколько сложнее.

Виктор уже давно перестал думать над тем, чем же в его конкретном случае можно считать бессмертие – даром или же проклятием. Он в принципе никогда не делил мир на белое и черное, потому что мир – к сожалению или же к счастью? – не настолько прост и полярен, не настолько элементарен в описании и в определениях, а когда у тебя на плечах лежит груз в виде пары сотен лет, ты начинаешь измерять мир немного иными категориями.
Нет абсолютно черного и абсолютно белого – скорее, мир больше походит на калейдоскоп, в случае Виктора так точно. Сотни разноцветных граней – стоит только чуть повернуть, и вся картинка принимает уже совершенно иные очертания и цвета. Вектор ценностей неминуемо сдвигается с привычных координат, когда вдруг оказывается, что в запасе у тебя есть как минимум целая вечность – и это даже не преувеличение.

Бессмертие как выгодное преимущество.
Бессмертие как неотвратимая неизбежность.

Он прошел все эти стадии еще до того, как классификация Кюблер-Росс вообще была создана. Только в его случае смиряться пришлось не со смертью, а с жизнью.
Смириться с тем, что все уже не будет так, как прежде. Смириться с тем, что теперь одиночество будет не просто плестись по пятам – оно в буквальном смысле вплетется в самое естество и поселится где-то глубоко-глубоко.
Хотя, с другой стороны, разве так было не всегда?

Всегда один против консервативного общества, бросающий всему этому миру в лицо слишком прогрессивные и смелые для того периода идеи. Хотя, начни он что-нибудь такое сейчас, его бы, скорее всего, точно так же не поняли, осудили, подняли на метафорические вилы – по крайней мере, в этом плане есть хоть какой-то прогресс, мир стал более или менее гуманным. В какой-то степени. Сама по себе человеческая суть едва ли так же значительно изменилась, как окружающие декорации – ему все же есть, с чем сравнивать.
Большинство считает его почти мифическим персонажем одного околовикторианского романа – и если он станет рассказывать кому-то свою историю (на самом деле, несколько отличающуюся от того, что написано в книжке – авторы, как обычно все переврали на свой лад), то его, скорее всего… Хотя, проблема в том, что его даже не посчитают чокнутым – всего лишь посмеются и подумают, что у парня просто какие-то свои дурацкие шутки.

В нынешних реалиях имя Виктора Франкенштейна уже стало нарицательным. Часто и имени нет – просто Франкенштейн. И под этим в большинстве случаев подразумевают вовсе не создателя, а его творение – нескладное, несовершенное, слишком прогрессивное для того времени – да и в принципе выходящее за рамки времени как такового. Творение заведомо провальное. Однако Виктор убежден – если бы ему выдался шанс вернуться и все исправить, он бы сделал все абсолютно так же, ничего не меняя. Оно, черт возьми, того стоило.
Он знает, какие совершил ошибки, и знает сейчас, как бы можно было их исправить – для рефлексии у него в буквальном смысле было все время мира – но, в то же время, он совершенно ни о чем не жалеет. Какой в этом смысл, если в конечном итоге ему выпал самый настоящий второй шанс? Целая бесконечность вторых шансов, если быть точным.

Но умирать все равно… Нет, не страшно, но что-то около того.
Однако в первый раз действительно было страшно. Было страшно, когда его в полубессознательном состоянии швырнули в Женевское озеро, предварительно привязав к ногам камни. В тот момент сознание вернулось к нему удивительно быстро – Виктор помнит каждую секунду, пока он тщетно пытался выпутаться, умом понимая, что ничерта у него не выйдет, но настойчивый инстинкт самосохранения до последнего не давал ему сдаваться, а потом –

А потом каким-то образом он все же выплыл на поверхность, захлебываясь от воды, голый и совершенно не соображающий, какого черта происходит – и почему это он выплыл близ Монтрё, за сотню километров от Женевы, откуда минимум два дня езды?
Виктор помнил, как умирал – помнил горящие легкие, помнил, как свело судорогой конечности, помнил эту краткую секунду, яркую вспышку на периферии постепенно затухающего зрения.
А после этого все как будто бы… перезапустилось?

Ему понадобилось время, чтобы осознать все это. Чтобы убедиться в том, что он не поехал крышей.

А где-то через полгода, уже под совершенно другим именем обосновавшись в Австрии и находясь на стадии торгов, он решился на эксперимент – пальнул себе в висок из револьвера.
Спустя секунды три после ослепляющей вспышки боли, прошившей все тело, он уже плескался в Рейне.

Сейчас Виктора Франкенштейна уже нет – разве что, только в его собственных воспоминаниях и бесконечных записях от руки и на диктофон. Вместо него – десятки других имен, которые варьируются время от времени. Для каждого имени своя история – это почти то же самое, что иметь диссоциативное расстройство идентичности, только лишь с той разницей, что все эти личности никоим образом не конфликтуют.

Последние несколько лет эта личность – Ньютон Гайзлер, медбрат в госпитале Беллвью. Совершенно обычная жизнь в совершенно обычном Бруклине – но в данный период времени это именно то, что нужно. И пусть Нью-Йорк никогда не сравнится с более родной и привычной Европой, но в Большом Яблоке проще всего затеряться в толпе. Или же просто у прежнего Виктора поразительное умение приспосабливаться к окружающим обстоятельствам – какой бы год сейчас ни был на календаре.

И самое главное – он знает, что не один такой. Не один такой неубиваемый – как бы ему ни хотелось считать себя таким особенным. Не один такой неубиваемый в чертовом Нью-Йорке – кто бы мог подумать вообще?

Генри Морган. Они пересекались несколько раз, когда Ньютон приходил поболтать с Эйбом, с которым они знакомы уже где-то полгода – со времен турнира по маджонгу, где Гайзлер оказался совершенно случайно (перепутал даты – изначально собирался на фестиваль кофе).
А потом видел еще раз – когда тот выплывал из Гудзона. Посреди ночи. Голый. В середине ноября. Что-то напоминает, да?

Но пусть они и страдают одним и тем же бессмертием – казалось бы, разве не должны они держаться вместе? – но с Морганом они слишком разные. Тот ковыряется в трупах, как будто бы преследует смерть, пытается поймать ту за хвост – только вот, зачем? Ньютон же предпочитает вытаскивать людей с того света – по крайней мере, в этом он видит хоть какой-то смысл.
Есть два варианта – либо всю вечность страдать и искать первопричины своего «проклятия», либо смириться и просто по максимуму извлекать выгоду из собственного положения. Вряд ли что-то можно с этим сделать, а если и можно, то Ньютон предпочитает не знать об этом способе. Его все устраивает и так – за это время он достиг максимальной стадии принятия. Хотя, возможно, двухсот лет слишком мало для того, чтобы принять свое положение окончательно и бесповоротно – и кризис среднего возраста еще только впереди.
В любом случае, они бы никогда не смогли сконтачиться с Генри Морганом – ни в этой жизни, ни в какой бы то ни было еще. Поэтому Ньютон даже не пытается.



– Постойте, док, как вы сказали? Деэфферентация?

В его практике подобное – впервые. Ньютон читал о подобном синдроме – жуткая шутка, не кома, а что-то около того, с одним только отличием – ты полностью осознаешь, в какую задницу попал. Иными словами – абсолютный паралич при полной сохранности сознания и чувствительности. Просто жесть.

– А чем вызвано? Кровоизлияние в мозг? Полиомиелит? Синдром Гийена-Барре? – пролистывая планшет с анамнезом больного, продолжает Гайзлер – и едва успевает затормозить в тот момент, когда доктор Лайткэп, наконец, резко останавливается и оборачивается, глядя на него из-за своих очков в тонкой оправе, зловеще поблескивающей в свете больничных ламп.

– Гайзлер, все есть здесь, – коротко стукнув кончиком ручки по планшету, чеканит она, все так же сверлящее глядя на Ньютона. – Твое дело это все изучить и действовать, как и обычно, все понятно?

– Ну, как бы да, но… Черт, док, у него даже имени нет? Как это вообще? И какое лечение? – произносит Гайзлер, неосознанно повышая голос и тем самым привлекая внимание девушек у стойки регистратуры.
– А тебе так уж нужно его имя? Тебе ли не знать, что подобный синдром не поддается никакому лечению, – вздернув брови, фыркает Лайткэп, скрещивая руки на груди. – И вообще, Гайзлер, как-то уж слишком много вопросов для медбрата, не находишь?
– Ну, просто… – шурша листами, отзывается Ньютон, но на этот раз его обрывают еще более резко, чем до этого:
– Работай с тем, что есть – если что-то не указано, значит, так и должно быть, ясно? Делай свое дело и вопросов не задавай, – тряхнув коротко подстриженным каре, произносит Кэйтлин чуть более низким голосом, кивая напоследок и разворачиваясь на каблуках, а затем быстро вышагивая по коридору.

Оке-е-ей, только это реально очень странно, – отвечает Гайзлер в спину удаляющейся Лайткэп и направляется в противоположную сторону к нужной палате.

Это все действительно странно. Нет, доктор Лайткэп всегда ведет себя так, будто бы в любую секунду отчитает тебя за что-нибудь – неважно, за что. В ее присутствии всегда ощущаешь дополнительный флер напряжения, это дело привычное.
Странность в этом безымянном пациенте – подобное и раньше бывало, и главная странность вовсе не в этом… Странным тут кажется диагноз, причины развития которого совершенно непонятны; странно то, что какой-либо еще информации вообще нет – как если бы ее специально хотели оставить втайне.

Ньютон не привык полагаться на интуицию, но какой-то дискомфорт по поводу этого всего отчетливо ощущается.

Воу.

Только зайдя в палату, Гайзлер тут же замирает на пороге.
Он бы хотел ошибиться, но у него, черт возьми, слишком хорошая память на лица. А тем более на такие лица, которые остаются отпечатками на внутренней стороне век.
Да, за эти двести лет он успел по множеству раз пересмотреть свои взгляды, касающиеся сексуальных предпочтений. Если у тебя в запасе целая вечность, то глупо останавливаться на чем-то одном, ведь так?

И это лицо он запомнил надолго.
По правде говоря, до этого момента Ньютон не особо принимал концепцию судьбы как таковую, но глядя на этого парня… Он думает о том, что судьба та еще сука.

Проходит целая вечность (ха-ха) прежде, чем Ньютон, наконец, решается подойти ближе к койке.

Кажется, это намного хуже смерти. Статичное безвременье, в котором ты даже кончиком пальца не можешь пошевелить – Ньютон на секунду представляет себя на месте этого парня, и все тело прошивает дрожью. Целая вечность в таком состоянии – даже нельзя никого попросить, чтобы тебя придушили подушкой.
Это даже хуже комы, в которую можно провалиться и забыться, затеряться в каком-то своем параллельном мире – а потом проснуться лет через семь, без каких-либо признаков старения. Но так, конечно же, бывает только в фантастических фильмах.

– Знаешь, а я тебя помню, – наконец, решается он начать, попутно регистрируя показатели приборов. – Ты тогда пришел в антикварную лавку, хотел продать… А вот этого не помню, если честно – то ли поднос, то ли тарелку какую-то, я не обратил внимания. На тебе еще такая кепка была, какую таксисты носят. Я еще подумал – ну ничего себе, а мне казалось, такие стремные кепки никому в этом мире не идут, а, оказывается, я очень ошибался! На тебе она выглядела очень круто, я серьезно!

Ньютон вдруг замолкает, понимая, как это все, должно быть, тупо звучит со стороны – тупо и бессмысленно, ведь ему даже и ответить не смогут.
Хотя, возможно, это даже и плюс.
Какого черта, собственно, почему бы и нет?

– Ты еще тогда дал Эйбу свой номер телефона, чтобы тебе потом перезвонили и уточнили цену, бла-бла-бла, все такое… Я еще подумал – вот черт, может, выпросить у Эйба его номерок? А потом подумал – да нет, как-то тупо, что я буду как сталкер какой-то. Ну, допустим, позвоню я ему – и как мне представиться? Что сказать вообще? Может он меня тогда вообще не заметил. Да и я ж совсем не в курсе – может, этот парень вовсе не по части… Ну, ты понял.

Гайзлер вновь делает паузу, глядя в сторону своего собеседника, хоть тот и не может никак отреагировать на весь этот словесный поток.
В голове вдруг проскальзывает мысль о том, что бы было, если бы он тогда все же выпросил номер телефона этого парня? Лежал бы тот сейчас на больничной койке, практически полностью обездвиженный, или же…

Ньютон хмурится, мотая головой – сейчас точно не время проваливаться в рефлексию.
Вздохнув, он подвигает ближе стоящий рядом стул, противно скрипнув ножками по кафелю, и усаживается возле койки, внимательно глядя на больного. Хоть того и странно называть так.

– Знаешь, я тебе сразу скажу – подобная хрень, как у тебя, редко поддается лечению, – осторожно начинает Ньютон, а после тут же выставляет вперед раскрытую ладонь, как будто бы лежащий напротив сейчас начнет ему возражать. – Но это не значит, что нельзя попытаться! В таких случаях на мышцы тела воздействуют с помощью электрических импульсов – ну, чтобы как-то простимулировать их… – Гайзлер вдруг делает паузу, осознавая, что он сейчас сказал, и коротко смеется, не сдержавшись.

Электричество, Виктор, серьезно? Попытка номер два?

– В общем… Да, – прочистив горло, продолжает Гайзлер, с улыбкой глядя на своего безымянного знакомого (возможно, стоит его как-то назвать – хотя бы в своей собственно голове. Например, Джефф?). – Мы обязательно вытащим тебя отсюда.

[nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

4

Несколько месяцев назад он говорил Генри, что в бессмертии время потеряло своё значение, начисто прекратило свой бег и что, возможно, это самое главное, чего ему не хватает. Драматизировал, конечно. За столько лет тяжело не впасть в патетику и драму, особенно, когда у тебя внезапно появляется гипервпечатлительный слушатель, на которого наконец-то можно вывалить свой тысячелетний опыт.

Но душой он всё же, если и кривил, то не слишком - просто ошибался.
Потеря ощущения времени с полностью функционирующим телом есть абсолютное ничто перед отупляющим безмолвием паралича.

У него нет родственников, до него никому нет дела, - у Генри явно налажен с персоналом контакт, и он не настолько сентиментален, чтобы наведываться с визитами, - его состояние тошнотворно стабильно, и единственное, что происходит в его жизни, это появления не слишком пунктуальной медсестры (он всё равно не сможет пожаловаться) трижды в день, чтобы закапать ему глаза, и ещё пару раз, чтобы озаботиться его гигиеной. Последнее особенно унизительно, но и оно очень быстро стирается из сознания, смешиваясь, сплетаясь в единый бесконечный поток, изредка прерываемый пустым беспокойным сном. Поначалу он пытается продолжать свои мысленные шахматы, анализ произошедшего, поиск ошибок, решений и выводов, но и те вскоре теряют свою привлекательность и остроту, актуальность, в конце концов.

Миф пугио развеян, да и сам кинжал, скорее всего, вновь утерян: вряд ли Генри позволит тому спокойно существовать, скорее поможет окончательно кануть в Лету. Генри... что ж, наверное, стоит признать, что он проиграл эту партию и теперь в тупике, ловушке без возможности выбраться, вот только на сколько лет вперёд? Сколько пройдёт, прежде чем люди начнут задаваться вопросами? И что, если Морган организовал всё так, что не начнут никогда? Вечность вместе - так он сказал, нагло воруя его собственные слова и выворачивая их наизнанку. Отбирая томность и обещание, хотя бы намёк на трепетное волнение и ожидание, но приправляя угрозой, садистскими нотками, якобы ему прежде не свойственными. Все мы в конечном итоге такие, Генри, главное вовремя перестать самому себе лгать.

Вечность в компании с Морганом могла - должна была? - стать чем-то волнительным, он почти каждый день на протяжении их маленькой игры представлял себе новый и новый план. Погони, поиски, сокровища, небольшой розыгрыш и даже экскурс в не самое приятное прошлое, всё же хоть кому-то пошедший на пользу. Их интеракции всего нескольких месяцев были наполнены большим количеством приятных событий, чем сотни лет до! К сожалению, Генри оказался из совершенно другого теста, или... Быть может, его проклятье просто глубже, больше, неизбывнее.

Две тысячи лет ломают сильнее. Две тысячи лет жил только он, и он один, и так и должно было оставаться.
Реликт прошлого, застывший в янтаре времени, утративший всяческую принадлежность и какую-либо связь с человечеством. Все те разы, что он пытался вернуться в общество, неминуемо оборачивались катастрофой и трагедией, сначала личной, потом массовой и вот снова личной и, похоже, что окончательной.

Глаза горят невыносимо. Он словно в нижней чаше часов и песок из них сыплется ему в глаза беспрестанно. Видимый участок комнаты продолжает плавать в фокусе, пока не заволакивается белёсой поволокой. Возможно - вполне вероятно - он ещё и ослеп.

- Прости, Джон, ничего личного, - говорит ему как-то медсестра. Бейдж с её именем вечно не в фокусе, а он и не пытался никогда тот поймать. - Сегодня у нас с тобой последний день, а потом я перевожусь. Ты уж извини, но ты не самый интересный в мире собеседник. Я не... - она осекается, впервые за время их вынужденного знакомства говоря так много, осмысленно и, неожиданно, с ним, - не привыкла к таким пациентам. О тебе позаботится кто-нибудь другой.

Открыв ему веки - видимо утро - она деловито закапывает ему глаза, не слишком стараясь и потому частично промахиваясь мимо левого, хлопает его по плечу и пропадает из поля зрения, бросив на прощание короткое "Прощай, Джон".

Чувствует ли он что-то?
Что-то, кроме физического дискомфорта и не проходящей уже боли в глазах?
Внутри всё смешалось в едкий, напоминающий чёрную дыру комок, мерзко ворочающийся где-то в районе солнечного сплетения. Столь плотный, что ему не под силу его размотать, да и какой в этом прок?

После он даже не обращает внимание на то, кто капает ему глаза, расфокусированно глядя в потолок в обед, вечером, проваливаясь в черноту на ночь и снова оживая - совершенно без спроса и вовсе не в том смысле - на утро.

Джон.
Может, сегодня - когда бы и каким это сегодня ни было - он подумает об именах? В конце концов, когда остался лишь с самим собой наедине в собственной голове, уже сложно совсем никак к себе не обращаться.
За прошедшие годы - дурацкая, кстати, фраза, в его случае уже начисто не передающая даже суть - кем он только ни был. Мир, к счастью, помнит только первое из них, пусть и все истинные контексты давно утеряны. Но Юлий... Юлий погиб так давно, так невыносимо, неописуемо давно его никто не звал этим именем, никто не произносил его вслух, что даже у себя в голове, даже внутренним голосом оно звучит странно, надуманно, натянуто. Словно и не его вовсе.

Впрочем, конечно, не его. Оно историческое, застывшее на страницах энциклопедий и учебников, старинных полотен великих мастеров. Оно обозначает определённого человека, быть которым он уже несколько веков как перестал. С тех пор сменились страны, города и целые континенты. Сменились языки и окружение, предпочтения, занятия, "увлечения", если таковым словом может пользоваться тот, кто живёт столь долго, что даже понятия стираются в прах. Старше его - только горы, леса, динозавры. Юлий, в конце концов, умер очень давно. Предан, заколот, опустошён.

Вся вереница остальных ничего не значила, была лишь условностью, так и не ставшей поиском и нахождением смысла. Попытка самоидентификации в случае обречённости на вечность - штука глупая. В единицу времени ты можешь быть кем-то одним, но что, если единиц этих целое множество и вместе с тем абсолютно ни одной? Что, если установки и мировоззрения вокруг тебя меняются в разы быстрее, чем ты успеваешь что-то для себя понять, к чему-то приспособиться? Люди, идеологии, языки и законы. Архитектурные стили, веяния моды, моральные устои и принципы - чёрт, да поживи вы с его, сразу бы поняли, что нет ничего смехотворнее слова "устой".

Впрочем, имя. Имя каждый следующий раз он давал себе сам, не заботясь и не привыкая. Имя - лишь внешний инструмент достижения эфемерной цели. Как же невыносимо сложно было себя хоть чем-то занять! Он почему-то снова думает о Генри. Адам было вынужденным - Генри слишком молод и всё ещё не отвык от того, что за голосом и образом обязательно должно прятаться имя, привык, что то в состоянии рассказать что-то о своём хозяине, что оно имеет какой-то глубокий смысл. Беда только в том, что назови он его Юлием, оказался бы в плену мнений и впечатлений, устаревших более чем на две тысячи лет.

Юлий закончился в 44 году до нашей - чьей? - эры, но Юлий жил и развивался. Мутировал. Деградировал. Умирал и возрождался - не всегда приятно, не всегда.. да когда его смерть не была насильственной или случайной? Это всегда насилие, попробуйте жить через вспышки насилия две чёртовы тысячи лет!

Но Генри так просил имя, и он тогда подумал, что это будет отсылка, это ведь будет забавно? Конечно же, Генри сможет оценить! Но тонкость его юмора провалилась куда-то меж телефонных линий и звучанием его голоса, меж паникой доктора Моргана и злостью на то, что его кто-то застал врасплох. Ой, да, погибли люди, целый вагон, но что поделаешь? Такова жизнь - каждый божий день, каждую секунду кто-то погибает, не Адам начал, не Адаму заканчивать.

Поэтому, наверное, он не ассоциирует себя с этим именем до конца. Адам - лишь временная точка в его пространстве, закончив тогда в подземке с Генри, он мог бы стать кем-нибудь другим. Ещё на сотню-другую лет затеряться в общем потоке, стремительном, словно горная река. Может, вернулся бы в Лондон и снова стал Льюисом. Льюис, пожалуй, был его самой любимой версией. Как минимум из последних. Было в нём что-то уютное, несмотря на сквозящую фальшивость и кричащую тепличность. Всё же ему так нравилось для разнообразия сидеть в кресле с чашкой чая и сменить строгость своих обычных костюмов на самую простую хлопковую рубашку и кардиган.




Когда появляется он, Адам сначала никого не видит. Он слышит короткий возглас удивления и ..собственно, всё. Нет причин готовиться к худшему - в каком-то смысле худшее уже произошло. Нет причин ждать улучшений - он прекрасно понимает и без медицинского опыта, что в таком состоянии его дела плохи. К тому же, врач сказал, что это может длиться годы, и Генри крайне обрадовался и даже решился оставить его без присмотра. Нет повода не верить в такой "обнадёживающий" прогноз.

Но вот лицо, принадлежащее автору возгласа, подплывает ближе, впадая и выпадая из фокуса, прямо как Генри, когда он впервые пришёл в себя. Адам улавливает знакомые черты, но помещает их в контекст далеко не сразу - он был тогда у Абрахама по делу и был сосредоточен, не слишком обращая внимания на общий фон. Да, тогда магазине был ещё человек, которого он посчитал незначительным, просто гостем, но теперь? Его предупредили из какой-то изощрённой вежливости, что к нему приставят постоянную сиделку, и внешний вид гостя недвусмысленно намекает на то, что это он, но теперь оттенки его присутствия стремительно меняются.

Неужели Генри всё же подослал кого-то для слежки? Друг его обожаемого Эйба - идеальный вариант, чтобы ещё и не привлекать внимание детектива Мартинез и, может быть, всего остального медицинского персонала. Да, имея своего человека совсем рядом - прямо в палате, в непосредственной близости к его едва ли не бездыханному телу - можно иметь постоянный контроль. Держать руку на пульсе и в случае чего корректировать его состояние. Может, даже...

Адаму хочется фыркнуть, он внутренне содрогается. И ни один мускул не желает пошевелиться, а с каким удовольствием он бы сейчас хотя бы закрыл глаза!

Наконец его посетитель заговаривает. Это не то чтобы слишком сюрприз - медсестра тоже пыталась в своё время. Вот только в её случае создавалось ощущение, что делала она это больше для себя. Чтобы развеять давящую тишину и создать некую иллюзию его живости. Пусть он внутри, а они снаружи, но он достаточно разумен, чтобы понять, что находиться в одной комнате со всё понимающим и видящим тебя истуканом должно быть в достаточной степени жутко. Люди разговаривают и с менее живыми объектами - цветами, игрушками, машинами - это крайне широко распространённый феномен.

Но вот этот - новенький? - говорит так, будто имеет это всё в виду, будто действительно видит в Адаме собеседника и даже ожидает какой-то ответ. Более того, он упоминает ту их почти-встречу, осекается, начинает сначала, упоминает кепку. Ему хочется тряхнуть головой и попросить говорить медленнее или как-то конкретней - уж больно этот медбрат хаотичен, непостоянен и словно бы немного надломлен не в том месте, а потом склеен не совсем правильно.

И это было бы интересно, и Льюис посмотрел бы на него более внимательно поверх своих очков, вскинув брови и обеими руками сжимая чашку с эрл греем, потому что таких странно собранных людей он не много на своём пути встречал. Но, к сожалению, всё несколько иначе, и Адам может только лежать. Только лежать и думать о том, какого чёрта несёт этот мальчишка, этот пацан, этот маленький комок неуместного оптимизма - Мы обязательно вытащим тебя отсюда - откуда, отсюда? кто - мы? We'll find a way out of this. Слишком напоминает слова Генри. Неужели.. Неужели он всё-таки работает на Моргана и пришёл сюда сделать его маленький приватный ад ещё более невыносимым?
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 12:28:35)

+1

5

Это ведь элементарное уважение – разговаривать с человеком как с человеком, пусть даже тот и ничего не может ответить. Он же, черт возьми, все слышит, все чувствует и все понимает – кому бы понравилось, если бы к нему относились как к какому-нибудь молчаливому фикусу в горшке, который стоит в углу и не отсвечивает.
Возможно, будь этот парень погружен в глубокую кому, было бы легче – прежде всего, ему самому. А если же Ньютон (пока что) не в состоянии полностью исправить его положение, то может в какой-то степени его облегчить – разве не в этом весь смысл? Подобные разговоры, пусть даже те по большей части не несут никакого значения, тоже часть терапии. Да и, к тому же, временами Гайзлеру чисто физически дискомфортно все время молчать – а тут появился такой вот идеальный собеседник.

И Ньютон запоздало понимает – даже если бы он тогда все же выпросил у Эйба номер этого незнакомца в кепке, в итоге… Все равно бы ничего не вышло. Заведомо провальный вариант, с какой стороны ни посмотри. Он проходил уже это кучу раз и после каждого такого очередного раза снова и снова зарекался, что никогда больше, хватит, перестань, в чем, черт возьми, смысл?
Но в итоге у Ньютона никогда не получалось жить в собственноручно созданном вакууме, никого к себе не подпускать и ни с кем не контактировать. Хоть он и знает, что из раза в раз добровольно подписывается на одни и те же грабли.
Сколько бы у них в итоге было времени? Лет пять максимум? А потом бы снова пришлось сливаться, как и во все предыдущие разы, выдумывать дурацкие поводы расстаться – или не выдумывать вовсе, а просто сбежать в другой город, в другой штат, в другую страну или же вовсе на какой-нибудь другой континент. Вновь обнулить все и начать с самого начала – как и все разы до этого.

Но, с другой стороны, у них могли бы быть эти пять лет. Возможно, чуть больше, возможно, чуть меньше – но они могли бы быть.
Тот факт, что они в итоге встретились таким вот образом… Быть может, если бы Гайзлер верил в знаки и предзнаменования, то уже бы до чего-нибудь додумался – до чего-нибудь крайне депрессивного и удручающего – но он никогда не доверял таким штукам. Хотя, по правде говоря, место и обстоятельства для первого свидания не самые классные, что уж тут сказать.

– А меня зовут Ньютон. Ну или просто Ньют… – короткая заминка перед тем, как произнести собственное имя – возможно, практически незаметная со стороны, но в голове у него как будто бы что-то перещелкнуло в какой-то момент. Захотелось назваться Виктором – на какую-то едва ощутимую долю секунды. – Я смотрю, до меня тут Элис тобой занималась, – Гайзлер делает паузу, откидываясь на спинку стула и просматривая бумажки, а после вновь обращает взгляд на своего подопечного, подаваясь вперед и доверительно понижая голос: – На самом деле, она так себе, неудивительно, что ее перевели. Вообще, честно говоря, странная девка, не понимаю иногда, что она тут делает. И вечно пытается меня на обед зазвать. Но, нет, спасибо!

Он фыркает себе под нос, снова откидываясь на стул, и начинает щелкать ручкой, пробегая взглядом по строчкам и останавливаясь на прочерке в графе «Имя».
Это странно, но в то же самое время и объяснимо. Возможно, у парня тут действительно никого нет из родных и близких, а при нем не нашлось никаких документов – можно найти десятки причин для этого равнодушного прочерка. А вдруг родные еще найдутся – и тогда появится и имя.
Сам же Ньютон представился, чтобы не быть для этого парня очередным безымянным санитаром, а с такого ракурса ему было бы не очень удобно высматривать, что же там написано у него на бейджике.

– Мне сказали, когда ты сюда поступил, с тобой прям чуть ли не целая делегация была, – задумчиво произносит вдруг Ньютон, вспомнив этот момент – наверное, вот, что вызывало диссонанс. – У меня в тот день был выходной, так что я не знаю, кто именно с тобой был – объяснили как-то через задницу. А сейчас…

А сейчас никто не приходит – журнал посещений пуст.

Еще ему непонятно, почему в итоге никто не решил озаботиться хоть каким-то лечением – хотя бы из чисто врачебно-спортивного интереса. Та же доктор Лайткэп часто бралась за подобные заведомо безнадежные случаи, которые впоследствии оборачивались удачно. Ньютон собственными глазами видел десятки случаев, когда людей в буквальном смысле вытаскивали с того света – когда, казалось бы, не было никакой надежды на благополучный исход. Но разве тут не то же самое? Пусть этот синдром не изучен в достаточной степени, чтобы можно было вот так сразу назначить соответствующее эффективное лечение – но почему бы не попытаться?
Или, быть может, он слишком упрям, чтобы вот так сразу сдаваться. Или же сказывается его нездоровая тяга вдохнуть жизнь во что-нибудь маложивое или неживое вовсе.

Ньютон вновь обращает более внимательный взгляд на… пусть на этот раз он будет Джеффом, почему бы и нет, собственно. Взгляд изучающий, едва ли не в буквальном смысле разбирающий на составляющие.
За эти несколько секунд он в своей голове успевает рассмотреть Джеффа изнутри – все устройство внутренних органов, всю карту нейронных связей, все сплетения мышц и костей. Это получается само по себе – уже как въевшийся под кожу рефлекс, выработанный годами.

Где-то с минуту Гайзлер молчит и грызет кончик ручки, всматриваясь куда-то в пространство застывшим взглядом. А потом вдруг резко выныривает из своих мыслей, да так, что едва не падает со стула, забывшись и откинувшись на задние ножки слишком сильно.

– Телек бы сюда, – произносит вдруг Ньютон, осматриваясь вокруг. На самом деле, тут и глазу особо не за что зацепиться – не то, чтобы больничные палаты пестрили вычурным интерьером, но именно здесь как-то особенно ощущается пустота. Как будто бы это не больничная палата, а как минимум тюремная камера – а за дверью дежурит конвой.

Он вдруг осекается на мгновение, вновь обращая взгляд в сторону Джеффа, а потом тут же обрывает самого себя – да нет, ну что за ерунда!
Если бы этот парень действительно был преступником, то под дверями его палаты постоянно бы дневали и ночевали полицейские. Был тут у них однажды такой – наркоторговец или что-то типа того, так при нем было три полицейских, один из которых находился непосредственно в палате.

Но на мгновение в голову приходит мысль о том, что Джеффа ввели в подобное состояние насильно – и виной тому вовсе не кровоизлияние в мозг и не какая-то стремная болезнь типа полиомиелита.
Однако это уже что-то из разряда конспирологических теорий – реальность же в большинстве своем достаточно прозаична и не так изощрена. Зато она бывает жестокой – и лежащий без движения парень на больничной койке тому подтверждение.

А ведь Ньютон даже не в курсе, чем тот занимался до того, как с ним случилась эта хрень. Может только предполагать, строить бесчисленные догадки – в общем-то, а что ему еще остается? Пока что этот парень – один сплошной пробел, в котором даже имя отсутствует. Хотя кому, как не ему, знать, что имя это величина не такая уж и постоянная.

Возможно, в этом действительно что-то есть – в том, что они с Джеффом в итоге встретились вот так, при таких не то, чтобы слишком уж радостных обстоятельствах. Быть может, произойди все по-обычному, по-стандартному, то в итоге ничего бы и не вышло. А так у Джеффа особо и нет возможности куда-то сбежать первым.
Ньютон едва ли не прыскает со смеху от этой мысли – она в равной степени ужасная и невероятно смешная, хоть и в несколько своеобразном смысле.

Он внезапно понимает, что шторы почему-то задернуты, несмотря на то, что сейчас вообще-то день. Ньютон оставляет планшет на стуле, а сам подходит к окну, впуская в палату свет – пусть сегодня и не очень уже солнечно, но хотя бы становится не так удручающе.

Мы обязательно вытащим тебя отсюда.

Гайзлер не знает, почему сказал это Джеффу – пациентам он никогда такое не говорит, потому что нельзя дарить людям ложную надежду, как бы высокопарно это ни звучало. Хотя, сомнительно, что человеку в подобном состоянии в принципе можно вселить хоть какую-то самую мельчайшую искорку надежды. Будь он сам на месте Джеффа… Хотя, возможно, Ньютон лишь из-за своего природного упрямства не стал бы до последнего отчаиваться и опускать руки. Но в его положении, конечно, легко рассуждать.

– А электрические импульсы это тема, кстати говоря, – чуть приоткрыв окно, чтобы проветрить палату, произносит Гайзлер, оборачиваясь к Джеффу и присаживаясь на подоконник. – Правда… Короче говоря, нужно с умом подходить, тогда будет реальный толк. Я подумаю, как это можно устроить – поговорю с доктором Лайткэп, она обычно бывает всеми конечностями за то, чтобы биться за пациента до последнего. А если с ней ничего не выгорит… Ну, придумаем какой-нибудь план Б.

Как показывает практика, план Б должен быть всегда наготове – а иначе можно облажаться по-крупному. Хотя, с другой стороны, не облажайся он тогда, то, возможно, не стоял бы сейчас здесь, в 2013, мать его, году. Как там было – во всем нужно видеть положительные стороны? [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (28-02-2019 11:15:37)

+1

6

Медбрат на удивление не только не останавливается после своей начальной тирады, он устраивается поудобнее и явно никуда не собирается уходить. Небольшое разнообразие в его рутине: предшественница Ньютона (теперь у медбрата даже есть имя, но с чего бы вдруг ему обращаться к тому Ньют? с чего ему вообще как-то обращаться, если он даже моргать не может) никогда не задерживалась в палате дольше нужного. Появлялась, делала все необходимые дела и натурально сваливала едва ли не в три раза быстрее, чем заходила в палату.

Элис. Вот, значит, какую бирку можно временно повесить на это расплывчатое лицо, обрамлённое синеватыми волосами. Пока монотонность и пустота дней не сотрут и его, или же пока Ньютон не вытеснит его своей болтовнёй. Мог бы вытеснить и лицом, но в таком положении он пропадает из поля зрения Адама, а голову тому, естественно, не повернуть. Впрочем, не слишком-то и хотелось.

Стоит ли изучать Ньютона? Привыкать к его присутствию, внешнему виду, его голосу - своеобразному, кстати, то высокому, скрипучему, то низкому и усталому, скачущему по палитре звучаний туда-сюда (не музыка, конечно, для ушей, но приятный контраст с мягким и плавным, лишённым изюминки голосом Моргана), его манере речи и жаргону. Всё равно они не станут ни друзьями, ни приятелями. Адам не знает, что уготовил ему Генри или судьба, но вот медбрат Ньютон совершенно точно надолго тут не останется, ведь "долго" в контексте Адама измеряется десятилетиями и веками.

Меж тем его новый "опекун" продолжает что-то бубнить и шелестит бумагами, наверное, читает его почти наверняка не слишком подробную карту, раз уж ему вдруг хочется поговорить о том, как Адам оказался на этой койке. Да, суеты было много - он, в конце концов, грохнулся без движения прямо на станции метро в час-пик. С этим ему удивительно не повезло - реакция окружающих была до отвращения быстрой и "адекватной" его состоянию. Они успели вызвать "скорую" и определить наличие затруднений с дыханием: не сообрази кто-то или опоздай "скорая" всего на пару минут, он бы преспокойно умер прям там из-за паралича, и вся идея Генри вылетела бы в трубу. Но, видать, в тот день удача - или злой рок? смотря с какой стороны разглядывать - была на стороне Моргана, потому что и он сам не умер окончательно, и Адама успели "спасти".

Первые пол дня его единственным утешением была надежда на то, что Генри отправился в мир иной с лёгкой руки и удачно пущенной пули, но потом его голос вплыл в палату, а за ним последовало и обманчиво озабоченное и растерянное лицо. Лицемерие, всё же, один из коньков семьи Морган, так было и так осталось даже спустя несколько веков.

"А сейчас", - произносит Ньютон с какой-то незнакомой Адаму интонацией и осекается.
Поразительная способность поддерживать столь анимированную и полноценную беседу с самим собой. Что бы это всё значило? А сейчас здесь так пусто? А сейчас.. сейчас от него сбегает даже медсестра? Вся та толпа и суета были чужими, уличными. Карета "скорой", перепуганные пассажиры, не вполне уверенные в природе его недуга парамедики, в то же время профессионально делающие свою работу - как чертовски не вовремя! Его обследовали, о нём сообщили дежурному офицеру полиции - особые приметы (которых почти нет), описание, краткая справка о состоянии - на случай, если вдруг его начнут искать или что-то появится в сводках, затем всё наконец устаканилось. Визит Генри был последним выдающимся событием в череде тех, что окружали его появление в Беллвью, теперь остались только безразличная тишина и пустота. Совершенно ничего нового. Неужели этот Ньютон жалеет его?

Или.. если помнить, что он имеет отношение к Абрахаму, а через него, несомненно, к Моргану, то.. что?
К чему шпиону все эти разговоры, к чему что-то изображать? Надеется расположить Адама к себе, заставить его расслабиться и потерять последние остатки бдительности? Да после той его роковой ошибки - наклониться к умирающему и прислушаться - Адам очень многое бы сделал по-другому, и, прежде всего, оборвал всяческие контакты с этим хаотичным, непоследовательным выскочкой Морганом. Но.. увлёкся, уверовал в свою всего лишь теорию, понадеялся, что решение их проблемы может быть столь символичным, не лишённым поэзии. Да, конечной целью его игры стала вполне реализованная возможность проверить, сработает ли..? И, если нет, хотя бы утешить себя очередным провалом Генри - его неспособностью сдержать дальше свою тайну под покровом (а это уже месть, это и именно это было его первым по-настоящему агрессивным актом по отношению к Моргану, даже принуждение к совершению убийства не несло в себе того же содержания и смысла). На результат этих событий было бы занимательно взглянуть, однако Генри нашёл способ вывернуть всё в свою пользу, и вышло разве что не так, будто Адам оказал ему услугу, значительно улучшив качество жизни, когда как себе...

Он так погружается в анализ и собственные мысли, что не улавливает момент, когда в палате повисает неловкая тишина. Впрочем, он бы при всём желании - которого, к слову, нет - не смог бы ту нарушить или предотвратить. Ньютон, похоже, тоже о чём-то задумался и даже загадочно фыркнул, возможно, всё же осознал всю нелепость ситуации. Возможно, Адам больше не услышит его голос и не почувствует его присутствие в таком количестве. Ничего страшного - не первый раз. Вот только Ньютон не торопится покинуть помещение: вместо этого он рывком раздвигает шторы, разгоняя полумрак и посылая по всему отказавшему телу Адама острый импульс зажмуриться или хотя бы прикрыть глаза.

Когда первоначальный шок развеивается, и в фокусе появляются какие-никакие очертания чужой спины, медбрат уже открывает створки для проветривания - ну не будет же он выпихивать Адама посреди бела дня в окно, тем более, если он знаком с Морганом. А потом он снова говорит про электричество, и по телу Адама едва не пробегает дрожь. Какие-то едва заметные и, возможно, при обычных обстоятельствах неидентифицируемые оттенки голоса выдают особое отношение с этим самым электричеством, едва ли не граничащее с нездоровой фиксацией. Плюс вся эта тирада в целом очень напоминает ему - ох, боже (он не верит в бога, не верил никогда - он умер в 44-м году до Рождества Христова, в самом деле) - всё это так напоминает ему Менгеле и фашистские застенки. Неизлечимое состояние и эксперименты. Электричество. Электричество было самым невинным из того, чем его пытали.

Генри знает.
Генри знает, чёрт его дери.

Адам пытается скосить глаза чуть сильнее и по-новому посмотреть на человека, представившегося ни много ни мало Ньютоном. Не самое распространённое имя, а их он за свой "век" много повидал. Станет ли этот его новым тюремщиком?
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 12:33:46)

+1

7

По правде говоря, есть в этом всем нечто эдакое – когда ты не знаешь совершенно точно, что там себе думает твой собеседник. В том числе, и о тебе самом непосредственно. А точнее «собеседник», потому что, ясное дело, конкретно этот парень при всем желании не может ничего ответить. Ведь эмоции это одна из главных составляющих человеческой коммуникации — пусть даже если собеседник максимально неэмоциональный, но хоть что-то он все же проявляет в процессе разговора.

И сейчас Ньютон даже толком не может считать хоть какие-то эмоции, а выражение глаз – единственного, что хоть сколько-нибудь относительно двигается – остается практически все время одним и тем же, лишенное хоть какой-то лицевой мимики. В какой-то степени это действительно можно счесть жутким зрелищем. Немудрено, что Элис было некомфортно находиться рядом с Джеффом даже те вынужденные несколько минут изо дня в день. И так же совершенно не удивительно, что этого парня в итоге перепоручили ему, Ньютону. В больнице все знают — если бы нужно было установить контакт с фикусом в горшке, то у него бы это вышло безо всяких проблем.

Хотя, кого он обманывает – дело тут конкретно в этом самом безымянном парне, в этом Джеффе, который вообще не выглядит как Джефф, но это первое и единственное имя, что Гайзлеру пришло в голову в тот момент.
Признайся хотя бы самому себе, Виктор – ты втрескался в парализованного.
Пусть тот изначально таким и не был, но жизнь та еще бессердечная сука – уж не ему ли это знать.

Интересно, что бы сказал этот парень, если бы был в состоянии говорить?
Скорее всего, давным-давно послал бы Ньютона куда подальше со своими разговорами – а при нынешнем раскладе у Джеффа как будто бы и нет особого выбора, кроме как наслаждаться обществом Гайзлера.
А самому Ньютону порой не хватает свободных ушей, на которые можно вывалить немного больше, чем обычному среднестатистическому человеку; ушей, которые, к тому же, вряд ли что-то кому-то разболтают. В конце концов, не самый плохой вариант – не все же разговаривать с диктофонами и исписывать заметками все доступные листочки.

– А вообще… – начинает было Гайзлер, но его мысль тут же обрывает пиликанье телефона. – О, походу, пора капаться, – резюмирует он, смахивая уведомление и убирая смартфон обратно в карман.

Какой-то особый инструктаж ему не проводили – по сути, уход за больным с синдромом деэфферентации ничем не отличается от того же ухода за малоподвижным больным, с той лишь разницей, что дополнительно нужно еще закапывать глаза специальным увлажняющим раствором, чтобы те не пересыхали.

– На самом деле, закапывать три раза в день это очень мало, – продолжает Ньютон, пока моет руки, а затем еще и ко всему прочему обрабатывает их антибактериальным средством перед тем, как надеть перчатки. Этот процесс уже отточен до автоматизма – руки как будто бы делают все сами. – Я же тебе говорил, что Элис так себе, – покачав головой, со вздохом добавляет он, откручивая крышечку флакона с раствором и подходя ближе.

Он останавливается прямо возле койки – и на несколько мгновений так и замирает, глядя на Джеффа.
А вот это даже отчасти можно назвать жутким. Ну, так, самую малость, разве что. Если бы не мерный писк приборов, оповещающих о том, что все в порядке; если бы не движения глаз, то точно можно было бы усомниться в том, что перед ним лежит живой человек.
Ньютон – Виктор – видел много мертвых. Быть может, поэтому сейчас он как будто бы хочет все это наверстать, компенсировать. Возможно, именно поэтому предпочитает спасать людей, а не ковыряться с трупами – хотя, признаться, это было занимательно. Но сейчас именно эти глаза и приковывают сильнее всего – наверное, потому, что больше, в общем-то, и не за что особо зацепиться.

Ньютон чуть хмурится, глядя на покрасневшую и раздраженную кожу вокруг глаз, а после смещает свое внимание чуть выше – на лоб, а точнее на отчетливо просматривающийся на коже синяк, прямо над правой бровью – судя по всему, заработанный при падении. И Гайзлер, словно забывшись на секунду, осторожно касается большим пальцем этого синяка, попутно задумываясь над тем, чувствует ли Джефф это прикосновение. Хотя, конечно же, нет, скорее всего.
И нет, он вовсе не пялится – обычный врачебный осмотр, ничего более!

– Не знаю, есть ли хоть какой-то смысл говорить это сейчас, – чуть тише добавляет он и перехватывает флакон поудобнее, поочередно осторожно закапывая сначала в один, а потом в другой глаз, так же внимательно глядя на Джеффа. Кому от этого станет легче? Разве что, ему самому – отчасти эгоистичный порыв. – Но мне действительно жаль, что с тобой случилось это вот… все. Черт, да тогда ведь ты вообще не выглядел как тот, кто через месяц свалится парализованным! Ну, насколько я могу судить по внешнему состоянию – так-то человеческий мозг это чертовски сложная штука, сам понимаешь…

Да, за это время всякое могло случиться, абсолютно все, что угодно – а порой заболевания мозга диагностируются очень и очень поздно, когда уже мало, что можно сделать. Возможно, тут тоже случилось нечто подобное? Или же наоборот – случилось что-то совсем из ряда вон?
Однако что-то не дает Ньютону до конца поверить в это – какое-то зудящее ощущение в затылке, которое – Гайзлер уже предвкушает – сегодня и в ближайшие несколько дней не даст ему уснуть часов до пяти утра как минимум. Он бы назвал это пресловутым шестым чувством, интуицией или как еще там называют это ощущение – но подобным штукам он не привык доверять. Однако сейчас те вопят наперебой об обратном.
Что-то тут нечисто, совершенно точно.

– Я ведь понятия не имею, кто ты, и даже не знаю, как тебя зовут, – вполголоса произносит Ньютон, как будто бы больше для себя. – Но мне почему-то хочется докопаться до истины – и, мне кажется, имя это наименьшая из твоих тайн, – фыркнув, добавляет он, выпрямляясь и стягивая перчатки.

Это все действительно очень странно – все, начиная с того, как вела себя доктора Лайткэп и заканчивая совершенно никакой историей болезни. Ньютон отчего-то уверен – имя в этом всем уравнении далеко не самая главная переменная.
Конечно, есть еще вариант, что он просто все излишне преувеличивает и драматизирует – и на самом деле с этим парнем все довольно прозаично. Хотя, с другой стороны, нужно ведь как-то себя развлекать?

А вообще, надо было сразу бежать с ним знакомиться, а не устраивать полномасштабное сталкерство уже постфактум. Но что поделать. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

8

Кто знает, что поведал бы ему очередной монолог общительного медбрата, но, к счастью, его прерывает безразличная техника. Что-то - скорее всего, телефон - в его кармане пиликает, наверняка напоминая о некоих обязанностях. Ничего удивительного, что с такой страстью теряться в размышлениях и беседах с самим собой ему необходимы внешние направляющие подобного рода (Адам почему-то не думает, что это ограничивается только обязанностями, касающимися его ухода).

Пора капаться.
Если бы он мог, он бы содрогнулся, но в его нынешнем состоянии этого практически не происходит даже внутренне. Процесс за то время, что его проводила над ним девушка с синими волосами, нельзя было назвать самым приятным - нет, разумеется, с его опытом получения "медицинских" процедур это закапывание глаз не было даже в первой двадцатке, но... Элис же всё равно умудрялась вызывать жгучее желание отстраниться.

Ньютон же вдруг говорит, что три раза это очень мало. Адаму очень хочется презрительно фыркнуть и, несомненно, согласиться - несмотря на всю густоту и повышенную вязкость капель, их действия с трудом хватает. А если в его палате будут оставлять открытым окно, то времени, пока его глаза не горят огнём, станет и того меньше. Остаётся только надеяться, что весь этот "уход" не ухудшит ещё больше его и без того плачевное состояние.

Судя по звукам, медбрат готовится к процессу куда более тщательно, чем того, кажется, требует банальное закапывание глаз. Когда он вновь появляется в поле зрения Адама, его руки даже в перчатках, что вызывает отстранённую флегматичную мысль, является ли это необходимой частью процедуры или же Ньютону просто хочется как можно меньше контакта. Элис - ему зачем-то опять говорят, что она "не очень", что само по себе является достаточно размытым понятием - не очень в каком плане? в каком смысле? как специалист? как человек? как всё вместе? и что в нём говорит, уязвлённая профессиональная гордость (Элис выставляет всех медработников в невыгодном свете, правда, перед одним единственным паралитиком)? или что-то личное? что? - никогда не заботилась перчатками или антисептиком. Или - что тоже весьма вероятно - он просто не помнит, потому что не придавал этому значения, никогда за ней не следил.

На самом деле, в каком-то изощрённом смысле это можно считать моментом своеобразной истины. Ничего великого и важного в общемировом масштабе, но для них двоих?
Ньютон звучит так, будто не планирует сливаться, подобно этой Элис, звучит так, будто пришёл надолго и планирует остаться (что сочетается по смыслу с его весьма вероятной связью с Генри, но при этом слегка противоречит ей по тональности), так что его отношение, его присутствие, его поведение и компетентность в целом будут определять качество жизни - существования - Адама на месяцы, а, может, и годы вперёд. Кто знает? Кто может знать?

Ньютон делает шаг ближе и останавливается. Такой живой и непоседливый, находящийся в постоянном движении до, он вдруг замирает, глядя на него как-то уж слишком сосредоточенно и.. так, будто действительно видит его и видит едва ли не в первый раз. Наверное, наконец понимает, во что вляпался. На что подвязался. С чем предстоит... Да. Могу себе представить - должно быть то ещё зрелище. Это первый их столь долгий и какой-то чрезмерно интенсивный зрительный контакт. Контакт такого типа, когда осознаёшь и чувствуешь, что человек напротив на самом деле смотрит на тебя, а не просто скользит походя взглядом. Без слов, без эмоций, без как такового контекста - он знать не знает Ньютона, Ньютон не имеет представления даже о том, как его зовут - только ничего не прощающая тишина и глаза в глаза.

Адам предсказуемо не выдерживает первым и обращает взгляд на потолок. Глаза невыносимо щиплет, и он уверяет себя в том, что дело в прошедшем с момента последней процедуры времени, что это банальная физиология, ничего больше. И дело вовсе не в той буре эмоций, что неожиданно поднимается внутри, потому что когда последний раз...

Пальцы у Ньютона тёплые и, пусть они и обтянуты латексом, но это внезапное прикосновение, короткое и какое-то робкое, - едва ли не лучшее, что произошло с ним за последнюю тысячу лет. Возможно, он снова слишком драматизирует, но, если подумать, если правда подумать, когда такое было? Когда последний раз его кто-то касался его так нежно и осторожно? Кожа под чужими пальцами ощущается слегка воспалённой, вероятнее сего, там ссадина от падения или что-то в этом роде, но она должна быть давно обработанной и уже заживающей - никакого интереса для Ньютона в ней, по идее, нет. Да и прикосновение его никак нельзя считать исключительно профессиональным, медицинским - что что, а уж эти Адам выучил как никакие другие. Отстранённый, отвлечённый профессионал, видящий перед собой исключительно предмет своего труда и заботы, не смотрит на пациента так, не касается так.

А прикосновение это он чувствует, разумеется, как чувствует и всё остальное - жар, холод, боль - потому что сенсорное восприятие, как и его сознание, никуда не делось, как бы странно это ни звучало. Но именно в этом и кроется одна из самых основных и страшных особенностей его состояния, именно поэтому оно и названо не обычным параличом, а синдромом "запертого человека". Как это занятно, что лишь в таком состоянии, словно поставленный на паузу, скрученный по рукам и ногам, он может снова почувствовать хоть что-то человеческое - потому что последний раз, когда его касалось подобным образом другое живое человеческое существо, был примерно полторы тысячи лет назад, где-то в тот же период, когда он последний раз позволил себе слабость привязанности.

Его веки, разумеется, не закроются из-за рефлекса, но Адам всё равно смотрит исключительно в потолок, пока Ньютон аккуратно закапывает ему глаза, потому что если он при этом будет неотрывно глядеть на медбрата, будет жутко, и потому что он не уверен, что выдержит сейчас ещё один сеанс столь многозначительных гляделок. Тем более, что Ньютон заговаривает снова, и звучит так тихо, почти доверительно, и говорит странные, очень странные вещи, если учитывать его глубинную цель. Или Адам всё же ошибся и присутствие его медбрата тогда в антикварном магазине Абрахама - чистая случайность? Каковы вероятности? И в то же время - Мне жаль, что с тобой случилось это всё. - он словно знает, знает куда больше, чем пытается выдать, куда больше чем то, на основании чего пытается действовать. Но прикосновение? И этот взгляд? Морган глубоко внутри конкретен и жесток, может, Ньютон просто мягче?

До какой истины?! Ему хочется схватить медбрата за запястье, чтобы удержать и потребовать ответы. О какой ещё истине может идти речь? Впрочем, даже сотрудничая с Генри, он может не знать всей подоплёки - возможно, тот просто наказал Ньютону за ним следить, не вдаваясь в подробности. Что ж, тогда это грубая ошибка, потому что у этого парня на лбу гигантскими буквами написано слово ЛЮБОПЫТСТВО, какая-то особая жажда знания витает вокруг него вполне ощутимой даже в таком состоянии аурой. Но Морган - эгоистичный слепец, часто не видит элементарных и очевиднейших вещей, пока не ткнёшь его носом. Кто знает, чем вообще это может обернуться для самого Ньютона.

Но, быть может, он однажды всё же узнает, что его имя это, строго говоря, вообще не тайна.




После этого странного первого знакомства они на удивление быстро и легко находят свой ритм.
В тот день Ньютон даже действует в соответствии со своим замечанием и приходит закапать ему глаза четыре раза. "Для начала", - говорит он, заговорщицки подмигивая и явно намекая на то, что таких раз может стать ещё больше. Адам гадает, это стремление хорошо делать свою работу, произвести впечатление или просто предлог наведываться к нему чаще? Хотя, последнее.. к чему бы? Но тем же вечером перед сном он остаётся на час дольше положенного, рассказывая Адаму о том, что во всём мире число людей с таким же синдромом исчисляется всего несколькими десятками и каждый случай задокументирован, быть может, даже его имя добавилось бы в статью на Википедии, если бы это самое имя у него было, ха! Шутка дурацкая и неуместная, граничащая с чёрным юмором, но Адаму нравится.

Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу и болтает без устали, словно это не первый их день, словно они друг другу не совершенно чужие люди, а наконец-то снова встретившиеся закадычные друзья. Основная тема - качество жизни при синдроме деэфферентации, его особенности и непосредственная зависимость от людей вокруг. Глаза в данном контексте - самое малое, куда больше проблем приносит гигиена и забота о состоянии неподвижного тела. Атрофии мышц им вряд и удастся избежать, но хотя бы надо бороться с некрозом тканей и застоем жидкостей, а ещё есть такой пункт как чистота сознания - чтобы парализованный не сошёл в одиночестве с ума, с ним надо как минимум разговаривать. Если бы у тебя работали веки, это был бы забавный и самый распространённый в данном случае способ коммуникации, но. И неопределённый взмах рукой. Да, пожалуй, Адам разделяет эту эмоцию.

Конечно, в основном, вся ответственность полностью ложится на родственников пострадавшего, ну а если таковых нет... Ньютон чуть виновато поджимает губы и разводит руками, намекая на свой статус сиделки. Это значит, что в ближайшем будущем времени они станут проводить вместе куда больше.

Отсюда - ритм.
Ньютон не всегда будит его осторожно - отличить естественное теперь для него движение глаз от REM с первого раза не так просто - но сложно обижаться на того, от кого полностью зависит твоё текущее благополучие. Итак, пробуждение, кофе для Ньютона и аромат оного для Адама, обязательный дайджест событий прошлой ночи (если было дежурство) и выдержка из утренних газет. Адам несколько сотен лет не читал утренних газет, но анализ событий с комментариями Ньютона.. В общем, интересны ему, разумеется, не происходящие события, а - на удивление - то, что есть по этому поводу сказать его новому гиперактивному знакомому с хорошо подвешенным языком. В выражениях медбрат тоже совсем не стесняется.

Потом он открывает шторы, распахивает окно, впуская воздух и солнечный свет, и убегает по остальным своим делам. В обед - глаза и короткая история о какой-нибудь ерунде. А вот вечером он приходит надольше, снова устраиваясь в реквестированном где-то кресле с книгой. Автостопом по галактике. Адам ровным счётом ничего не может сказать о его выборе - и не только по совершенно очевидным причинам, но и потому что художественную литературу он крайне, крайне давно не удостаивал своим вниманием, как и, наверное, любую другую. И по началу ему странно, но если не обращать много внимания на описываемые бредовые события (впрочем, хорошо укладывающиеся в общую бессмысленность происходящего), сосредотачиваясь на звучании голоса Ньютона... Здесь и сейчас всё становится уже чуть более сносно.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:21:47)

+1

9

– Ну что, Ньют, как там твой парень поживает?

Гайзлер едва ли не роняет кружку с кофе и резко оборачивается, вытаращенными глазами глядя на сидящую за столом Элис. Он даже не заметил, как та пришла в комнату отдыха – а все те, кто тусовались тут до этого, вдруг куда-то внезапно разбрелись.
Ну просто супер.

– Что, какой парень? – едва прожевав печенье, вздергивает брови Ньютон.
– Тот, у которого ты теперь вечно в палате торчишь, – фыркает Элис, тряхнув своими синими волосами и помешивая трубочкой свой холодный латте. – Знаешь, я и не догадывалась о том, что для того, чтобы тебя подцепить, нужно обязательно быть прикованным к постели. К такой конкуренции я оказалась не готова.
– Ха-ха, очень смешно, я щас помру, – отвечает Гайзлер, попутно доедая печеньку, и усаживается напротив девушки, перед этим от души проскрипев ножками стула по кафелю. – Ты же сама от него свалила, разве нет?
– Молчуны не в моем вкусе, – пожав плечами, отзывается Элис, подперев щеку кулаком. – Это ты можешь болтать за двоих – тебе просто повезло, что этот парень не может вот так просто от тебя сбежать… – с усмешкой, добавляет она, а после короткой паузы произносит чуть тише и как будто нехотя: – Но на самом деле, конечно, жутковато с таким находиться слишком долго – но я тебе этого не говорила, понял? Это тебе все нипочем.

Ньютон фыркает и мельком смотрит в сторону висящих на стене часов – почти половина третьего, скоро очередная порция глазных капель, ну и всего остального по списку.

– Да ничего жуткого и нет, знаешь, – задумчиво отвечает Гайзлер после короткой паузы, допивая остатки уже остывшего кофе и вставая из-за стола. – Оказаться в таком хреновом положении – вот, что действительно жутко.

Он знает, так думает не только одна Элис. Да что там – это можно заметить невооруженным глазом, все ведь так очевидно. И Ньютон даже не особо и отрицает. Он действительно делает все, чтобы быть возле этого загадочного и пока что все еще безымянного парня как можно больше времени. Гайзлер берет дополнительные смены, остается намного позже, чем нужно, и приходит всегда чуть раньше, чтобы переделать какие-то другие дела перед тем, как идти к своему подопечному.
Он не может объяснить даже самому себе, в чем же, собственно, дело – но как будто бы та короткая почти-встреча в антикварном магазинчике каким-то образом связала их вместе. Или же Ньютону просто хочется так думать – у него вообще есть тенденция чересчур романтизировать и преувеличивать подобные моменты. И в то же время он понятия не имеет, как все это выглядит с перспективы Джеффа – но, наверное, так даже лучше. Пусть и немного эгоистично.

Фишка в том, что Ньютону действительно нравится проводить с ним время, хоть и большинству, наверняка, может показаться, что ухаживать за таким больным это невероятно трудно и требует большой толики терпения и сил. Возможно, так и есть – однако самому Гайзлеру все это вовсе не в тягость.
Он порой думает с какой-то болезненной грустью, что изначально с этим парнем уже все было заведомо безнадежно, он же, черт возьми, смертный, они бы ни за что не сконтачились надолго – а теперь, когда все обернулось таким безрадостным образом, так тем более стало еще безнадежнее. Но в такие моменты обычно просыпается другая, его более упрямая и упертая часть, которая все еще не желает сдаваться – которая, на самом деле, сдается только в редкие моменты.
Тем более что состояние Джеффа вполне себе стабильно – никаких ухудшений или чего-то подобного за эту неделю не было (впрочем, как и улучшений тоже, но на этом Гайзлер старается не акцентировать свое внимание), а, значит, можно в какой-то степени надеяться на то, что однажды случится чудо – и он, например, станет моргать! Но до этого, конечно, еще очень долго – едва ли не вечность. На этом моменте Ньютон обычно нервно смеется.
Родных, к слову, тоже не обнаружилось за эту неделю – что наводило на самые разные, в основном безрадостные мысли.

А пока все действительно происходит по уже отработанному сценарию.
Утро всегда начинается стандартно – иногда это действительно газета, которую Ньютон захватил в метро по пути в больницу; иногда – просто новости, которые он читает Джеффу прям с телефона, попутно допивая свой остывающий латте. Газеты в данном случае, конечно, интереснее тем, что там можно встретить кучу дурацкой фигни – например, гороскоп или колонку с дебильными анекдотами. Иногда они даже разгадывают кроссворд.
А по вечерам Ньютон и сам не замечает, как задерживается позже обычного – он переживал, что в палате нет телевизора и будет слишком уж скучно, но на деле оказалось, что и без него вполне себе отлично. Ньютон уже и не помнит, когда в последний он раз кому-либо читал вслух – было ли вообще что-то подобное в его жизни? А теперь Гайзлер каждый день приходит с какой-то новой книжкой из своей обширной библиотеки – просто открывает ту на любой странице, попутно сдабривая чтение своими собственными комментариями.

Вся эта каждодневная рутина затягивает – но, как ни странно, не приедается. За неделю, по крайней мере, Ньютон не почувствовал даже намека на что-то подобное – ему, конечно, сложно говорить за Джеффа. Возможно, в этом есть какой-то терапевтический эффект и для самого Гайзлера – всегда есть тот, кому он может выговориться, и кто гарантировано никому ничего не разболтает.
Но как раз в этой рутине и есть свой определенный смысл – она должна в какой-то степени отвлекать, задавать ритм больному и не давать тому провалиться еще глубже в самого себя. В перерывах Ньютон много времени тратит на чтение различных статей, описывающих этот странный и еще толком не изученный синдром – статей тоже немного, так что любая найденная крупинка информации тут же жадно поглощается Гайзлером.

И порой у него возникает острое желание в прямом смысле поковыряться в голове у Джеффа – в буквальном смысле вскрыть ему черепную коробку (как бы стремно это ни звучало) и изучить этот мозг со всех сторон, попытаться каким-то образом починить, завести тот снова, как заглохший мотор. Чтобы тот снова мог посылать импульсы в замершие конечности, снова заставил легкие работать и самостоятельно качать кислород. Возможно, происходи все это где-то лет сто пятьдесят назад, он бы, возможно, и попробовал провернуть нечто подобное. Чисто из исследовательского интереса – потому что это, черт возьми, у него в самом естестве, уже где-то под кожей, вот уже двести лет течет по венам, смешанное с кровью.
Но если бы все было так просто. Теперь он знает совершенно точно – это так не работает. Все же мозг это не просто какая-нибудь деталь, которую можно с легкостью починить и разобрать. Не зря же прошло столько лет, а ученые всего мира никак не могут до конца разобраться, как же именно он функционирует.

Черт, и как я сам не додумался до этого?! Это же элементарно, Ватсон!

Уже вечером Ньютон в буквальном смысле врывается в палату к Джеффу, попутно просматривая на телефоне очередную статью. Накануне он не спал почти всю ночь – ну что поделать, так получилось! – и весь день пришлось сидеть на кофеине, чтобы не уснуть посреди смены, поэтому сейчас Гайзлер скорее напоминает вышедшую из-под контроля заведенную игрушку.

– Привет, – плюхнувшись в кресло, выдыхает он, обращая взгляд на парня, и затем продолжает, переведя дух: – Помнишь, я тебе рассказывал про коммуникацию посредством движения век? Ну, да, ты так не умеешь, я знаю, но у нас есть альтернатива! И она ничуть не хуже, кстати говоря.

Сунув телефон в карман, Ньютон встает с кресла и подходит ближе к койке, осторожно усаживаясь на ее край, чтобы быть ближе – для подобного эксперимента нужно находиться на более близком друг от друга расстоянии. Несколько дней назад Ньютон самолично настоял на том, чтобы Джеффу выделили автоматически регулирующуюся кровать – чтобы парень не проводил все время, уставившись в потолок, а хотя бы периодически менял угол обзора и находился в полусидячем положении. Так что сейчас они могут совершенно спокойно смотреть друг на друга.

– Движения глаз, – торжественно резюмирует Гайзлер, многозначительно вздергивая брови. – Схема простая. Взгляд вверх – это значит «да». Взгляд вниз – соответственно, «нет». Да, прикинь, как просто, сам был в шоке! Если хочешь, то можем поэкспериментировать и ради разнообразия пообщаться таким образом. Все же, движения глаз, как показала практика, ты вполне можешь контролировать – закатываешь ты их иногда очень красноречиво! Вместо тысячи слов, как говорится.

Это ведь действительно элементарная схема – но, видимо, оттого она и не пришла сперва в голову. Будь у Джеффа функционирующие веки, все было бы понятно изначально. А тут понадобилась неделя и десяток прочитанных статей, прежде чем Гайзлер наткнулся на ту, где описывался подобный способ коммуникации.

– Я думаю, сперва можно начать с простого? Например, ты можешь мне сказать, как тебя зовут, – заговорщически улыбнувшись, произносит Ньютон, тут же спешно добавляя – как будто бы его кто-то собирался перебить, в самом деле. – Мне просто надоело придумывать тебе каждый раз новые имена в своей голове, хочется какой-то определенности… Хотя, ладно, имен было не так много, всего лишь одно – и оно жутко тебе не идет, это было первое, что в голову пришло, так что я даже не рискну тебе его называть, даже не проси! – выставив вперед ладонь, качает головой Гайзлер, затем добавляя: – Я буду называть буквы алфавита, а на нужной ты посмотришь вверх, идет? Так и соберем твое имя. Да, очень увлекательно занятие, я в курсе, – со смешком добавляет Ньютон. – В следующий раз принесу сборник судоку, так уж и быть. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

+1

10

Ньютон врывается в палату практически ощутимым вихрем энергии, не вполне здоровой, совсем чуть-чуть маниакальной - это выдаёт блеск глаз, который Адам знает слишком хорошо (слишком часто видел), чтобы спутать с чем-либо ещё. Глядя на его буквально фонтанирующий энтузиазм, хочется вопросительно-невпечатлённо выгнуть бровь, но те, разумеется, не слушаются и поэтому внешне Адам совершенно никак на это появление не реагирует, просто неотрывно следит за перемещениями медбрата одними глазами и ведёт у себя в голове мысленный диалог.

Привет.
Здравствуй.
Помнишь, я тебе рассказывал...
Пф, да, конечно.

Но вот упоминание альтернативы... заставило бы его замереть, если бы он не был уже парализован.
Поиск способа коммуникации в подобном состоянии - забавное упражнение для ума, хотя вариантов не то чтобы очень много. Наличие этого самого способа - хоть какое-то утешение, хоть какая-то связь с остальным миром, но? Вместе с тем это и необходимость диалога, который в его случае и в случае Ньютона...

Движения глаз.
Ньютон выдаёт это с такой гордостью и торжественностью, будто они как минимум открыли способ путешествия на Марс, не включающий в себя утомительные четырёхмесячные перелёты и - что самое главное - возможность преспокойно вернуться назад. А это всего лишь движения глаз, которые, впрочем, для любого другого больного в его состоянии могли бы показаться манной небесной. Адам же внутренне содрогается, тем более, что гиперактивность медбрата уже тянет его дальше, рисуя чудесные картины их долгожданной (?) коммуникации. Он тараторит и не останавливается ни на секунду, даже чтобы оценить необходимость произнесения некоторых комментариев вслух, и потому крайне быстро достигает первого столпа только что выстроившихся в гигантскую очередь проблем.

Взгляд вверх — это "да". Взгляд вниз — "нет". Что может быть проще? Но Ньютон так хочет узнать его имя, и это проблема.
Он садится рядом на кровать, так, что их тела едва ли не соприкасаются - его тепло, по крайней мере, Адам ощущает более чем отчётливо, и, естественно, что следует из избранного им способа коммуникации, заглядывает ему в глаза, едва ли не так же глубоко и внимательно, как когда закапывал ему капли в самый первый раз.

Давай начнём с самого простого.
Ох, Ньютон... ииии - стоп.
Когда имя медбрата в его голове приобрело такие интонации? Когда он успел начать думать о нём так? Когда перестало быть всё равно абсолютно? И дело даже не в том, насколько он физически зависим от действий, решений и настроения этого человека, от его способности ответственно и тщательно подходить к своему долгу, к своей работе - он ведь Адаму совершенно ничем не обязан, ни капать глаза лишние пару раз, ни зачитывать газеты, ни читать книжки. Они вместе всего неделю, это ничто, едва заметное мгновение в масштабе тысяч лет, что он жил, и всё же.. Всё же по интенсивности межличностного контакта - на минуточку с почти постоянным физическим - эта неделя кроет едва ли не весь его прошлый опыт вместе взятый.

Что-то подобное было у него только при первой жизни, той, что можно считать основной, оригинальной. И, быть может, один-два раза потом, когда он ещё был относительно молод, когда ещё не понимал, что застрял в этом мире, этом безвременье насовсем. Настолько давно, что он практически забыл, каково это, а сейчас словно бы переживает всё заново. Или, быть может, дело в том, насколько Ньютон выглядит и ощущается живым. Полным сил, энергии, стремления, какого-то запредельного любопытства и интереса, коих сам Адам давным-давно лишён. На самом деле он практически не помнит, попадался ли ему хоть когда-нибудь индивид, настолько полный жизни, что это кажется нереальным. И, словно бы вызывает смутное желание защитить такой образчик удивительного от посяганий таких, как он с Генри. Ведь тот, пусть даже и живёт с кем-то (на самом деле всего лишь с собственным сыном) и даже работает на самой настоящей официальной работе, но даже его "жизнь" обрела истинные краски только с появлением детектива Маритинез. Даже он в этом смысле - самый настоящий паразит. Возможно... возможно, просто бессмертные утрачивают способность воспринимать мир и жизнь напрямую и им для этого обязательно необходим кто-то рядом. Как Эбигейл, как Абрахам, как детектив, как... кто-то, кого у Адама никогда не было.

Он неотрывно смотрит в потолок, Ньютон терпеливо ожидает его согласного взгляда, чтобы приступить к гадалкам. Он первый, кто хоть как-то задался вопросом имени парализованного пациента, всем остальным словно бы абсолютно плевать. Кто вообще оплачивает его счета? Скорее всего - опосредованно и не слишком заметно - Морган, ему выгодно держать Адама в текущем состоянии, не дать ему умереть и не подарить ему истории, чтобы не привлекать лишнего внимания. Или? Но если он подослал Ньютона, не вдаваясь в подробности, то что он ему сказал? Назвал ли "настоящее" имя (Адам сомневается, что при всей истории пугио Генри догадался), и не является ли этот сеанс квази-общения каким-то тестом? Что скажет Адам, кем назовётся? И чем, собственно, может грозить Ньютону это углубление знакомства? Что он станет делать с этим знанием? Пойдёт ли к Лайткэп? В полицию? Станет ли искать его в сети?

Может ли он назваться Адамом? Не будет ли это опасно, не привлечёт ли ненужное внимание Моргана и не вынудит ли того на какие-то действия? Чёрт его знает, этого Генри. Назваться Льюисом? Его история всё ещё свежа, его личность не стёрта окончательно, и любой поиск потащит за собой кучу ненужных деталей и нитей - работа, дом, жена, тот же Генри. Кем-то ещё?

Эти чёртовы ментальные шахматы в этот раз слишком сложны для него. Потому что он начисто отвык играть в них так и с тем, о чьей безопасности беспокоится. Что за новое, странное и головокружительное ощущение. Столь волнительное и жуткое, что его едва ли не подташнивает.

Он опускает глаза и фокусируется на Ньютоне.
Имя Юлий занимает у них около пяти с половиной минут.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:12:51)

+1

11

Ньютон чувствует – именно сейчас, спустя неделю, между ними, наконец, устанавливается контакт. Хоть и своеобразный, но все же двусторонний. Пусть у них и ограничены средства общения, но это ведь уже что-то! Это уже не то же самое, если бы Ньютон тараторил сам с собой, создавая иллюзию живого диалога, пусть он и в этом тысячу раз мастер.
Джефф – пока что Джефф – отвечает ему. И неважно, что всего лишь глазами – но отвечает же!

Если бы Ньютон мог – и если бы позволяли ресурсы – он бы столько всего спросил.
В первую очередь в голову приходит тот шрам на животе Джеффа, который он заметил еще в самый первый день, когда в расписании настал черед гигиенических процедур. Шрам очень своеобразный – какой-то ломаный, словно криво зажившее ножевое ранение. Это совершенно точно не может быть шрамом после какой-либо операции – либо у хирурга руки явно росли не из плеч, раз тот залатал разрез так отвратно.
Тогда что это? Действительно рана? Но после такого люди не выживают, Гайзлер знает это совершенно точно – нож там явно был далеко не обычный кухонный.
Он бы хотел узнать еще кучу всего… Но у них есть только взгляд вверх и взгляд вниз, только «да» и нет» – и короткие ответы, собранные при помощи алфавита.
Но, так или иначе, все могло быть и хуже.

И сейчас Гайзлеру кажется, что у него сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Он до жути боялся, что Джефф не станет реагировать, что тот просто закроется, отказываясь коммуницировать – и в итоге окажется, что Ньютон всю эту неделю ошибочно интерпретировал все эти едва заметные знаки со стороны Джеффа. Определять настроение и эмоции по одним только глазам довольно сложно, но Гайзлеру казалось, что он хоть немного, но преуспел в этом.
Ньютон не предусмотрел план Б на тот случай, если бы Джефф отказался общаться, но сейчас он до невероятия рад, что этот план и не понадобился.

Он настолько сейчас сконцентрирован и напряжен, что в районе затылка уже чувствуется зачаток головной боли, которая вскоре захватит всю черепную коробку.
Или это все из-за недосыпа? Хотя, какая к черту разница.

Потому что в этот момент кажется, что весь мир сосредоточился на этих глазах напротив – все остальное отступило за ненадобностью куда-то на второй или даже на третий план.
Ньютон уже и не помнит, когда в последний раз он вот так смотрел кому-то в глаза. Смотрел ли вообще вот так?..

Господи, Виктор, соберись, в самом-то деле. Ты втрескался по самые уши – такое могло произойти только с тобой, честное слово.

– Вау, Юлий? – оторвав взгляд от экрана смартфона, где он в заметках чуть ли не в буквальном смысле собирал по крупицам имя, Ньютон смотрит на теперь уже Юлия (а вовсе не Джеффа – ну как вообще можно было такое вообразить в здравом уме?) во все глаза. – Могу точно сказать – это имя тебе идет в тысячу раз больше, чем то, которое я придумал тебе в своей голове. Очень приятно познакомиться еще раз!

Если, конечно, это имя настоящее.
Но, с другой стороны, какой у него резон говорить какое-то левое имя? Ну, например, если этот парень не хочет, чтобы о нем кто-то узнал? Что ты как маленький, Виктор.
Он вдруг отводит взгляд, с пару секунд всматриваясь в экран уже погасшего смартфона. В конце концов, этот парень имеет право называться так, как ему захочется. Вдруг это действительно его настоящее имя, зачем сразу думать о негативном? А для начала Ньютон попытается нарыть что-нибудь, связанное с именем Юлий – так или иначе, но оно не то, чтобы очень уж распространенное…
Однако мозг уже не остановить – и где-то на фоне мелькают самые различные варианты того, чтобы могло случиться с этим парнем на самом деле, и как тот оказался в таком состоянии. По правде говоря, Гайзлер в последнее время часто об этом думает – и каждая версия оказывается красочнее и фантастичнее другой. Так можно и потеряться ненароком.

– Знал я одного Юлия, кстати говоря… Юлий Фрицше, химик и натуралист, жил в девятнадцатом веке, – вновь подняв взгляд, начинает Ньютон, но тут же осекается, делая паузу и прокручивая в голове то, что он только что сказал. – Ну, как знал – я на основе его исследований писал в колледже научную работу. Он изучал производные индиго – короче говоря, то, чем окрашены классические голубые джинсы. Ну, этот фирменный характерный цвет – ты, наверняка, имеешь представление! Помимо этого его еще добавляют в чернила и в акварельные краски. Ну и вот, посредством нагревания индиго Фрицше открыл анилин – в чистом виде довольно противная хрень, даже ядовитая. Но вообще анилин активно используется при производстве полиуретанов – это различные каучуковые и резиновые изделия. Ну, знаешь – подошвы ботинок, шины и все такое прочее. Короче говоря, Фрицше крайне нужную штуку открыл, – произнеся все это едва ли не на одном дыхании, Гайзлер, наконец, останавливается, переводя дух, а затем добавляет со смешком: – Только что вы прослушали краткий и бесполезный экскурс в органическую химию!

Ньютон фыркает себе под нос, глядя на Юлия, и попутно прокручивает в своей голове события почти двухсотлетней давности. Не было никакой научной работы; он действительно знал Фрицше лично – познакомились они в 1842-ом году в Берлине, спустя двадцать четыре года после того, как Виктора Франкенштейна официально не стало.
Даже удивительно, как он все это помнит – хоть и прошло столько времени. Обычные люди не могут воссоздать в памяти то, чтобы было несколько лет назад. Может, это своего рода проклятие – в забвении есть своя прелесть, а тут Ньютону постоянно приходится тащить за собой весь груз воспоминаний.

Он не боится случайно проболтаться – в большинстве своем люди не особо слушают, не вслушиваются в то, что Гайзлер болтает там себе без умолку. Да и тем более – кому придет в голову, что ему двести лет в обед?

– Хотя, на самом деле, химия не самое мое любимое направление, – продолжает Ньютон, подтягивая под себя ногу и усаживаясь на постели удобнее. – Мне больше по душе биология. Конечно, одно с другим тесно связано, это понятно, но… Биология, как по мне, интереснее. Во многих аспектах, – продолжает он, а затем, опомнившись, вздергивает брови, глядя на Юлия. – Тебе вообще как, интересно? Я ведь теперь могу спросить тебя, а ты можешь ответить и не умирать со скуки ближайшие сорок минут – о, дивный новый мир! [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:29:59)

+1

12

Адам далёк от понимания концепции того, как имя может идти кому-то или не идти - как-то перестаёшь воспринимать подобное как параметр, когда имя приходится менять едва ли не чаще места пребывания. Даже несмотря на то, что с каждым веком это становилось всё тяжелее и тяжелей, он успел за период своего существования сменить тех не меньше пары сотен. Было ли время, была ли необходимость задумываться о том, идёт ему то или иное или нет? В прямом смысле стоять перед зеркалом и примерять звучание, словно очередной дорогой - или не очень (привычка жить в роскоши въелась в него ещё в первую его жизнь, хотя потом он и допускал небольшие вариации) - костюм?

Но - допустим. Он позволит Ньютону эту глупость, тем более, что он довольно давно не слышал звучания своего изначального имени в живом контексте и по отношению к себе, а не на уроке истории и абстрактно. Юлий. Когда-то от этого имени содрогались враги на ещё не покорённых территориях и враги политические, живущие с ним бок о бок. Ему завидовали, его боялись, его ненавидели (если воспринимать массовое убийство как хоть какой-то показатель). Но, как показала практика, дело ведь не в имени, правда? В действиях, в человеке, в образе - он же заставил бесстрашного Генри Моргана, боявшегося всё это время только лишь смерти и страдания других, вздрагивать от одного только телефонного звонка? От одного лишь звучания голоса, одного многозначительного взгляда. Хотя звался совершенно иначе, но зажатой в его руках, Генри боялся даже собственной смерти, несмотря на всю её недолговечность.

Впрочем, это ерунда. Легче всего в этой жизни оказалось научиться запугивать.
И для этого даже не обязательно жить тысячу лет.

Адам ожидаемо молчит и внимательно разглядывает Ньютона, пока тот с неопределённым выражением лица делится своей первой ассоциацией с именем - и внезапно это не самый ожидаемый вариант. Цезарь, похоже, не входит у медбрата и в первую пятёрку. Вся тирада звучит так естественно, хоть и суть торопливо - и как ему удаётся не запыхаться? - что Адам не сразу улавливает, что именно в ней "не так". Знал я одного Юлия в данном контексте и интонации звучит слишком лично и непосредственно, чем просто воображаемое знакомство на почве прочитанных статей и книг. Впрочем, скорее всего он просто проецирует собственный опыт и манеру на чужую оговорку, ведь Ньютон, разумеется, не мог знать Фрицше лично.

Несмотря на возможность, не знал его и Адам. Он помнит то время, целая эпоха научных открытий в 30-е годы девятнадцатого века - от швейной машинки и хлороформа до первой фотографии и клеточной теории, Шопен и Берлиоз, Глинка, Диккенс с его Оливером Твистом, "Собор Парижской Богоматери" Гюго, "Фауст", "Евгений Онегин". Мир был богат на события и артефакты истории в те неспокойные годы, наверное, именно поэтому Адам пропустил добрую часть из них, поддавшись какому-то странному импульсу и вступив во Французский Иностранный легион, чтобы практически сразу укатить на первую из многих войн и революций в наступающую декаду. Наверное, это был один из тех моментов, когда его одолел особо острый приступ ностальгии по своему изначальному прошлому. Или, быть может, это была очередная попытка найти смерть, найти выход - где ещё его искать, как не на войне? Идея заключалась в том, чтобы в Иностранный легион вступал всякий сброд и в основном, чтобы сбежать от прошлой жизни, чтобы забыть и оставить всё, включая собственное имя. Адам - Юлий - Венсан-Филлип сделал это для того, чтобы вспомнить.

Не то чтобы ему нравится сейчас мысленно возвращаться в тот период, но слушать увлечённый рассказ Ньютона в который раз оказывается интересно. Крамольная мысль о том, что ему просто всё равно, что слушать, лишь бы с такой интонацией, с таким жаром и этим голосом, но Адам отгоняет ёе сожалением о другом. О том, что, наверное, хотел бы так же спокойно и открыто поделиться с кем-нибудь своим собственным воспоминанием о том, каким был на самом деле Французский Алжир. Какой глупой и бессмысленной, сколь политизированной была эта война, как сковывали руки полководцев всё усложняющиеся реалии ведения сражений (то ли дело античный мир, где только ты себе был указ, а все, кто был не согласен, могли отведать остроты твоего копья, силу твоего гладиуса, узреть величие знамён твоих легионов). Или о том, как тяжело было оказаться в роли обычного солдата снова, когда ты привык.. привык быть императором. Пусть это и было более полутора тысяч лет назад.

Чёрт, предавался ли он хоть когда-либо раньше подобной реминисценции? Похоже, Ньютон дурно на него влияет.
Однако от этого почему-то хочется улыбнуться, легко и, наверное, почти благодарно. Вот только он не может сделать этого, возвращаясь из собственных воспоминаний и поднимая на медбрата взгляд как раз в тот момент, когда тот спрашивает про интерес. Чтож, наверное? Можно надеяться, что тот воспримет последнее действие за верный ответ.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

13

А ведь действительно – Ньютон теперь может спросить, а Юлий может ответить. И пусть со стороны эта односторонняя беседа не стала более оживленной, но сам Гайзлер едва ли не впервые за все эти дни чувствует какой-никакой, но все же отклик.
Можно сказать, что их с Юлием общение вышло на кардинально новый уровень. Их с Юлием отношения?
И сейчас даже кажется, что взгляд этого парня как будто бы приобрел бОльшую осмысленность – и теперь в нем можно прочитать самые мельчайшие оттенки эмоций, которые Гайзлер до этого не особо замечал. Хотя, скорее всего, он просто слишком впечатлился всем этим, вот теперь и придумывает себе в голове какие-то дополнительные смыслы.

А еще Ньютону вдруг хочется пошутить что-нибудь вроде «О, твои родители, видимо, были поклонниками древнеримской культуры?» или еще что похлеще, типа «А фамилия у тебя случайно не Цезарь?» – но даже в его собственной голове это звучит максимально по-дурацки, так что он решает воздержаться от таких искрометных шуток.
В конце концов, может быть миллиард причин для того, чтобы назвать человека Юлием – может, этот парень вообще еврей, отсюда и такое характерное имя? А спрашивать в 2013-ом году про расу и национальность уже практически моветон. Да и какая, в самом деле, разница? Уж кому, как не Ньютону, знать, насколько относительной величиной является имя.

– Буду считать, что это означало «да, Ньютон, ты такой потрясающий рассказчик, пожалуйста, продолжай!», – заметив движение глаз, произносит Гайзлер и тут же сам прыскает от своих же собственных слов. – Ну, согласись, кто-то из нас должен поддерживать эту беседу, а иначе мы тут оба помрем от скуки. И эта важная миссия лежит на мне, очевидно же.

По правде говоря, у Гайзлера совершенно нет проблем с тем, чтобы инициировать и поддерживать разговор – а тем более такой, который не предполагает активного участия второй стороны. Но ведь гораздо приятнее болтать, когда знаешь наверняка, что тебя слушают.

– О чем я там говорил? А, биология! – произносит Ньютон, чуть ерзая на постели и на мгновение отводя взгляд чуть в сторону. – Да, мне как-то он больше всего полюбилась изначально – хоть я изучал и химию в том числе, но вот как-то так повелось. Хотя, я, признаться, сторонник… Скажем так, неортодоксального подхода, – Крайне неортодоксального, доктор Франкенштейн. – Ну, вот, ты же знаешь, как был создан пенициллин? Флеминг просто не слишком утруждался уборкой в своей лаборатории и в итоге вырастил у себя в чашках Петри самую настоящую плесень. Не представляю, правда, до какого состояния там все надо было довести, но сам факт! Вот что-то в таком стиле меня привлекает. А еще такие научные открытия, которые совершаются вопреки всему и вся – когда забивают болт на общественное мнение и просто делают так, как считают правильнее всего. Или, вон, как Мария Кюри, которая была настолько преданна науке, что это в конечном итоге стоило ей жизни. Ну, ты видишь тут определенную тенденцию, да?

По правде говоря, изначально Ньютон вовсе не собирался заводить об этом разговор, но сейчас уже чувствует, что остановиться вряд ли получится. Это, что называется, больная тема – причем в самом прямом смысле. Он и не заметил, как вдруг уцепился за нее – а отделаться так же легко и просто это уже целая проблема.

– По правде говоря… Иногда мне кажется, что в прошлом ученые были куда более бесстрашными, – задумчиво продолжает Ньютон после короткой паузы. – Хотя, казалось бы, сейчас столько возможностей существует – куда больше, чем было у того же Грегора Менделя, когда он проводил свои эксперименты на горохе и тем самым выявлял принципы передачи наследственных признаков. Сейчас ресурсов просто огромное множество, но… Как-то новых ошеломительных научных открытий никто и не делает? И я не верю в эту фигню из серии, мол, мир уже до омерзения изучен и все такое.

Гайзлер вдруг мимоходом чувствует, что его уже куда-то не туда несет – но его внутреннюю трубу как будто резко прорвало. По правде говоря, ему, в общем-то, и не с кем было это все обсудить – не с Элис же болтать об этом, в самом деле.
А сейчас в лице Юлия он как будто нашел эдакого психолога, с которым можно поделиться наболевшим. Возможно, ему действительно нужно было от души выговориться.

– Сейчас ученые как будто скованы рамками общественного мнения, понимаешь? – вздернув брови, продолжает Ньютон, пытливо глядя на Юлия – как будто тот что-то может ответить. – Нет, я сейчас не говорю о том, чтобы доводить все до крайности и начать ставить на людях какие-то бесчеловечные эксперименты – у всего должны быть рамки. Тут скорее дело в том, что… – Гайзлер делает паузу, взъерошивая волосы на затылке, и на мгновение обращает взгляд в сторону пищащих приборов по правую сторону от койки. – Вот, например, Галилео не боялся в свое время выдвинуть идею гелиоцентрической системы мира, хотя знал, что католическая церковь ополчится против него. А Джордано Бруно вообще сожгли! Но до этого он тоже стоял горой за собственные идеи. А сейчас люди как будто боятся сделать малейший шаг куда-то в сторону. Типа – ой, а вдруг меня заклеймят? Просто… Когда-то давно наука в принципе считалась чем-то от лукавого, если уж так подумать. Но что бы мы сейчас делали, если бы тогда не нашлись смельчаки типа Галилео? И, возможно… – Ньютон вновь останавливается, серьезно глядя на Юлия. – Возможно, будь ученые смелее, нашелся бы способ справиться и с синдром деэфферентации. А способ есть, я уверен – просто его еще не отыскали. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:33:22)

+1

14

..Ты такой потрясающий рассказчик..
Адам закатывает глаза с такой силой, что у него болезненно тянет отвыкшую от такой нагрузки глазную мышцу. Хотя, оттенок это действие носит, скорее положительный, подразумевающий наличие расположения, а не раздражения или усталости. Впрочем, Ньютона вряд ли остановило бы и что-то из этого.

И потом с ним действительно не поспоришь - вся "миссия" по коммуникации лежит исключительно на нём, Адаму же отведена роль максимально пассивного участника, способного лишь крайне ограниченно реагировать на некоторые направленные на него раздражители, но не инициировать ничего самостоятельно и уж точно не задавать тон. И при этом... никто Ньютона к этому всему не обязывает. Он волен в любой момент просто встать и покинуть палату, возвращаясь лишь строго по расписанию для совершения процедур, и этот вариант Адама - на удивление - что-то совсем не прельщает. Мало ему просто томиться в вечности, но томиться в застывшей вечности это ещё страшнее.

К тому же ему действительно интересно, что медбрат ещё имеет сказать, а тот незамедлительно возвращается к биологии.
И по началу он, вроде бы, не говорит ничего особенного - набор вполне широко известных фактов. Адам даже сперва думает Которые знает любой школьник, но потом вспоминает, что не ходил в школу несколько веков и в целом имеет крайне смутное представление о том, что содержит в себе современная школьная программа. По его мнению подобное должен знать каждый, кто хотя бы немного интересуется наукой или же... В общем, ему кажется, что всё озвученное должен знать едва ли не каждый, и всё же именно в устах Ньютона, озвученное таким образом и в избранном им контексте оно обретает новые краски.

Улыбаясь про себя этой поразительной увлечённости, Адам не сразу замечает изменение тональности монолога - а меж тем тот из страстного не слишком быстро, но вполне уверенно движется к маниакальному, а затем и вовсе сваливается в одержимость. Да. Возможно? Мир раньше - много раньше, Ньютон - был другим, абсолютно другим, весь мир, а не только твоя наука и учёные. И дело не только в набившим оскомину "деревья были выше, а трава зеленее", нет. Поначалу, даже в его собственный век, тот даже казался больше. Загадочнее, он был полон чудес, тайн и загадок, он завораживал - хотя, вполне может быть, что дело всего лишь в том, что ты было во времена его первой жизни. Но сложно спорить с масштабом ненанесённых на карту местностей, с бесстрашием исследователей, пускавшихся вслепую покорять места, о которых никому ничего не известно, где ожидает их одно лишь незнание и темнота.

Исследователи в те времена тоже были разные: кто-то был вооружён дощечкой и палочками, кто-то со временем пером и бумагой, телескопами и прочими увеличительными приборами, компасом - навигационные приборы, как и приборы фиксации данных шли в ногу со временем, периодически обгоняя его и запинаясь о собственные конечности, пока не достигли "венца" своей эволюции - спутников GPS, не оставляющих ни малейшего шанса незнанию, тайне и домыслу - кто-то же, вроде него, был вооружён куда как не фигурально. Мечом, копьём, кинжалом, армией. И тогда казалось, что пойти можно куда угодно - в любой стороне света тебя ждёт что-то новое и неизвестное доселе, новые реки, леса, горы и города, новые культуры, новые ценности, новые ресурсы. Казалось, что все дороги ведут в Рим, и Гай Юлий лично желал убедиться, что всё есть и будет именно так.

Да, мир был другим, мир долго был другим. Сначала внешне агрессивен, а потом внутренне - с формированием культуры, окаменением моральных устоев, правил и догм человеческое общество, не редко олицетворяющее этот самый мир, обращалось на самого себя, на свои самые слабые и малозащищённые группы. В античности и средневековье исследователям и учёным приходилось быть смелыми, дерзкими и упрямыми, потому что им противостояла сама ткань мироздания, Природа в чистом её виде, со всеми её законами и принципами существования. Новое и немного новейшее время требовали совершенно иной смелости, но требовали её не сильно меньше. Проблема и основная опасность были лишь в том, что даже Природе можно было противостоять: рано или поздно она не выдерживала и поддавалась (как в случае с грязными чашками петри), играючи выдавая свои самые сокровенные тайны. Но человеческое общество и его осуждение? Они абсолютны. Человек в толпе не менее дик и свиреп, человеческая масса и невежественное осуждение в буквальном смысле способны не только затормозить и остановить прогресс, но и обратить его вспять.

Адам ни к селу, ни к городу вдруг задумывается о тех, кто до сих пор верит в теорию плоской Земли. Наверное, они и их слепая бездумная вера - что-то сродни тому нездоровому блеску, что сияет в глазах Ньютона, неспокойно сидящего рядом и выглядящего так, будто он вот-вот вскочит и начнёт нарезать круги по палате, пытаясь в то же время выдрать собственные волосы.

Приборы по левую руку от Адама пищат чуть интенсивнее - ему либо кажется, либо они фиксируют его участившееся сердцебиение. Вот только аппарат искусственной вентиляции лёгких не желает ускорять свой темп под стать изменившемуся состоянию пациента - то ли плохо настроен, то ли это вообще не предусмотрено - и кислорода начинает совсем слегка не хватать.
Ньютон бросает затуманенный взгляд на приборы и Адам внутренне вздрагивает.

Это полнейший бред. Ему нечего бояться - что самое страшное сиделка может с ним сделать? Перерезать глотку? Вскрыть череп?

Сейчас ресурсов просто огромное множество, но...
Как-то новых ошеломительных научных открытий никто и не делает?
Галилео не боялся...
А Джордано Бруно вообще сожгли!
Возможно, будь ученые смелее...

О, Адам знал более смелых, начисто лишённых страха перед общественным осуждением учёных лично. Имел с ними едва ли не самое интимное и близкое знакомство в своей жизни - никто и никогда до и никто и никогда после не уделял ему столько внимания, не посвящал ему столько часов. Уже который раз Ньютон неведомым образом напоминает ему Менгеле - этот взгляд, эта жажда исследования, жажда познания, полыхающая в глазах ненасытным пламенем, она одна может сжигать дотла.

У него никогда до этого не было подобных приступов, не было панических атак - сомнительно, чтобы они были свойственны его психике, прошедшей через столь многое, что она хочешь - не хочешь должна была закалиться. Но Ньютон биолог - медик - и он так посмотрел на приборы, а потом так серьёзно на него.. Что его слова о поиске способа справиться с поразившим его параличом скорее звучат как смутная, возможно, им самим не осознаваемая пока угроза, чем заверение. В этот момент, глядя в его зелёные глаза, Адам не может не думать о том, что медбрат при случае спокойно бы вскрыл его мозг ради научного интереса и даже не поморщился. Не то чтобы для него это было чем-то новым, не испытанным ранее и, возможно, как раз именно поэтому, на фоне неизменно ярких воспоминаний и полной беспомощности, он ощущает забытый за давностью лет липкий страх, вползающий в лёгкие и скручивающий желудок приступом тошноты. Что будет, если его вырвет? Как вообще это работает у парализованных? Ограничивается лишь ощущениями?

Ему страшное, потому что это слишком легко представить - оступившийся и слетевший с катушек гиперактивный медбрат Ньютон решающийся исследовать его во благо медицины и всех тех, кому могут помочь эти исследования, запирающий его в какой-нибудь подпольной лаборатории. Его всё равно никто не хватится - если только со временем Генри. Его проклятье, его секрет очень быстро станет очевидным. Неочевидной представляется возможность Ньютона понять, как всё это работает, достаточно быстро локализовать место его перерождения и принять тёпленьким - сразу после всплытия они, как правило, особенно уязвимы для внешних факторов. Адам настолько не желает повторения этого снова, что едва ли не впадает в панику - двадцать один месяц он не мог вырваться от наполненного болью до краёв кроваво красного ада и возвращаться он в него не намерен. Однако, в случае чего есть ли у него выбор?

Глаза горят и слезятся, потому как представлять Ньютона, весёлого и жизнерадостного, солнечного и открытого Ньютона в этой роли, над столом, с инструментами в руках и лицом, искажённым смесью остервенелой решимости и одержимого любопытства, пугающе и печально до слёз. Быть для него предметом исследования, загадкой, просто интересным случаем, а не живым человеком печально до отчаяния - он больше тысячи лет не был ни для кого живым, не был человеком.

Не в силах смотреть на это более, Адам поднимает глаза вверх, безучастно наблюдая за тем, как потолок размывается пятнами и стараясь не ощущать, как горят его словно сдавленные цепями лёгкие.

Да, мир был другим - он тонул в неведомых реках, срывался с безымянных скал и умирал в муках от ещё не найденных болезней. Горел на кострах инквизиции и подвергался гонениям, несколько раз угнетал сам и был свергнут восстанием - повторение истории в куда более мелком масштабе. Он облучался рентгеновским излучением подобно Марии, пил синильную кислоту, совершал преступления и не пытался скрываться, натурально желая, чтобы его четвертовали.

Безусловно, мир когда-то был другим и с тех пор сильно изменился.
И Адам видел едва ли не все его даже самые неудачные метаморфозы.

[indent]Ты всегда будешь один.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:19:53)

+1

15

Ход его мыслей останавливается резко – как будто бы бешено несущийся локомотив, внезапно натолкнувшийся на непробиваемую стенку.
Ньютон не сразу регистрирует выбившийся из привычного ритма писк приборов – а когда он, наконец, понимает, что происходит, тот тут же подскакивает на месте, едва не запнувшись о свои же собственные ноги. Сердце тут же как будто ухает вниз с большой высоты – что-то, похожее на страх, закрадывается в солнечное сплетение, перехватывая дыхание, и так и остается там, хоть и на деле оказывается, что совершенно ничего страшного не произошло. Всего лишь участившееся сердцебиение и сбитый ритм дыхания, но и этого достаточно, чтобы легкая паника начала выжигать изнутри.

Черт, – вполголоса произносит Ньютон, чуть увеличивая подачу кислорода, а затем усаживается обратно, виновато глядя на Юлия. – Это все моя дурацкая болтовня, да? Прости. Наверное, это все действительно звучало немного, эм… Маниакально? Не знаю. Но, скорее всего, да, – вздохнув, добавляет Гайзлер, вновь взлохмачивая волосы на затылке. – Просто… Я часто об этом думаю. Даже, видимо, чаще, чем было бы нужно? И, наверное, неправильно все это вываливать вот так на людей – с такими проблемами обычно к психологу обращаются. Но тут… Кажется, уже даже он не поможет.

Ньютон тихо фыркает себе под нос, а затем трет уставшие глаза – действие кофе уже постепенно сходит на нет, и это чувствуется. Если до этого его практически не покидало это вибрирующее чувство, то сейчас ему больше всего хочется лечь и не двигаться как минимум целую вечность.

Это всегда происходит именно так – сначала яркий взрыв, а после ощущение полного опустошения. Как если из шарика выкачать весь воздух и оставить где-то на полу этот резиновый ошметочек.

Возможно, именно это его и сгубило тогда, двести с лишним лет назад.
Ньютон – хотя, в данном случае, все-таки Виктор – никогда и ни в чем не признавал полумер. Всего и всегда было чересчур – если изучать что-то, то досконально, если экспериментировать, то до тех пор, пока не получится максимально желаемый результат, даже если изначально кажется, что нет совершенно никакой надежды на удачу.

Виктора Франкенштейна сгубило именно это. В какой-то момент он слишком сильно заигрался, напрочь забыл про то, что где-то за пределами его лаборатории все еще существует реальность, суровая и порой безжалостная общественность, которая не приемлет чего-то подобного.
Его считали безбожником (хотя, это утверждение можно было считать абсолютно правдивым в данном случае). Некоторые считали, что на подобное человек в принципе не способен, и в доктора Франкенштейна просто вселился дьявол (а вот с этим уже можно было поспорить). Какой к черту дьявол, если до всего этого Виктор дошел своим собственным умом, сделал вот этими самыми руками? Даже под пытками он бы не признал подобного – потому что, черт возьми, истинный ученый никогда не откажется от своего детища, пусть и обратное грозит для него самыми ужасными последствиями.
Он наивно полагал, что до этого в итоге не дойдет.

Возможно, все это бессмертие – это его личный Ад. То, куда он попал после своей смерти, и теперь вынужден вечность быть заключенным в этот бесконечный замкнутый круг. Снова и снова, как бы изощренно и болезненно он ни умирал. Он всегда начинает с самого начала – новое место, новая фейковая история за таким же фейковым именем, которых уже накопилось за все это время огромное множество.
И куча, просто чертова бесконечная прорва времени на рефлексию и самокопание.

А, быть может, от самой науки в этом всем были только средства для достижения конечной цели? И даже в моменты самой глубокой и выедающей изнутри рефлексии Виктор не сразу признался самому себе в том, что им двигали совершенно другие цели.
Цели куда более личного порядка – а, точнее, попытка доказать всему миру то, что у него это действительно может получиться. Доказать не ради науки, не ради какой-то эфемерной пользы на благо всего человечества – а чтобы лишний раз привлечь к своей персоне внимание. Доказать, что нечто подобное на самом деле возможно – стоит только приложить старания и толику упорства, которого у Виктора всегда бывало чересчур, а в некоторые моменты просто переливалось через край.

Именно тут он и споткнулся тогда.
И сейчас, прокручивая в голове эти горячечные и лихорадочные мысли, чувствуя этот стискивающий легкие азарт, Виктор – а, точнее, на этот раз все-таки Ньютон – успевает себя вовремя остановить. Остановить аккурат у края пропасти, ухватить самого себя за шкирку, чтобы снова не напороться на старые грабли, которые он до этого собственноручно и почти любовно разложил.

Здесь и теперь так не сработает. Как и не сработало тогда. И все, что от всего этого осталось – это переписанная сотню раз история, рассказанная тысячи раз уже совершенно посторонними людьми и не имеющая практически ничего общего с оригиналом.
И так уж вышло, что эта история вовсе не о науке – и даже не о монстре как таковом. Эта история – про человека, который замахнулся на нечто неподъемное, а потом сам же не выдержал этого невероятного веса.

– Типа... Ты же совсем не обязан все это слушать, – пожав плечами, продолжает Ньютон, глядя куда-то на свои руки, теребящие край простыни – как будто бы он не может заставить себя взглянуть на Юлия. – Но мне почему-то показалось, что ты меня поймешь. Не знаю, почему, но такое ощущение было, – вновь фыркнув, добавляет Гайзлер, все же поднимая глаза на своего почти-собеседника. – Хотя, черт, что тут говорить, когда я сам себя иногда не могу понять!

Ньютон с сожалением осознает – весь образ Юлия это одна сплошная абстракция, в которой из более или менее конкретного это имя. Все остальное – лишь его собственные придумки и предположения. Они ведь двое толком не общались – так, чтобы по-настоящему, чтобы действительно диалог. Все их общение – мимолетная встреча в антикварном магазине, а после нее – бесконечные беседы, в которых Гайзлер это единственный активный элемент.
Но отчего-то он все равно решил, что Юлий его поймет. Возможно, то самое пресловутое шестое чувство?

– Так что мне, наверное, сейчас лучше заткнуться, пока я не начал нести полнейшую ахинею, – со смешком добавляет Ньютон, всматриваясь Юлию в глаза. – Ну, если ты хочешь, конечно. Мне свалить? Теперь тебе все карты в руки, ты можешь не терпеть меня еще n-ое количество времени. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:37:19)

+1

16

Видимо, изменение тональности работы медицинских приборов ему всё же не почудилось, потому что медбрат подскакивает, едва не свалившись с кровати, и бросается заниматься их тонкой настройкой. Ещё пара мгновений и поступление кислорода нормализуется, и Адаму становится легче дышать. Хотя, может быть, некую роль в этом играет и развеявшаяся негативная "магия" момента - жуткий образ Ньютона-потрошителя растворяется в воздухе так же быстро, как соткался минутами ранее, и перед ним снова предстаёт немного неловкий, замороченный и неожиданно неуверенный в себе, но всё ещё заботливый медбрат.

Адам - разумеется - молча наблюдает за его перемещениями вплоть до момента, когда тот снова усаживается рядом, уже на чуть больше расстоянии, уж неизвестно, намеренно или случайно. Звучит он виновато, в его голосе теперь больше сожаления, чем чего-либо ещё, и Адам размышляет о том, что, возможно, человек, всё же способный на подобное осознание, на эту рефлексию, на тот уровень заботы, который он проявляет всё остальное время, не сможет окончательно свалиться в тот уровень зла, который демонстрировал Ангел Смерти. Всё же, наверное, эти его вспышки воспоминаний и не к месту всплывающие ассоциации не делают Ньютону чести и, скорее всего, крайне несправедливы по отношению к нему. Но может ли он что-то поделать? Пока его голос запечатан в неидеальном, сломанном теле и сам он не может узнать о Ньютоне ничего, кроме того, что тот решает вывалить на него сам. Бессилие и отчаяние, безвольность его состояния порождают и эти реакции, и, пожалуй, им обоим как-то придётся некоторое время с этим жить.

Когда маниакальный приступ оставляет Ньютона, его, разумеется, покидают и силы, и запал, и большая часть присущей ему, обычно бьющей через край и в каком-то смысле заряжающей даже Адама энергии. А произнесённые им слова... Если сложить их со временем, что живой, слишком живой Ньютон проводит в палате немого парализованного пациента, чьё имя он узнал только сегодня, картинка получается не самая радужная. Для начала, совершенно очевидно, что у Ньютона никого нет - ни в родственном, ни в общечеловеческом смысле, ни семьи, ни друзей, ни кого-то ещё, с кем было бы предпочтительнее проводить время. И отсюда естественным продолжением фразы Мне показалось, что ты поймёшь выходит и другой вывод: он одинок. Вероятно, не менее одинок, чем Адам. И пусть его одиночество не насчитывает тысячи лет, но, глядя в резко утратившие блеск зелёные глаза медбрата, он не может даже самому себе сказать, что оно от этого становится менее ощутимым, менее болезненным, менее важным.

Ньютон упоминает психолога, и Адам задумывается на краткий миг, может, стоило всё же назваться Льюисом? Это почти иронично, но какой с него был бы прок, учитывая неспособность говорить, да и... он спохватывается - Ньютон ведь даже не спросил его фамилии, одно лишь имя. Просто "Льюис" ничего бы ему не дало, как не даст и просто "Юлий". Но дело даже не в этом - если медбрат вдруг озаботится и фамилией, что он может сказать? Какой фамилией назваться? Цезарем - разве что в шутку, тем более, что фактически это не она, но какая к этому веку разница? Истории и прописанной хоть где-нибудь у этого имени нет, и любой поверхностный поиск выдаст это моментально. Тем более, если обращаться в полицию.

Впрочем, ему самому в этой ситуации почти нечего бояться - любое негативное нарушение его состояния, способное привести к смерти, как раз ему на руку. Вот Ньютон не защищён ничем и никем, а Адаму едва ли не впервые во всей его бесконечной жизни не хотелось бы, чтобы кого-то задело сопутствующим уроном. Как-то очень быстро он размяк? Но, похоже, и Ньютон в каком-то смысле привязался к нему - если помнить о том одиночестве, то ничего, в принципе, удивительного. Как специалист, доктор Фарбер, он видит определённые причины - или хочет их видеть, когда его не пугают призраки фашистского прошлого. Быть может, пусть и на невероятно короткое, едва заметное для бессмертного время они могли бы, пусть и очень опосредовано, очень своеобразно, в динамике безнадёжного больного-сиделки, но скрасить одиночество друг друга, сделать его не таким острым, не таким заметным, по возможности сглаживая края?

Адам не может предложить Ньютону никакого комфорта - ни словом, ни положенной на плечо рукой, ни даже полноценным взглядом. Он может только не отталкивать его, когда тот явно нуждается в реципиенте, в слушателе, в сочувствующем, пусть и максимально пассивном. Он может разделить то, что беспокоит Ньютона, помочь тому снять с души вес груза. Что, в принципе, вполне соответствует короткой роли Льюиса Фарбера, весьма неплохого специалиста в своём деле. А Льюисом ему и правда очень нравилось быть, и поэтому, когда Ньютон задаёт свой последний вопрос - не свалить ли ему - Адам смотрит вниз, и задерживает взгляд в этом положении на три секунды дольше, прежде чем снова посмотреть на медбрата, чтобы его ответ - его послание - было для того достаточно очевидно.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

17

Возможно, в какой-то степени Ньютон действительно пользуется молчаливостью и практически полной пассивностью своего подопечного. Вряд ли бы он стал вывалить нечто подобное на просто парализованного пациента, у которого, тем не менее, все в полном порядке с речью. А так – у Гайзлера как бы есть собеседник, он не разговаривает сам с собой как какой-нибудь двинутый (по крайней мере, хотя бы не в эти моменты), но в то же время… Это же все равно все не по-настоящему. Ньютон даже не может толком считать реакции другого человека, как при нормальном разговоре, а тот другой человек не в состоянии его ни остановить, ни спросить что-то уточняющее – ни-че-го. Стремное сравнение, но это то же самое, что и разговаривать с аквариумными рыбками. Уровень реакций практически на том же уровне.
На том же, но все-таки нет.

Юлий опускает взгляд вниз – и Ньютон едва сдерживает себя, чтобы не вздохнуть с облегчением. Потому что он действительно боялся того, что его сейчас выставят – сейчас кажется, что было бы легче, будь это все выражено вербально, с криками и с угрозами написать на него жалобу. Гайзлеру кажется, что он бы просто не выдержал молчаливый взгляд вверх.
Хотя, конечно, выдержал бы. Но все равно было бы жутко стремно.

Но Юлий опускает взгляд вниз – и Ньютон думает о том, что, возможно, все не та уж и плохо.
Он знает – жалкие крупицы рациональности, которые каким-то образом все еще у него остались, теперь долго будут вопить в его голове, что все это априори безнадежно и вообще совершенно не нужно за все это цепляться.
Но Гайзлер не обращает на это внимания, улыбаясь Юлию в ответ.

Виктор Франкенштейн едва ли нуждался в чем-то подобном. Не то, чтобы он пренебрегал обществом и жил в каком-то своем личном вакууме – однако наука у него всегда стояла на первом месте. Не будь так, Виктор никогда бы не решился на подобный эксперимент – он полностью осознавал возможные последствия, но, тем не менее, не мучился слишком сильными сомнениями по поводу того, стоит ли это делать вообще или же лучше даже не начинать. В том Викторе было немного от социопата – всего лишь самую малость, но этого оказалось достаточно.
Но когда ты живешь целую прорву лет, невозможно оставаться таким же. Время и окружающие реалии нещадно подминают под себя – моментами Виктор даже сам удивляется тому, как это все имеет способность прилипать, прямо как какой-нибудь репейник. Да и сам он оказался способен впитывать все в себя, как губка – хотя, с другой стороны, а как иначе существовать в этом мире, когда ты чертов бессмертный? Когда ты вынужден претерпевать все неминуемые изменения в обществе? Невольно приходится подстраиваться.

И нынешнему Виктору – а, скорее, все-таки Ньютону – необходимо хоть какое-то человеческое общение. Пусть даже оно и будет мимолетным, пусть даже будет односторонним – прямо, как сейчас. Потому что в какой-то момент становится немного (самую малость) трудно нести на себе весь этот груз прожитых лет – хочется вывалить на кого-нибудь хотя бы небольшую часть, при этом еще помня о том, чтобы все было максимально завуалировано. Забавная штука – Виктор всеми своим поступками стремился абстрагироваться от общества, возможно, сам того не осознавая, а Ньютон напротив – пытается всеми силами стать частью окружающей его реальности, мимикрировать и влиться в нее максимально органично.
Но при этом он не может позволить себе в достаточной степени продолжительные контакты – в какой-то момент придется обрубать все связи и сжигать мосты. Однако сейчас Гайзлер совершенно точно не будет об этом беспокоиться – пока что можно сделать вид, что подобное ему не грозит в ближайшем обозримом будущем.

– Надеюсь, ты сейчас не перепутал верх и низ, и это реально «да», – со смешком произносит Ньютон, приглаживая не слишком нуждающуюся в этом простынь, а после обращает взгляд на своего «собеседника». – Постараюсь не грузить тебя всякой ерундой… У меня вообще не часто такое бывает, просто сегодня что-то вдруг не туда занесло. А мне – ну, если ты вдруг не заметил – нравится с тобой тусоваться. Так что, попробую как-то фильтровать все это и не впадать в крайности слишком уж часто!

Он не знает, сколько в итоге отведено им с Юлием – несколько месяцев? пара лет? Но пока что об этом как-то не хочется задумываться.
Можно сказать, что они оба застряли в безвременье – Ньютон в фактическом, а Юлий в метафорическом.



– …И, короче говоря, его зовут Юлий. Ну, где-то спустя неделю я таки додумался до того, как нам общаться – при помощи движения глаз, если что – и вот, в общем, так и узнал его имя. Зачитывал весь алфавит по порядку, а он поднимал взгляд на нужной букве.

– Черт, брат… Меня не было три недели. Что бы тут произошло за месяц, а?

Тендо присвистывает, вздернув брови, и откидывается в кресле, глядя на Ньютона из-за своей стойки регистратуры – последнюю пару недель тот был в отпуске на Гавайях, о чем сейчас красноречиво говорит ровный слой загара, который едва ли можно словить в Нью-Йорке в середине апреля.

– Как ты сказал его зовут – Юлий? Еврей, что ли?
– А я откуда знаю? – так же вздернув брови, отвечает Гайзлер. – И вообще, какая разница? Мне казалось, что в 2013-ом году о таком уже неприлично спрашивать!
– И что, у парня реально настолько стремный диагноз, да? – осторожно спрашивает Чои, внимательно глядя на Ньютона, а когда тот отвечает ему поникшим взглядом, вполне себе утвердительно резюмирует: – И ты втрескался.
Хэй! – возмущенно отвечает Гайзлер, а после, чуть помедлив, добавляет: – Ну… Немного? И вообще, еще до того, как с ним это случилось – я же тебе только что рассказал, между прочим!

По правде говоря, теперь Тендо в принципе единственный (кроме Элис, ясное дело – от нее ничего не скроешь), кто в курсе всей подноготной этой истории. Не то, чтобы Ньютону было тяжело держать это все в себе… Хотя, наверное, все именно так и есть – это было чертовски сложно.

– Да понял я, не кипятись, – по-доброму хмыкнув, отвечает Чои. – А что Лайткэп говорит?
– В том-то и дело, – начинает Ньютон, почти срываясь на возмущенный тон, а после, спохватившись, добавляет чуть тише, опершись локтями о стойку, чтобы нагнуться к Тендо чуть ближе. – В том-то и дело – она ничего не говорит. Вообще. Никакого лечения, совершенно ничего. Да, я понимаю, что такой синдром малоизучен – но это же Лайткэп, она обычно впереди планеты всей. А тут… Странно это все.
– Хм… Да уж, – нахмурившись, отвечает Тендо, внимательно глядя на Гайзлера. – Видимо, что-то не так с этим парнем…
– Так вот, я к этому и веду! – многозначительно вздернув брови, перебивает его Ньютон. – Не мог бы ты…
– Вот я так и знал, – деланно вздохнув, произносит Чои, закатив глаза. – А я уж думал, ты реально соскучился по мне и просто так подошел поболтать и рассказать последние новости.
– Ну Те-е-ендо, – состроив жалобный взгляд, тянет Ньютон, упершись подбородком в стойку регистратуры. – Ну разочек!
– Сколько уже этих разочков было, мм? – строго взглянув на Гайзлера, отвечает Тендо, а спустя несколько секунд этих гляделок добавляет с добродушным смешком: – Ладно, что там у тебя?
– Не мог бы ты посмотреть там у себя, кто оплачивает счета за содержание палаты? – заговорщически вздернув брови, отвечает Ньютон. – Это же где-то должно быть зафиксировано, да? До меня вообще только недавно дошло – черт, ну не может же он просто так занимать целую палату, при чем не из дешевых, между прочим! При том, что у него в документах не числится никаких родственников – да там вообще ничего нет! Но не могут же его содержать в больнице просто так? А иначе бы его давно перевели в бесплатную палату – причем многоместную – а тут…
– Стоп-стоп, притормози, Ньют, – щелкнув пальцами прямо перед носом Гайзлера, произносит Тендо, а затем добавляет с улыбкой. – Я тебя понял, я посмотрю. Не прямо сейчас, – спешно добавляет он в ответ на загоревшийся взгляд Гайзлера. – Но посмотрю!
– Черт, спасибо, Тендо, – выпаливает Ньютон, а после, кинув взгляд на часы, висящие позади Чои, сгребает свои бумажки – пора проводить утренний осмотр. – Проси потом, что хочешь!
– О, брат, я бы на твоем месте таким не разбрасывался – кто знает, что я могу попросить! – рассмеявшись, кидает ему напоследок Чои, отпивая из кружки уже остывший кофе.

С появлением хоть какого-то способа коммуникации стало как-то даже немного легче. Все же, теперь это все можно было назвать каким-никаким общением – хоть и несколько специфичным и, по правде говоря, довольно ограниченным.
Но им хватает и такого.

За прошедшие две недели положение Юлия так и осталось таким же – неопределенным. Во всех смыслах. За исключением имени ничего больше не удалось узнать – никакие родственники и знакомые как будто бы и не думали объявляться. Ньютону вообще начинало казаться, что во всей больнице судьба этого пациента беспокоит только его – и больше никого.
Немного обнадеживало то, что теперь и Тендо в курсе всего этого – а он что-нибудь да отыщет.
По крайней мере, в это хотелось верить.

– Я, кстати, задумался о том, что будь у тебя рабочим хотя бы мизинец, то ты бы мог быть как Стивен Хокинг, – закончив закапывать Юлий глаза, произносит вдруг Ньютон. – Ну, типа, так же мог бы говорить при помощи компьютера. Конечно, у вас с ним совершенно разные диагнозы и все такое. Но все равно, даже если просто предположить – это было бы круто! Даже интересно, что бы ты сказал. Жаль, нет такой штуки, которая могла бы озвучивать мысли – я считаю, миру чего-то такого не хватает.

Периодически Ньютон все так же продолжает фантазировать на тему редкого диагноза Юлия, строя различные предположения по поводу того, как все можно было бы улучшить, будь наука на более продвинутом уровне.
Гайзлеру отчего-то трудно от этого удержаться – его натура пытливого ученого дает о себе знать.

Хотя, сегодня первое, о чем Ньютон подумал, войдя в палату Юлия – действительно ли тот еврей?
Возможно, он даже смотрел на него неприлично долго, разглядывая черты лица и пытаясь по ним определить национальность.
Чертов Тендо.

– А вообще, – вдруг задумчиво произносит Ньютон, шурша перчатками, и глядя в сторону Юлия. – Странная с тобой фигня, если честно. Ну, не с тобой конкретно, а с Лайткэп – вчера пытался с ней поговорить насчет хоть какого-то лечения для тебя. Да-да, понятно, что шансы не очень, но нужно же попробовать! Конечно же, меня никто не стал слушать, – раздосадованно вздохнув, продолжает Гайзлер, комкая перчатки и отправляя те возмущенным броском в урну. – Ну понятно, зачем меня слушать, я же просто медбрат!

И неважно, что у этого просто медбрата раз в десять больше опыта.

– Просто... Это ведь не так работает, – спустя небольшую паузу добавляет Ньютон, подходя ближе к окну и присаживаясь на подоконник. – Обычно в госпиталях подобного уровня врачи до последнего бьются за своих пациентов – совершенно неважно, каков процент положительного исхода. Нужно бороться до последнего, потому что никогда не знаешь, что будет в итоге... Я, конечно, не хочу сейчас звучать как какой-нибудь жизнерадостный оптимист и задвигать про невероятные чудеса и все такое, – хмыкает он, глядя на Юлия. – Но, знаешь, иногда и такое случается!

И в голове снова начинает назойливо зудеть та же самая мысль, которая пришла Ньютону в голову еще три недели назад, в самый первый день знакомства с Юлием.
А что, если он действительно какой-нибудь супер-опасный преступник, которого решили держать взаперти вот таким вот образом? Очень нестандартным и замороченным образом, но всякое ведь бывает, да?
Или же вышло так, что Юлий перешел кому-то дорогу, и ему решили отомстить вот так – сделав из него самого натурального овоща? Сам Ньютон навскидку может назвать несколько способов того, как можно ввести человека в подобное состояние.
Так вот – что, если...

Чуть нахмурившись, Ньютон, наконец, отлипает от подоконника и усаживается рядом с Юлием, чтобы смотреть тому прямо в глаза – сейчас это даже невольно получается куда более проникновенно, чем все разы до этого.

– Юлий, – серьезно начинает Гайзлер, ни на секунду не отрывая взгляд. – Мы с тобой уже три недели вместе, так что... – Ньютон вдруг останавливается, понимая, что только сейчас произнес, и мотает головой: – Окей, это звучало странно, но ты меня понял! В данном контексте три недели это достаточно большой срок, так что, пожалуйста, ответь мне честно, ладно? – Гайзлер краешком своего ума понимает, насколько же бредово это все звучит, но какие еще у него есть варианты? Но перед этим он еще секунд десять собирает мысли в кучу, потому что даже не знает толком, как это все сформулировать. – Скажем так... В достаточной ли степени ты законопослушный?

В конце концов, Ньютон все равно выбрал самый тупой вариант, как именно это спросить.  [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:47:40)

+1

18

Пока Адам пытается вспомнить, знает ли он вообще, кто такой Стивен Хокинг, Ньютон успевает закончить со всеми процедурами и усесться на подоконнике, ворча что-то относительно отсутствия у врачей желания его лечить. Адам бы рассмеялся или хотя бы презрительно фыркнул в ответ, да нет возможности - кому его лечить и зачем? К тому же, кто знает, насколько "традиционные" методы лечения подобного синдрома - коли таковые вообще существуют - будут эффективны в его случае, когда паралич вызван не классическими причинами, а поражением мозгового ствола, ставшего результатом воздушной эмболии.

Чёртов Генри Морган, врач со стажем, патологоанатом-перфекционист, даже при смерти и из такого невыгодного положения сумевший попасть шприцем ровно туда, где это смогло нанести максимальный урон. Он как будто пол жизни тренировался парализовывать людей - о, он ведь не убийца! Адаму неописуемо хочется поморщиться, а ещё лучше брезгливо сплюнуть. Его уже тошнит, едва не выворачивая наизнанку, от лицемерия и претенциозности человеческого рода и - в особенности - некоторых конкретных его представителей. Он видел истинную природу этого самого рода, видел как та проявляется, как мутирует, как неизбежно возвращается к единому знаменателю, не имеющему ничего общего с извращёнными и чрезмерно наивными представлениями Генри. Представлениями, которыми он оперирует, которыми прикрывается и которые бросает в лицо Адаму, хотя сам готов при необходимости - при истинной, крайней необходимости - поступиться. Как и все остальные.

Никакой Генри не особенный, нет. А если вспомнить его собственное бессмертие, то даже этот фактор уведён у Моргана из-под носа.
Он настолько кричаще не особенный, что его имя не сохранилось даже в связи с погубившим его судном. Когда "Императрицу Африки" нашли и рассказали её историю, даже потомок плывших на ней и нашедших свою свободу рабов не знал имени Моргана, его словно бы не существовало.

Адам, разумеется, нашёл его, его и прочие крупицы, оставшиеся от семейства Морган. Адам вернул ему поднос как жест доброй воли, предложение мира. Вернул и пистолет, тот самый - ещё более дорогой подарок, поскольку... нет, разумеется, в ретроспективе... Но он был так уверен, эта теория казалась ему такой красивой, такой обнадёживающей, волнующей даже. Придающей давно потерянную перспективу его существованию - рядом с пугио ему порой удавалось снова ощутить бег времени, расслышать биение собственного сердца и испугаться возможной тишины там, где сейчас...

Впрочем, сейчас он лишился и этого, и если у пугио и осталась какая-либо ценность, то лишь исключительно сентиментальная - сомнительно чтобы кинжал всё же убил его после того как кремниевый пистолет не дал никому из них желаемого результата. Ушла перспектива, а вот биение сердца обратилось в пронзительный механический писк. Какая-то совершенно кривая и несуразная поэзия.


Весь душевный подъём, что, вопреки всякой логике, он ощутил, стоило только Ньютону переступить порог его палаты, моментально улетучивается от одной единственной фразы. Одного вопроса, которому предшествовал глубокий и пугающий взгляд в глаза и эта многообещающая оговорка, от которой у Адама едва ли не участился пульс. Сколько проклятых лет он не слышал словосочетание "мы вместе" применительно к себе и кому-то ещё?

Ровно столько, сколько не следовало слышать и дальше.
Как там иногда говорят? Недолго музыка играла.

Весь тот комфорт, который он старался испытывать - о каком, мать его, комфорте можно говорить в его положении? - вся робкая надежда, что он осмелился позволить себе испытать, развеялись с этим вопросом, словно бы их и не было. Любопытство и непоседливость Ньютона, который в силу одной своей жаждущей познания природы, рано или поздно привели бы его к этому аспекту, к продолжению исследования загадки личности Адама. И это, очевидно, одна из частей. Ах, да, он же душегуб, убийца, мясник. Психопат. Как там ещё называл его Генри?

И что же он должен ответить?

Правду.
Ньютон просил правду. Просил быть честным, ведь.. между ними есть определённое доверие? Есть? Со стороны Адама оно абсолютно вынужденное - у него нет возможности ни подтвердить, и отказаться, у него нет никакого выбора в этом вопросе, и будь он здоров... Будь он здоров, его бы давно не было в этом суматошном городе, он бы не знал Ньютона и не мучился сейчас очередным экзистенциальным вопросом.

Как с помощью "да" или "нет" определить степень?
Какая степень может считаться достаточной и кто определяет эту самую достаточность?
Достаточность для чего?
Можно ли измерять современными степенями сомнительной законности человека, который появился задолго до, но вместе с тем и стоял у истоков законов и большинства современных определений? Человека настолько древнего, что все эти категории законопослушности обратились в сменяющиеся условности, зависящие - боже, какая ирония - от правящей верхушки? Человека, который сам когда-то устанавливал эти самые законы, чтобы со временем к собственному вящему ужасу увидеть и осознать, насколько многие из них несостоятельны. Насколько милосердие чревато потерей контроля, насколько оно стремится выйти боком тому, кто пытается руководствоваться им и его проявить. Двадцать четыре руки держали кинжалы, и среди них его собственный сын.

Убийство - всего лишь часть жизни, Генри. Как дыхание.

Может ли он быть законопослушным членом общества, если он даже не является его частью, находясь вовне? Буквально существуя отдельно, идя параллельно истории государств, политиков, этих самых законов. Сегодня те одни, завтра другие - за исключением, может, парочки универсальных, которых, давайте будем честными, в конечном итоге не признаёт никто. Что останавливает людей? Мораль? Бога ради. Только страх, страх столкнуться с последствиями и ответственность. Сдерживающий механизм у этого сакрального "не убий" вовсе не внутри, это не компас, не убеждение, не та самая пресловутая мораль, это внешние оковы общественного осуждения и необходимость отвечать за содеянное. Если ты попался. Иными словами от того, чтобы отнять чужую жизнь, большинство людей удерживает не их природа, но искусственно созданная и навязанная условность.

Но беда в том, что Ньютон - продукт этого общества.
Адам едва знает его, но по умолчанию принято считать всех людей "положительными". Как он сам выразился, законопослушными. Вряд ли за медбратом выстроилась очередь полицейских с его послужным списком, равно как и за любым другим сотрудником больницы. А вот он...

Он смотрит Ньютону в глаза не отрываясь, чтобы не позволить взгляду автоматически упасть вниз или подняться к потолку, давая ответ, который он не выбирал. Усилий это стоит неимоверных, и потому те начинают слезиться - весь его эмоциональный спектр сбит и расстроен, а возможность выражать эти самые эмоции напрочь отсутствует, и он бурлит изнутри как закупоренная кастрюля, у которой вот-вот сорвёт крышку.

Один идиотский вопрос.
Если он соврёт и скажет то, что Ньютону бы лучше услышать - быть может, это остудит его пыл - и что ему самому обеспечит дальнейший уход и, быть может, продолжение... Нет, он больше не позволит себе обманываться и надеяться на что-то. На что вообще можно надеяться в его положении? Позади него, внутри него и впереди него насколько простирается его взгляд - а он простирается в вечность - одна лишь пустота.

Какова вероятность, что Ньютон хоть когда-нибудь узнает правду?
Хочется сказать, что нулевая, но переменная в виде Генри всё ещё присутствует в их уравнении и никогда не знаешь, чем она обернётся. Адам перестал пытаться его понять.

Скажи он правду?
Зачем? Зачем пугать медбрата, отпугивать медбрата - с высочайшей долей вероятности, получи он утвердительный ответ, он уже больше не вернётся (вряд ли его можно осуждать). В лучшем случае никому ни о чём не намекнёт, в худшем? В худшем в больнице есть дежурный полицейский, которому может захотеться выслужиться. Как минимум, к нему привлекут ненужное внимание, начнётся расследование - ведь ни документов, ни записей о нём никаких нет. Он же не Мориарти какой-нибудь. Вопреки представлениям Генри, у него нет развитой сети, нет вездесущих щупалец, нет криминальной организации - это слишком, невероятно, зубодробительно скучно и лишено смысла в долгосрочной перспективе. Адам - просто тень. Сейчас на один единственный доктор Фарбер ассоциируется с этим лицом, но на того ничего нет. Вот только его и самого нет, если повнимательнее приглядеться.

Будучи не в состоянии дальше выдерживать взгляд, он отводит тот в сторону и смотрит в стену.
Его заминка с ответом, пожалуй, слишком большая. А как может быть воспринят отказ от ответа? У скорых на расправу это автоматическое и безоговорочное признание всей вины.

В достаточной ли степени ты законопослушный?
Достаточной для кого?
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (12-03-2019 11:54:28)

+1

19

Возможно, нужно было сформулировать вопрос как-то иначе – не так по-идиотски.
Возможно, не стоило задавать его вовсе – но, черт возьми, Ньютон едва ли не с самого первого дня начал об этом задумываться. И все это время эти мысли, эти полуреальные гипотезы продолжали подгрызать его мозг, не давая полностью успокоиться.
Гайзлер мог бы спросить это все как-нибудь по-другому – но уже поздно, отзвуки этого вопроса все еще вибрируют между ними едва слышным эхом, и Ньютон не знает, куда ему деваться. Самые разные мысли сталкиваются в голове – и Гайзлер понятия не имеет, за какую из них зацепиться.

Реально, кто вообще такое спрашивает? Достаточно законопослушен, серьезно?!

Ньютону кажется, что они смотрят друг другу в глаза целую чертову вечность (у него уже почти выработался нервный тик на это слово) – и Гайзлер готов поклясться, что он не чувствовал подобное напряжение уже целую прорву лет.
И, в то же время, он понимает – нет совершенно никаких причин для этого напряжения, потому что абсолютно неважно, каким в итоге будет ответ Юлия.

Большинству кажется, что если ты живешь достаточно долго, то у тебя есть какое-никакое право на то, чтобы с высоты прожитых лет и своего бесценного и уникального жизненного опыта задвигать что-то там про мораль и про то, как правильно жить.
Но на деле все это полная херня.

Все, что Ньютон – а, точнее, Виктор – осознал за все эти двести лет, так это то, что понять этот мир невозможно в принципе. Проживи ты хоть тысячу лет – мир все равно будет пестреть белыми пятнами, которые в конечном итоге так и останутся белыми пятнами – они просто переместятся на что-то другое. Единственное преимущество в вечной жизни это то, что у тебя хотя бы есть чуть больше времени на то, чтобы полностью осознать и заметить все эти творящиеся изменения – в отличие от обычных людей, которые бросаются в этот поток с головой, проживают свои положенные семьдесят (иногда меньше, иногда больше) лет и не успевают понять, что вообще только что произошло.
У Виктора есть возможность оценить это все чуть лучше – но в остальном все то же самое. Ты просто тонешь в этом потоке времени – только в твоем случае этот поток бесконечный, двигающийся по нескончаемой спирали.
Спираль это вообще основа всего мироздания – именно по такой траектории движется история, и за все эти годы Виктор лишний раз убедился в том, что это не просто красивая метафора. История имеет тенденцию повторять саму себя – потому что люди в любой промежуток времени остаются людьми и делают одни и те же ошибки из раза в раз. Он и сам каждый раз натыкается на одни и те грабли, что уж тут говорить.

И поэтому Виктор знает – он не имеет никакого права судить людей и определять правильность или неправильность их действий и намерений. Такому, как он, тем более, совершенно точно сомнительно что-то там говорить про то, что правильно, а что нет.
Вся его жизнь – изначальная – состояла из этого неправильного и неприемлемого, и уж совершенно точно не Виктору Франкенштейну определять степень моральности поступков других людей.

И в итоге Юлий отводит взгляд и смотрит куда-то мимо него в стенку – и Ньютон в очередной раз понимает, что, возможно, не стоило это все начинать – или, хотя бы, не начинать это все так вот так топорно.
Но уже ничего не сделаешь, за двести лет Гайзлер так и не научился отматывать время назад или же, в конце концов, выработать привычку сначала думать, а потом уже говорить (что на деле более реалистично и выполнимо).

Ньютон досадливо вздыхает, на мгновение зажмуриваясь и потирая пальцами переносицу, а после снова обращает свой взгляд на Юлия.

– Слушай, ну… Я это спросил не для того, чтобы вот так взять тебя с поличным или что-то типа того, нет! – произносит, наконец, Гайзлер, после короткой паузы – а затем на секунду оборачивается, чтобы взглянуть на дверь, как будто бы в любой момент к ним в палату может кто-то ворваться. Просто короткий укол паранойи. – Честно – это вообще не имеет значения. Думаешь, я бы кинул тебя, узнай я твое возможно темное прошлое – и это после всего того, что между нами было? Я вообще-то джентльмен. Почти. И меня такими штуками не испугать, можешь быть уверен.

Ньютон фыркает себе под нос, надеясь, что это звучало более или менее обнадеживающе. Тем более, Гайзлер ни секунды не лукавит, говоря все это.
Да и, в конце концов, кто вообще сказал, что Юлий обязан говорить ему правду и ничего, кроме правды? Если так посудить, то друг другу они совершенно чужие люди – неважно, что там себе временами фантазирует Ньютон, реальность на деле не такая радужная.
И в данном случае совершенно не важно, что по отношению к Гайзлеру Юлий находится в несколько зависимом положении – это все равно не отменяет того факта, что у того есть полное право вовсе не отвечать на этот дурацкий вопрос.

– Я в жизни тоже много делал такого, за что мне… Хотел сказать, «стыдно», но сейчас думаю – какого черта, мне за это ни капли не стыдно! Хотя, я понимаю, что многим бы хотелось, чтобы мне было стыдно, но, – Ньютон пожимает плечами, коротко хмыкая, и подгибает под себя одну ногу, усаживаясь на постели уже не так напряженно, как до этого. – Может, я тебе даже расскажу парочку таких историй – я просто думаю, что такое не подходит для третьей недели свиданий, нам нужно еще узнать друг друга получше.

И Гайзлер не может сдержаться на этом моменте, прыская со смеху от своей же собственной штуки – потому что, кто, если не он, верно?
То ли смеяться, то ли плакать, как говорится – но сейчас Ньютон все же предпочитает первый вариант.

– А так… В какой-то степени это действительно любопытство – тут я не спорю, окей! – вздыхает Гайзлер, внимательно глядя на Юлия. – Но… Мне правда хочется узнать, кто ты. И я имею в виду не только имя, хоть оно у тебя и крутое. Просто… – на несколько мгновений Ньютон тоже обращает взгляд в сторону, чтобы в этот раз подобрать более подходящие слова, а затем продолжает, звуча теперь чуть тише: – Не бывает так, чтобы о человеке совершенно ничего не было известно, понимаешь? В госпиталь много кто поступает – и такие же безымянные, как ты, в том числе. Но даже о таких в итоге рано или поздно, но получается выяснить всю подноготную. А ты появился как будто бы из ниоткуда.

И попутно Ньютон – Виктор – вспоминает о том, сколько раз ему приходилось появляться вот так же. Человек без прошлого, как грубо вплетенный элемент в общей стройной канве. А если прошлое и есть, то со стороны оно часто напоминает что-то до крайности вылизанное.
Но что уж тут поделать.

– Так вот! Мне почему-то сразу подумалось, что, возможно, кто-то поспособствовал тому, чтобы о тебе ничего не было известно? – осторожно добавляет Ньютон, почесав кончик носа. – Либо ты сам все подчистил, либо кто-то другой… Либо в это овощное – уж прости, но давай называть вещи своими именами! – состояние кто-то тебя ввел? И на этом моменте мне, возможно, лучше остановиться, потому что моя воспаленная фантазия сейчас унесется в стратосферу, – на одном дыхании выпаливает Гайзлер, затем делая небольшую паузу. – Я поэтому и хотел узнать это. Вовсе не для того, чтобы сбежать от тебя при первой же возможности, и не для того, чтобы сдать кому-то – кто я, по-твоему, а? – вздернув брови, хмыкает Ньютон, внимательно глядя на Юлия. – Так что… Может, попробуем еще разок? Мои дурацкие теории хоть сколько-нибудь – хоть на малейший процент – верны? [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:51:52)

+1

20

Ньютон тоже мнётся в ответ на - хм - отсутствие ответа, потому что Адам никак не собирается разъяснять свою позицию, никакими дополнительными да или нет. А спустя ещё пару мгновений он досадливо вздыхает и начинает мямлить какую-то ерунду - мол, спросил просто так и вообще это не важно, вот снова, снова эта странная формулировка - всего того, что между нами было - и Адам мысленно хмурится, продолжая смотреть в стену.

О чём он говорит? Между ними ничего не было. Строго говоря, не было даже толком прикосновений - кроме того одного единственного в самом-самом начале, когда Ньютон разглядывал его давно сошедший синяк. И то тоже, строго говоря, было в перчатках, было.. скорее непроизвольным, да, чисто медицинским. Тогда он подумал иначе, но со временем, по мере того, как в виду необходимости ухаживать за ним, следить за хотя бы относительным тонусом и мыть, прикосновений к его телу становилось больше, он перестал придавать значение тому, уже теперь далёкому и такому мимолётному, что оно уже почти затерялось на общем фоне.

Самое главное - уверенности в чём-то эти слова не придают. Вряд ли Ньютон понимает, какой сложности и тяжести тектонические плиты он привёл в движение этим своим любопытством, иначе, может быть, что-то сделал иначе. Может, разумеется, нет. Дальнейшее признание в "постыдных" деяниях вполне могло бы вызвать у прежнего Адама снисходительную улыбку - ну, право слово, куда этому юнцу и его "много делал такого" до тысячелетий, на протяжении которых Юлий-Адам-Льюис и ещё сотни других, давно канувших в Лету имён экспериментировал и проливал кровь. Здесь, разумеется, совершенно нечем гордиться - да и дело вовсе не в этом - но факт остаётся фактом. Даже в негативном плане - особенно в негативном плане, как утверждает Генри, его никому не переплюнуть. Ну, разве что фашизм... Есть, есть в мире куда более великое, куда как более настоящее Зло. Как хорошо, что даже за его две тысячи лет жизни оно встречалось крайне редко.

Ньютон меняет позу - он смутно ощущает изменение глубины, на которую проваливается матрац, а потом говорит это снова, и глаза Адама непроизвольно обращаются к медбрату. Один раз может быть случайностью, второй можно списать на оговорку, но третий? Внимательно глядя на своего сиделку, он прокручивает эту фразу про свидания в голове снова и снова, пока всё не встаёт на свои места - это такая кривая шутка. Ньютон просто издевается над ним, над смыслом и значением их вынужденных встреч. С другой стороны, можно ли его осуждать - ведь фактически он не обязан зарываться по самые локти в заботу о нём и всех его биологических потребностях, даже если это его работа, он, почти наверняка, может отказаться, как до того это сделала Элис. Но всё же он остаётся на этой позиции, выполняя все необходимые действия, даже не самые приятные для них обоих - давно миновали те эпохи, когда правителей обхаживали и омывали толпы верных слуг.

Ему неприятно быть объектом такой шутки вплоть до смутного ощущения злости где-то на фоне, но может ли он на самом деле осуждать медбрата за его попытку скрасить возложенное на него бремя? Придать ему шутливый тон, пусть и таким.. возможно, слегка жестоким образом - если учесть его же собственные слова о том, насколько Адам безнадёжен и в социальном, и в медицинском, и во всех остальных смыслах. Впрочем, ничего нового. Только вот у Адама нет совершенно никакого желания играть в эту игру сомнительного доверия и каких-то уж слишком подозрительно близких к истине версий, порождённых "воспалённой фантазией". Либо Ньютон параноик, подверженный всем этим конспирологическим теориям, что во все времена имеют огромный охват и распространяются следи предрасположенных людей подобно лесному пожару, либо? Либо он совершенно точно знает, что кто-то - не будем показывать пальцем - ввёл его в это состояние. И этот кто-то даже был у него на следующий день, но, судя по всему, никаких записей об этом не осталось.

Этот монолог так будоражит медбрата, что на середине он едва не захлёбывается воздухом - да, про стратосферу он почти не шутил.

Кто я, по-твоему, а?
Не знаю.
Может, попробуем еще разок?
Зачем?
Чего ты хочешь добиться? Как человек со стороны. А как человек Моргана? В чём смысл этих вопросов? Зачем делать вид, что тебе не всё равно? Или дело просто в том, что ты физически не переносишь загадок? Не можешь позволить себе чего-то не знать?

Верны ли? Верны ли его теории? И какая-то конкретно, и все вместе.
Но ему не нравится этот шутливый тон, эта издевка с которой медбрат придаёт несуществующую подоплёку их "отношениям". Но его тело не позволяет ему выразить это недовольство даже неодобрительно сощурив глаза - только движения глазных яблок. Вверх - да. И вниз - нет. Злость из фоновой норовит выбраться на передний план. Ах, если бы взгляд мог убивать, он имел бы сейчас все шансы прожечь в медбрате дырку.

Кто я, по-твоему?
И кто же ты, Ньютон?

И чисто из принципа, из упрямства, чтобы хоть как-то выпустить наружу, хоть как-то выразить свою досаду и посмотреть, как медбрат закрутится, он коротко, но в достаточной степени понятно поднимает глаза вверх.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

+1

21

И Ньютон, глядя на своего подопечного, понимает – он бы отдал все на свете за то, чтобы сейчас залезть в голову к Юлию. Нет, не в буквальном смысле – хоть и такое, возможно, было бы интересно в чисто научном смысле.
Нет, под «залезть в голову» Ньютон имеет в виду его мысли – он понимает, что ему жутко хочется узнать, что сейчас творится в этой черепушке. Потому что на мгновение ему вдруг кажется, что брови Юлия вот-вот дернутся от переполняющих его эмоций – а Гайзлер ни секунды не сомневается в том, что сейчас там бушует самая настоящая буря. Он понял это еще в тот момент, когда Юлий отвел взгляд, упираясь им куда-то в стенку позади Ньютона – ведь, если так подумать, он бы ответил ему сразу, будь все понятно и прозрачно? Но Юлий отвел взгляд. И уверенность Гайзлера в том, что тут все куда более интересно, чем кажется на первый взгляд, только лишь укрепилась.

Отчасти Ньютон осознает – возможно, сейчас он ступил на ту территорию, куда соваться ему вовсе не следовало. Возможно, он еще двадцать раз пожалеет о том, что вообще решил начать весь этот разговор – хотя, этот вариант все же несколько сомнителен, потому что Гайзлер в принципе не склонен жалеть о том, что он сделал.

Взгляд Юлия остается все таким же неподвижным – и все таким же ничего не выражающим, но Ньютону все равно кажется, что за всей этой вынужденной пассивностью сейчас кипят эмоции. Он не знает, как это объяснить – Гайзлер чувствует все это на каком-то совершенно другом уровне. Уровне, который лежит не в плоскости слов и эмоций, а где-то гораздо выше.
Или же ему просто хочется так думать? Может, это всего лишь его собственное шальное воображение выдает сейчас желаемое за действительное? А Ньютону сейчас очень хочется сейчас знать, что чувствует и о чем думает Юлий.

Возможно, он действительно склонен принимать все слишком близко к сердцу – даже спустя двести лет Ньютон все еще не растерял такую способность. Он и правда слишком, чересчур сильно привязался к Юлию – быть может, даже сильнее, чем стоило было в его случае.
Но уже ничего не попишешь – и все, что остается Ньютону, это копать до самой истины в этой загадке под названием «Юлий с синдромом деэфферентации». Потому что Ньютон знает – то, что однажды каким-то образом засело у него в голове, уже никак не вытащить обратно. Никак не забыть, не стереть, не сделать вид, что ничего на самом деле не было – и просто жить дальше. Быть может, дело все в его исследовательской натуре, в этих инстинктах ученого, которые сами толкают на поиски и разрешение загадок. А, возможно, вся проблема в том, что он живет на этом свете целую прорву лет, и ему нужно какое-то занятие, чтобы периодически себя развлекать – а то так Ньютон даже не сможет умереть со скуки при всем желании.

Юлий смотрит на него, не отводя взгляда, и на мгновение Гайзлеру кажется, то сейчас тот снова отведет глаза куда-то в сторону или же вовсе уставится в потолок – и в таком случае разговор можно будет считать законченным. Про себя Ньютон решает, что по крайней мере на сегодня он перестанет пытаться – но потом обязательно попробует еще раз поднять этот вопрос.
Он вдруг понимает, что ответ «нет» его тоже ничерта не удовлетворит – какой там «нет» после таких напряженных гляделок друг с другом и с безумно интересной стенкой?! Тут уже все ясно, как день, не о чем даже и думать.

Но Юлий поднимает взгляд вверх – и сперва Ньютон на секунду думает о том, что тот, может быть, просто в очередной раз закатил глаза, но нет. Это совершенно точно взгляд вверх – хоть и Гайзлеру кажется, что это «да» какое-то раздраженное, брошенное от досады и какой-то внутренней кипящей злости. Или он просто слишком сильно фантазирует, глядя в эти глаза.
И, тем не менее. Юлий поднимает взгляд вверх.

– Я ведь так и знал! – не сдержавшись, выпаливает Ньютон, вздернув брови и едва не подскочив на постели. А затем, спохватившись, он бросает быстрый взгляд в сторону двери, чтобы лишний раз удостовериться в том, что их не подслушивают.

В голове тут же начинают крутиться как минимум сотня мыслей – они сталкиваются друг с другом, бьются изнутри о черепную коробку, и Гайзлеру кажется, что его голова вот-вот взорвется.
И что теперь делать? Куда бежать? Что искать? Кого искать? Искать ли вообще? И где?
Ктоэтомогбытьчертвозьми? Что Юлий такого сделал?

– Так, окей, – потирая лоб, произносит Гайзлер, пытаясь собрать все мысли в кучу и отбросить пока что куда подальше самые маниакальные и безумные. – Окей. Что мы имеем? Не, ну, в принципе, это и следовало предполагать – разве может здоровый человек внезапно свалиться без движения? Хотя, конечно, стоит учитывать заболевания, которые не отследить по внешним признакам – да и я тебя видел всего лишь мельком, можно сказать, ну что там можно было заметить? Но все равно! В данном случае, как мне кажется, вероятнее было предположить, что кто-то так тебе от души помог…

А следом в голове Гайзлера автоматически возникает вопрос – ну и что, собственно, дальше?
Ньютон переводит дух и коротко облизывает губы, глядя на Юлия сосредоточенно и пытливо.
Ему казалось, что таким образом он разгадает хотя бы часть загадок – но на деле оказывается, что тех стало еще больше.

Хотя, какие тут еще могут быть вопросы?
Если уж начал, то, как говорится, доведи до победного конца.

А еще Ньютон вдруг думает о том, что будь все совершенно по-другому – не так мелодраматично-безнадежно – они с Юлием наверняка бы спелись. Пусть даже и на короткие пять-семь лет, но оно бы того стоило.

Знаешь… Можешь считать меня двинутым на всю голову, – после небольшой паузы начинает Гайзлер, глядя на Юлия заговорщически-внимательно, – но я найду того, кто это с тобой сделал. Я пока не знаю, как – но я в процессе! Тем более… Я более чем уверен, что тебе бы не хотелось оставлять все вот так, правда же? [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 21:55:42)

+1

22

Есть стойкое ощущение, что медбрат вот-вот начнёт вибрировать от переполняющей его энергии и жажды действия. Он задумывается о том, что, наверное, если говорить о степенях и аналогиях, то необходимость Ньютона сдерживать себя сейчас для того, чтобы не разорваться или не кинуться что-то творить, творить, творить, немного схожа с его состоянием, когда его собственные порывы - конечно, куда более скромные и спокойные - искусственно сдерживает его тело. Это занятно, что они оба оказываются в каком-то смысле заперты - Адам физически, Ньютон скорее больше социально и совсем немного тоже физически (когда его тело не поспевает за его же мыслями и рвением) - и не имеют как таковой возможности освободиться.

Мы похожи, ты и я...

Получив утвердительный ответ, медбрат едва не подскакивает, и словно бы начинает вибрировать ещё интенсивнее, уже с трудом сдерживая стремительный полёт своей мысли. Или же не сдерживая его вовсе? Теперь Адам уже позволяет себе закатить глаза по полной, ведь вопросов ему пока не задают, но энтузиазм в отношении его и всей его ситуации у Ньютона какой-то совершенно нездоровый для стороннего наблюдателя. Разве что, конечно, его жизнь максимально скучна, и он только и ждал всё это время возможности сказать водителю метафорического такси "следуйте за этой машиной, плачу любые деньги!", чтобы с головой нырнуть в замаячившее перед ним приключение. И вот, наконец, он, Адам, безымянный пациент с максимально неподходящим для приключения медицинским диагнозом, но не беда - энергии Ньютона хватит на них двоих с лихвой! Ещё и тем, кого так или иначе затянет в это воронку, достанется.

Мимолётно он жалеет о том, что бессердечная вселенная подкинула ему в качестве коллеги по бессмертию занудного и зашоренного, помешанного на благочестивости и правильности Генри Моргана, пахнущего моргом в перемешку с нафталином, а не кого-то вроде Ньютона, яркого, непоседливого, активного, способного вдохнуть жизнь в его уставшую душу, а не утомить философскими спорами и отнекиванием. Вся эта игра, всё это - пока медбрат что-то себе тараторит, он обводит комнату взглядом насколько позволяет его текущая позиция - могло бы быть совершенно иным.

Он отвлекается от своих мыслей и возвращается в реальность как раз в тот момент, когда Ньютон с жаром заявляет ему, что найдёт того, кто с Адамом это сотворил, и его глаза, наверное, всё же округляются от шока и желания замотать отрицательно головой. Вот ещё! Он захаживает к Абрахаму Моргану на чай - или что они там выпивали или делали! - и не знает, что это его драгоценный Генри постарался? И что сделает, если узнает? Судя по Ньютону, тот вполне может быть в достаточной степени глуп или нагл, чтобы отправиться в антикварный магазин друга своего друга (а на самом деле отца), чтобы потребовать объяснений.

И что потом?
Морган запудрит ему голову? Сдаст почти наверняка уже перетащенной в стан своих союзников детективу Мартинез? Или точно так же отправит в паралич, как его самого? В голове у этого докторишки сплошная каша, которая со временем его бессмертной жизни вовсе не устаканилась и не обрела хотя бы подобие порядка, но взболталась и забродила настолько, что он сам не понимает, чего он хочет и что ему нужно. Как он умудрился прожить ту жизнь, о которой вздыхает, воспитать Абрахама, так - по его заверениям - любить Эбигейл и при этом оказаться совершенным социальным деревом с таким пренебрежительным, подчас даже высокомерным отношением к окружающим, к своим коллегам по работе? Адам наблюдал за ним со стороны и не единожды видел, как тот обходился с тем же Уолом, своим ассистентом. Вообще на протяжении всего времени, что Адам подмечал и собирал крупицы информации о Моргане, он не видел в нём социально адаптированного мягкого человека, с которым может быть приятно провести вечер или хотя бы одну единственную беседу. Морган на проверку оказался снобом, принимающим реальность и современность только теми кусками, которые нравились исключительно ему и без какого-либо уважения ко вкусам или удобству других. Возможно, Адам сам не был образчиком социально-приемлемого контакта и не следил за последними тенденциями медиа или моды, но он и не пытался вливаться обратно в общество, устраивать себе полноценную личность и жить среди людей - Льюис не в счёт, он всё же был собран на коленке для определённых целей, он ни минуты не пытался себя обмануть возможностью осесть на десяток-другой лет и жить в этом образе полноценным членом современного общества. В отличии от Генри.
Адам был честнее. Прежде всего с самим собой.

Меж тем Ньютон бы вроде снова задаёт ему вопрос.
Что-то про то, что ему вряд ли хочется оставлять всё вот так. Наверное, он имеет в виду состояние своего пациента. Или, может быть, условную безнаказанность человека за него ответственного? Скорее второе, разумеется, с первым вряд ли кто-либо из них сможет что-то поделать. Вылечить Адама почти наверняка нет никакой возможности, каким же образом с помощью одних только движений глаз он должен объяснить Ньютону, что он бессмертен, убедить сначала в этом, а потом и в том, что его всего лишь надо убить, чтобы это прекратилось? Помнится, у него это уже как минимум единожды не вышло, а он тогда был вполне себе в состоянии говорить и двигаться. Всё равно пришлось в конечном итоге изворачиваться и всё делать самому. Что же касается мести...

По правде говоря, он не думал об этом, как ни удивительно.
В этот раз отведя глаза, он упрямо смотрит в потолок, потому что это не "да", и разговор об этой брехне, мать её, окончен. Местью он насладился, практикуясь в фигурной резке по коже вот буквально недавно - в масштабах его жизни даже ближе, чем вчера - и пока что не созрел для нового этапа. Месть в их с Морганом случае - штука едва ли не бессмысленная, обречённая быть зацикленной в череде бесконечных повторений, перемежающихся поисками более изощрённого метода сделать друг другу больнее или обезвредить на более длительный срок. Проблема даже с его текущим состоянием в том, что его тюрьма зависит от кучи других людей, а другие люди смертны, а потому перемены неизбежны. Разве что Генри придёт в голову забрать его из Беллвью - или вообще выкрасть - и запереть в своём маленьком личном бункере, вот это стало бы крайне большой проблемой, но тогда.. Тогда Моргану пришлось бы и ухаживать за ним самостоятельно, поддерживая эту иллюзию жизни, потому что его смерть... Ну, она бы означала свободу. Свободу, которой Адам бы воспользовался по назначению, потому что возвращаться к Моргану, чтобы перезапустить этот порочный круг, ему уже вовсе не хочется. Можно было, конечно, переключиться на более серьёзные методы - их близких, сделать целью всех, кто Моргану дорог, но? Во-первых, Абрахам разделил его боль, пострадав от того же человеческого зла, и Адам дал самому себе слово не трогать его ни при каких обстоятельствах. Что касалось всех остальных - они тоже были особо не виноваты в том, что их жизни коснулись тлетворного влияния Генри, к тому же, что ещё банальнее, рано или поздно кончатся и они, и что тогда?

В конечном итоге, что бы ни имел в виду Ньютон, он точно не в том положении, чтобы утвердительный ответ что-то значил.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:30:19)

+1

23

И в тот момент, когда Юлий в очередной раз отводит глаза к потолку, Ньютону почти чувствует эту волну раздражения – кажется, он даже в состоянии расслышать характерное досадливое цыканье языком. И пусть Гайзлер понятия не имеет, что творится в голове у Юлия, но вполне в состоянии отследить кое-какие оттенки эмоции и по этим внешним признакам, хоть и те крайне немногочисленные.
Либо у него и вправду слишком буйное воображение.

На самом деле, даже с такой фантазией Ньютону довольно трудно представить, что бы чувствовал сам, окажись он на месте Юлия. Очевидно, желал бы любыми способами умереть – чтобы произошел какой-нибудь сбой в системе жизнеобеспечения, или же вовсе отключилась электроэнергия во всем госпитале – и желательно, чтобы хотя бы некоторое время не подключали резервный источник питания. Или чтобы кто-нибудь пришел и просто придушил его подушкой – что угодно, только бы не быть запертым в своем же теле. Чтобы иметь возможность перезапуститься и начать все сначала.
Состоянию Юлия точно не позавидуешь – да и, честно говоря, врагу не пожелаешь. Это ведь в разы хуже смерти – настоящей, человеческой смерти. Смерти, после которой у тебя уже нет шанса начать все заново – но даже и так в десятки раз лучше, чем непонятно сколько времени влачить подобное существование.

И пусть Ньютон не в состоянии вытащить Юлия из плена собственного тела, не может найти способа, чтобы того вылечить, то самое меньшее, что он может сделать для него, помимо ежедневного ухода – это попытаться найти того, кто это с ним сделал. Гайзлер пока не имеет понятия, что он будет делать, если в итоге он каким-то образом все это разузнает – с мотивацией у него всю жизнь были большие проблемы – но что-то в его голове настойчиво зудит о том, что нельзя это оставлять вот так. И раз он уже влез во всю эту мутную историю, то уже не вправе так просто соскочить. Надо довести дело до конца.
Ньютон понятия не имеет, откуда вся эта решимость – но, возможно, в его жизни в последнее время действительно не случалось чего-то такого. Выходящего за рамки привычного и обычного.

– Окей, ладно, не психуй, – фыркнув, отзывается на этот взгляд Ньютон. – Если хочешь, можно вообще сделать вид, будто этого разговора не было, хорошо? – примирительно добавляет Гайзлер, глядя на Юлия, а после, придвинувшись чуть ближе, коротко касается пальцами его ладони. – Загляну, как обычно, вечером, хорошо?

И только уже выйдя из палаты, Ньютон понимает, что только что сделал, хотя в тот момент он даже толком и не задумывался над своими действиями.
До этого он еще не касался Юлия так – с намерением именно коснуться, а не сделать что-то конкретное (не считая, конечно, того прикосновения к ссадине, хоть тогда на нем были перчатки. Сейчас не было и перчаток).

Он не ставил себе какого-то четкого условия – чтобы ни в коем случае никаких прикосновений – но все это время как будто неосознанно следовал этому правилу? Как будто бы невольно не хотел переступать некую черту?
Но сейчас это все получилось как будто бы само собой. Это прикосновение – как будто заверение в том, что Ньютон действительно никуда не собирается уходить, что бы ни произошло.
Все же, ему кажется, что Юлий смог почувствовать это.



– И что, вообще совсем-совсем ничего?
– И в пятый раз, Ньют – нет, вообще совсем-совсем ничего, – со вздохом отвечает Тендо, подпирая щеку кулаком, и обращает взгляд на Гайзлера, отпивая кофе из своего стаканчика.
– Но так ведь не… – начинает было Ньютон, но Чои тотчас же его обрывает:
– К сожалению, бывает. Брат, ты даже представить не можешь, на что бывают способны люди, чтобы раз и навсегда стереть свое прошлое, – и на этом моменте Гайзлер скептично фыркает себе под нос от такой иронии. – Тем более… С чего ты вообще взял, что парень назвал тебе настоящее имя?

Ньютон хмурится, поднимая взгляд на Тендо, но в итоге ничего не отвечает.
А ведь, действительно. Он же мог назваться как угодно – хоть тем же пресловутым Джеффом. Так что искать по имени это абсолютно тупиковый вариант, об этом стоило подумать изначально.
И почему Ньютон решил, что парень обязательно назовет свое реальное имя?
Да потому что кто вообще в здравом уме назовется Юлием? А фамилия Цезарь, ну стопудово!

– Но я все-таки узнал кое-что, – заговорщически понизив голос, добавляет Тендо, подаваясь чуть вперед, и Гайзлер, вздернув брови, перестает расстроено жевать сэндвич и придвигается вперед тоже, перед этим окинув взглядом пустую комнату отдыха. Так, на всякий случай.
– К этому твоему парню, после того, как тот поступил к нам, на следующий день приходил какой-то мужик – они с доктором Шонфилдом тусовались у него в палате, а потом еще болтали о чем-то в коридоре. Мне это Мако рассказала, она как раз дежурила в тот день. Она, конечно, не расслышала, о чем там была речь, но, согласись, это ведь действительно странно?
– Еще как… – нахмурившись, отвечает Ньютон, глядя на Чои. – Типа… Если это знакомый или родственник, то почему про парня в итоге нет никакой информации? И почему этот мужик больше не приходит?
Вот именно, – многозначительно вздернув бровь, кивает Тендо, откидываясь на спинку стула и допивая остатки кофе. – Конечно, всякое может быть, но вдруг дело как раз в этом неизвестном посетителе? О нем ведь никаких записей не осталось.

Да, это все реально странно. В голове снова начинают сбиваться в кучу сотни самых разных мыслей, и среди них самая шальная и яркая – помчаться сейчас к Юлию и спросить у него, знает ли он того человека, который посещал его на следующий день?
Но Ньютон тотчас же останавливает себя.
Нет. Пока что не стоит донимать его такими расспросами – нужно попытаться разобраться во всем самому.

– А где сейчас Шонфилд? – скрипнув ножками стула, спрашивает Гайзлер, уже готовясь сорваться и бежать, но Тендо качает головой:
– Он еще вчера на конференцию в Мюнхен укатил, у меня уже тоже была мысль к нему пойти. Через неделю только вернется.
Отстой, – вздыхает Ньютон, чуть сползая на стуле. – А у Лайткэп бесполезно спрашивать…
– Да уж, брат, – поджав губы, отзывается Тендо, покручивая уже пустой стаканчик в руке, а после небольшой паузы добавляет с улыбкой: – Но это ведь тебя не остановит, правда же?
– Смеешься, что ли? Конечно, нет – ответив такой же улыбкой, произносит Гайзлер, подмигивая Чои. – Просто нужно подобраться ко всему этому с другого бока.

Ньютон почти уверен – вся соль в этом непонятном посетителе.



– На прошлых выходных был на блошином рынке – я обычно там виниловые пластинки смотрю, а в этот раз что-то забрел на книжный развал, – устроившись рядом со своим подопечным на постели, произносит Ньютон. – Не знаю, с чего вдруг, но я взял вот это! – развернув книжку обложкой к Юлию, Ньютон не может сдержать короткого смешка, потому что это… – «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли.

Ну а что, ему это показалось очень даже забавным!

С того их разговора прошла уже целая неделя – и все это время Гайзлер не затрагивал эту тему, хоть временами ему становилось ужасно невтерпеж. Его молчание на этот счет совершенно не означало то, что он не думал об этом бОльшую часть своего времени.

– На самом деле, я не часто беру книги на блошиных рынках… Ну, потому что они бывают чаще всего очень потрепанные и все такое, – пролистывая книгу, добавляет Ньютон. – Но мимо этой просто не смог пройти.

Конечно же, он и до этого читал книгу о самом себе – и ужасался от того факта, как же все в итоге переврали. В какой-то степени это действительно занятно – как будто смотреть на самого себя со стороны, но все же не совсем. Не то, чтобы Виктор страдал нарциссизмом – уж в чем, а в этой книге и близко нет ничего нарциссического.
Вообще, удивительно, как эта история со временем распространилась в литературе и в кино. И на сегодняшний момент уже и представить сложно тот факт, что Виктор Франкенштейн мог быть реальным человеком, а не просто каким-то собирательным образом, в котором соединились несколько ученых того времени.

– По правде говоря, книга так себе, – категорично резюмирует Ньютон, обращая взгляд на Юлия. – Ты знал, что Мэри Шелли было всего восемнадцать лет, когда она написала этот, с позволения сказать, роман? Я сейчас ничего не буду говорить о ее писательском таланте, но тут понятно, что она вдохновлялась научно-техническим прогрессом, который пришелся на то время. Электричество было изобретено как раз в тот же период – Луиджи Гальвани от души им баловался.

Немудрено, что его считали одним из прототипов Витора Франкенштейна – Гальвани развлекался тем, что проводил опыты на мертвых лягушках, пропуская через них ток и надеясь тем самым их оживить.
Настоящий же Виктор пошел гораздо дальше.

– А вообще, типа самым главным прототипом считают некоего Конрада Диппеля, – таким же скептичным тоном продолжает Ньютон. – Он родился где-то за сотню лет до всех событий, в Германии в замке Франкенштейн. Типа оттуда все и пошло, он был алхимиком и искал эликсир бессмертия – ну конечно же, что еще обычно ищут алхимики. Либо эликсир бессмертия, либо философский камень – чтобы с его помощью забабахать этот самый эликсир. Очень оригинально, я согласен!

По правде говоря, Виктор давно перестал париться по поводу того, что его личность уже стала самым настоящим достоянием художественной литературы, а вовсе не науки – в конце концов, кто еще может похвастаться таким? В какой-то степени это ведь действительно круто.
И только он один знает, как все было на самом деле. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 23:35:19)

+1

24

Сделать-то вид можно, но я ни на секунду не поверю, что ты на самом деле о нём забудешь и ничего не будешь предпринимать, - чуть раздражённо отзывается Адам на это предложение в своей голове.

Вести "диалоги" в таком формате невероятно странно (казалось бы, неужели спустя две тысячи лет что-то всё ещё сможет показаться ему странным? но вот поди же ты), да и бессмысленно, но куда важнее то, что... Вести диалоги для Адама уже давно непривычно в приницпе. О том, насколько он плох в этом искусстве, можно судить хотя бы по тому, что большинство его собеседников отправилось на тот свет, а единственный способный после такого общения возродиться снова, отправил уже его в один конец - как иронично - на больничную койку. А с Ньютоном у него хоть что-то, но получается. В его собственной голове, ага. Получается только потому что он "связан" по рукам и ногам и ни одного слова не может произнести вслух. Возможно, открой он наконец рот и издай звук... Да и тайна его, что так завлекает медбрата, перестала бы быть тайной очень быстро. А с исчезновением тайны, скорее всего, исчез бы и интерес. Так себе положение.

Впрочем, ничего не подозревающий о его внутренних переживаниях Ньютон не даёт ему долго на них сосредотачиваться, чуть подаваясь вперёд, сообщая, что вернётся вечером, и касаясь самыми кончиками пальцев его ладони. Быстро-быстро, едва заметно, чтобы потом как ни в чём ни бывало соскочить с кровати и двинуться прочь из палаты по своим другим делам.

Рациональная часть Адама, та, что правила бал последние несколько десятков столетий, устало думает ему вслед "Как будто я могу отказаться", менее рациональная просто таращится, продолжая остро ощущать каждую точку их соприкосновения на коже. Свободно и без перчаток, пусть и так коротко, что его вполне можно было совсем пропустить. Но оно было, не продиктованное необходимостью, а какое-то почти естественное, какого Адам не испытывал чёртову прорву лет.

Оставшись в одиночестве, он поднимает глаза к потолку и долго пытается понять, стоит ли ему начинать беспокоиться.

Сам он не вёл счёт прошедшему времени, но Ньютон тогда бросил что-то про три недели. Теперь же прошло, наверное, что-то около четырёх? В общем, к концу этого чуть ли не самого психологически тяжёлого месяца в его жизни Адам понял, что, похоже, все те минуты и часы, что медбрат отсутствует в его палате, он начинает... скучать. Ему начинает не хватать этой вечно витающей в воздухе энергии, непрерывно льющейся речи или просто ощущения присутствия кого-то - Ньютона - где-то рядом, пусть даже тот будет просто сидеть на подоконнике и читать какую-то ерунду или рассказывать очередную историю про ту же Элис. За время, что ты проводишь выпавшим из системы, из общества, из единого потока человеческой массы, непривязанным, незафиксированным, несуществующим очень легко перестать ассоциировать себя хоть с чем-то. Со временем, с историческим периодом, с поколением, с географической местностью или с народом. С человечеством в целом. Легко перестать ощущать себя его частью. Легко перестать ощущать себя. Почувствовать себя невидимкой, под конец начиная сомневаться в том, что ты вообще существуешь, что ты не сошедший с ума призрак, давно умерший, но застрявший неприкаянным духом в мире живых.

Конечно, когда он попал в руки к нацистам, они моментально показали ему, как он жестоко ошибался, заставив болезненно - крайне и исключительно болезненно - прочувствовать каждый аспект своего существования. Но те несколько месяц сами по себе не способствовали укреплению психики. Адам уверен - в таких условиях в конечном итоге сломался бы любой, даже чёртов Генри Морган. Впрочем, сломался ли он сам, это ещё большой вопрос. При условии, что там ещё было чему ломаться.

А сейчас, когда весь ты уменьшен до единой точки существования, заключённой лишь в его сознании - теперь ни голоса, ни тела, ни чего бы то ни было - эти периоды тишины давят на него свинцовыми плитами, вытесняя ощущение собственной реальности. Есть ли он, когда никто не смотрит? Есть ли он - кто, он? - когда никого нет в палате, чтобы это подтвердить? Кажется, он обратился в то самое дерево, а точнее, в тот самый звук падающего в лесу дерева. Звучит ли он, когда никто не слышит?

Иногда, особенно по вечерам, когда Ньютон уходит, ещё не закрыв ему на ночь глаза, Адамом овладевает жгучее желание схватить его за руку и не дать уйти, умоляя остаться. Но каждый раз он может только провожать спешащего дальше медбрата взглядом, а потом всё так же безмолвно смотреть в тёмный потолок - в палате уже приглушили освещение, - ощущая, как по вискам на подушку стекает несколько слёз. Ему кажется, что он сходит с ума - сходит ещё больше. Каждый день. Снова и снова.
Если такое возможно.

Сегодня Ньютон снова устраивается рядом на кровати с книгой - Адам вообще подозревает, что подобное не положено и, строго говоря, не разрешается даже родственникам, но до него никому нет дела, его толком не посещают даже другие доктора, так что никому не придёт в голову проверить. И вряд ли кому-то придёт в голову наказывать Ньютона за подобную вольность.

Прошлая ночь отчего-то была тяжёлой, Адам чувствует затхлое дыхание меланхолии и апатии, подступившей к самому горлу, а потому отводит взгляд чуть в сторону и пустыми глазами смотрит в слепое окно, практически игнорируя смысл произносимого Ньютоном. Судя по книге, тот снова будет что-то ему читать. Сегодня - да, но сколько ещё? Пока не кончатся книги? Пока ему наконец не надоест? Он сдержал то своеобразное обещание и больше не поднимал сложных неудобных вопросов, не совал нос не в своё дело - по крайне мере не в его присутствии, но кто знает?

"Франкенштейн, или Современный Прометей"
Адам слышал что-то об этой книге - или об её авторе? или её персонажах? реальных или выдуманных? - но никогда не читал, не интересовался. Прометей, как легенда или же реально существовавший прототип, жил - существовал - задолго даже до него. Но почему же этого Франкенштейна так назвали, если всё, что он сделал, это крайне неудачно побаловался с электричеством? Прометей же сотворил куда более великие вещи, среди прочих - страшное злодеяние, приведшее их всех в сегодня. По одной из версий, именно он слепил людей из глины.

По другой - даровал людям само понимание о культурных благах, инициировал их развитие и самую первую, примитивную технологическую революцию. По третьей, самой распространённой, украл для них огонь, за что жестоко поплатился и был обречён на бесконечную муку. Типично. Ничего нового. Только всё изначальное.

Быть может, дело в том, что Прометей был бессмертным, и именно бессмертие искали все эти герои и прототипы? Глупцы. Нет никакого секрета, никакой закономерности и - если верить провальным экспериментам Менгеле - никакого гена, никакого самого мельчайшего следа и причины этого самого бессмертия, что по прихоти Природы или Судьбы пало него. На него и Моргана. И во всей их жизни до этого события не было ровным счётом ничего общего - Мы похожи, ты и я... Мы делим одну боль, одно проклятье, один недуг. Но на это всё и заканчивалось, правда? Они разделяли лишь одну единственную черту - бессмертие - но извлечённый из него опыт, спровоцированное им душевное состояние, пережитые благодаря ему эмоции, сделанные выводы. Всё было другим. Он просто устал быть один, устал болтаться по планете неприкаянным, ему до смерти - было бы смешно, но, увы, нет - хотелось причастности, общности, возможности посмотреть в глаза тому, кто понимает. И всё это было ошибкой.

Ньютон говорит об электричестве - снова об электричестве, но уже в другом контексте, хотя, да? сюжет всей этой истории как-то был связан с этим самым электричеством, его воздействием на ткани. Может, люди, которые пытались лечит электричеством паралитиком, слишком перечитали Франкенштейна? И как тут снова не вспомнить Менгеле, не вспомнить нечеловеческие опыты и методы "лечения" душевных болезней. О, да, с момента, когда люди обуздали это самое электричество - этот Гальвани или кто там его помнит? у Адама с электричеством плотно было связано только одно имя, куда более позднее, Тесла - они вовсю использовали то и далеко не всегда во благо.

Человеческая история настолько полна тёмных времён и периодов, мрачных личностей с жуткими привычками и извращённым мотивационным компасом, что их смертность, недолговечность и неизбежная кончина это скорее благо. Это почти надежда. Надежда на то, что однажды весь творимый ими кошмар наконец кончится. Даже Менгеле, проваливший своё задание и не сумевший выслужиться перед Фюрером, боялся за свою жалкую хрупкую жизнь, а потому бежал, бросив его едва ли не на операционном столе, умереть и наконец возродиться уже свободным. Кажется, так это было.

Он вздыхает про себя - кто бы знал, кто бы хоть однажды задумался о том, насколько огромным облегчением и благодатью может быть всего лишь одна возможность прикрыть уставшие раздражённые глаза - и всё же смотрит на Ньютона. К чему все эти странные диалоги? Экскурс в историю, ироничное упоминание бессмертия - слишком своеобразная тема, слишком своеобразно поданная, может ли это всё быть лишь совпадением? К чему он клонит?

Но Ньютон не смотрит на него, и на его лице нет хитрой ухмылки, нет заговорщицкого многозначительного блеска в глазах, нет. Ньютон смотрит на книгу в своих руках с каким-то странным, нечитаемым выражением лица, словно ведёт с нет какой-то свой особый внутренний диалог. Будто у него с ней какие-то личные и глубокие отношения, в которых нет места кому-то ещё. За прошедшее с их знакомство время Адам ещё ни разу его таким не видел.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-03-2019 16:20:46)

+1

25

По правде говоря, Ньютон и не знает толком, чем объяснить этот внезапный порыв – он мог бы выбрать абсолютно любую книгу абсолютно любого автора, но почему-то в тот момент его взгляд зацепился за проклятую Мэри Шелли, будь она неладна.

Он – Виктор – помнит ее, как сейчас. Ей действительно нельзя было дать больше восемнадцати лет – совсем юная и как будто совершенно невинная, но взгляд уж был чересчур цепким и пытливым. Такой взгляд, который при удобном случае вывернет всю душу наизнанку – и ты даже не успеешь толком понять, что только что произошло, а о тебе уже будет известна практически вся подноготная.
Он помнит весь этот разговор на каком-то светском приеме, довольно дурацкий и как будто бы ничего не значащий – он представился тогда совершенно другим именем (очевидно, потому что на тот момент официально Виктор Франкештейн вот уже как года три считался без вести пропавшими. Ага, как же); и он совершенно не помнит, как и почему изначально довольно бессмысленный и не претендующий на серьезность разговор вдруг зашел о достижениях научно-технического прогресса, о статическом электричестве и об опытах на основе него...

А потом речь вдруг зашла о Викторе Франкенштейне.
И тут-то его и понесло.

Немудрено, что потом появился на свет этот роман – и также немудрено, что бОльшая часть была натуральной неправдой. В конце концов, Виктор сам оказался виноват, не нужно было психовать – стоило держать все при себе и не защищать свое имя так рьяно. Но уже ничего нельзя было исправить.

С течением времени это не ограничилось исключительно книгой. Пьесы, многочисленные киноадаптации – тогда, в 1818 году Виктор и не подозревал, что это все зайдет настолько далеко, что эта тема будет так популярна и спустя почти двести лет.
Потом он много размышлял над этим феноменом, пытался понять, почему же людей настолько привлекает эта тема воскрешения и вечной жизни.
Ведь, на самом деле, никто не имеет ни малейшего представления о том, как это – жить вечно.
Не так уж и увлекательно, если так посудить.

Поначалу он жутко психовал из-за этого – принципиально отказывался читать этот дурацкий роман и всячески ругал самого себя за то, что тогда все вот так вывалил этой девчонке. Но потом Виктор стал относиться к этому гораздо спокойнее – видимо, подобное осознание и принятие приходит с возрастом.
В какой-то степени это даже забавно. Да и глупо было думать, что течение времени никак не исказит эту историю – оно ничто не щадит, и в конечном итоге все оказывается перевернуто с ног на голову. Так же случилось и с историей Виктора Франкенштейна, а его имя и вовсе стало уже нарицательным. Мало, кто может похвастаться подобным.

И сейчас он почему-то решил поделиться этим с Юлием – пусть и косвенно, пусть и не говоря всей правды (так бы тот ему и поверил, ага), но до этого у него не было особого желания делиться таким. Ну, кроме Мэри Шелли, но в те годы Виктор в принципе отличался чрезмерным тщеславием, даже после своей якобы смерти. Тогда ему было невтерпеж, ему хотелось поделиться своими достижениями со всем миром, заявить о себе любыми способами – но мир был не готов к этому. Временами Виктору кажется, что мир и сейчас не готов к подобному.
Порой ему все же хочется обсудить все это с кем-нибудь именно вслух – потому что в своей голове Виктор уже прокрутил все доводы бесчисленное количество раз. И пускай Юлий ничего не сможет ему ответить – максимум «да» или «нет» при помощи взгляда – но в данном случае Ньютону как раз не хватает именно слушателя.

Кажется, что за прошедшие несколько недель они с Юлием сблизились намного сильнее, чем могли бы при ином раскладе – выпроси тогда Ньютон у Эйба номерок и не случись бы с Юлием всего вот этого. В конце концов, кто сказал, что у них бы хоть что-то получилось?
Конечно, сейчас присутствует некий элемент неизбежности – Юлий не может в любой момент просто встать и уйти или хотя бы прекратить разговор, а для самого Ньютона уход за ним это прежде всего служебная обязанность… Хотя, по правде говоря, для него это никогда не было просто служебной обязанностью. Иначе он бы не задерживался допоздна в палате Юлия и не приходил к нему по несколько раз на дню, хотя по инструкции требуется гораздо меньше посещений.

– Не знаю, но, мне кажется, в случае с Франкенштейном… В общем, его целью вовсе не был поиск бессмертия или что-то типа того, – оторвав взгляд от книги, произносит Ньютон, обращая внимание на Юлия. – Как-то это слишком банально – да и в принципе, какой толк от бессмертия, если уж так посмотреть? Мне кажется, прежде всего он хотел попытаться прыгнуть выше собственной головы – и доказать всем остальным, что он действительно способен на что-то подобное. Возможно, его преследовали не столько научные цели, сколько, скорее, личные. Поэтому сравнение с Прометеем такое себе. Довольно сомнительно… Ну, мне так кажется! Откуда мне знать, как было на самом деле, правда?

Гайзлер фыркает себе под нос, приглаживая чуть надорванный корешок книги, и думает о том, что, на самом деле, он был бы не прочь вернуться назад в то время и повторить все это. Конечно, сейчас, по прошествии стольких лет, он учел все свои ошибки и сделал бы все гораздо лучше.

– На самом деле, чтобы провернуть все то, что провернул Франкенштейн, не достаточно одного только электричества – а иначе это было бы слишком уж просто, – хмыкает Ньютон, глядя на Юлия. – Нужно отлично знать анатомию и биологию, без этого далеко не уедешь… Я одно время увлекался этим, – тут же добавляет он как ни в чем ни бывало. – Было интересно понять, будет ли что-то подобное работать в реальной жизни и все такое.

Виктор уже сотню раз рефлексировал над этим – и ему казалось, что внутри у него уже не осталось места переживаниям о том, что случилось почти двести лет назад.
Но временами Виктор все равно просыпается среди ночи, потому что ему снится, будто он тонет, захлебывается в ледяной воде Женевского озера.
Что-то так и не удастся вытравить при всем желании – сколько бы лет ни прошло.

– А вообще... Мне кажется, у Виктора все равно бы ничего не получилось, – задумчиво произносит Ньютон, чуть ерзая на постели. – Все-таки в то время уровень технологий оставлял желать лучшего, хоть он и был на подъеме. Да и люди бы не дали ему сделать это и непременно бы вздернули на вилы.

Все это время Гайзлер смотрит на Юлия, который, наверняка, думает что-то типа – боже мой, к чему ведет этот придурочный? что он хочет этим сказать?
А на деле Ньютону просто хочется поделиться этим с кем-нибудь. Поговорить именно вслух, а не в своей собственной голове – хоть Юлий и не может ничего толком ответить.

— Кстати говоря, про Франкенштейна еще ходили такие слухи... Что, типа, он ходил по кладбищам и выкапывал свежие могилы — ему ведь нужны были трупы для экспериментов, — скептично вздергивает брови Ньютон. — Но, как по мне, все это брехня. У него ведь должны были быть какие-то специальные каналы по доставке свежих трупов. Ну или хотя бы органов, если уж не трупов целиком. А иначе его бы еще раньше раскрыли и отдали на растерзание всяким моралистам. Тем более… В те времена, как мне кажется, с этим всем дела обстояли как-то попроще. Типа, ну, исчез чей-то труп — ну и ладно, что поделать! Поискали для виду, а потом и забили. Я имею в виду, что Франкенштейну и не нужно было так париться и собственноручно выкапывать трупы — делать ему больше было нечего, как же! А в нынешнее время слишком много всякой лишней бюрократии — к трупу столько бумажек прилагается, что так просто ты его никуда не спрячешь и не денешь, — знающим тоном добавляет Гайзлер, а затем все же запоздало спохватывается, понимая, что его снова куда-то не туда занесло: — Ну да ладно, это слишком уж жизнеутверждающая тема для разговора, я понимаю. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 23:46:26)

+1

26

Их молчаливое общение с книгой продолжается несколько долгих минут - Адам вдруг отчётливо различает мерзкое, давящее на перепонки тиканье настенных часов . Он вдруг понимает, что сам из себя представляет собеседника ничуть ни лучше этой книги по степени отзывчивости и вовлечённости в диалог, но.. При всём при этом, судя по общему виду и взгляду Ньютона, которым он буравит обложку, а потом и каждую страницу, что листает, слегка поглаживая пальцами строки.

Как там он сказал?
Но мимо этой просто не смог пройти.
Адаму невозможно хочется повернуть голову, лечь поудобнее, чтобы обзор на медбрата был лучше, чтобы видеть полноценно его лицо и изменения на нём, оттенок и выражение глаз. Но - увы - он в данном случае всего лишь каменная статуя, способная разве что слегка шевелить глазами вправо-влево, вверх-вниз. Да и этого могло не быть, - напоминает он себе подробное описание Ньютоном вариаций его синдрома, не слишком обширных, но не менее от того ужасающих. Так что он просто вслушивается в этот слегка затуманенный чем-то неосязаемым голос, в описания и странноватые рассуждения, всё ещё будто бы навеянные книгой и её содержанием, попутно пытаясь вспомнить, есть ли - было ли - осталось ли у него что-то такое? Что-то, что он держал бы с таким же видом, что вызывало бы в нём такой отклик, о чём он бы говорил так горячо... Когда вообще в последний раз он говорил хотя бы о чём-то подобным образом? Живо, анимировано, с жаром и вовлечением? Возможно, во время его речей в суде или сенате, в каком году это было?

Какой толк от бессмертия, если уж так посмотреть?
Вот уж действительно. Знал бы милый юный Ньютон, насколько он прав. Особенно в долгосрочной перспективе.
Если уж так посмотреть, умерев в первый раз, Гай Юлий хоть и возродился, но как будто бы только физически, телом, но никак не душой, уж совершенно точно не полностью, что-то безвозвратно потеряв  в процессе, на этой длинной - бесконечной - дороге в вечность. Словно бы с каждым возрождением - а их только в двадцатом веке у него было свыше полусотни благодаря чужому неугомонному рвению разобрать его на составляющие, как какой-нибудь паззл - он пересобирался снова, но с незаметными глазу потерями. Осталось ли к этому моменту хоть что-нибудь от его так называемой метафорической души?

Ньютон пару раз бросает на него взгляды, но Адам не замечает их направленности, скорее смотря куда-то внутрь себя, туда, куда обычно он старается не заглядывать - слишком темно и страшно, да и ничего нового. Деградация, гниение, онемение. Энтропия в максимальном её значении для одного конкретно взятого человека - вот, что такое бессмертие, растянутое не на годы, не на столетия, но тысячи лет. Этого ли хотят люди, безостановочно её ищущие? Впрочем, быть может, дело всего лишь в вынужденном уединении, в этой.. особенности, что навсегда неотвратимо отделяет тебя от остальной части человечества, от нормальных людей, выталкивает из одного общества и в конечном итоге делает непригодным для другого. Быть может, будь бессмертными все, переносить это состояние было бы не так тяжело. Но Адам отчего-то уверен, что мир при таком раскладе обязательно бы поглотил хаос человеческой страсти к поглощению и потреблению, либо безумие бесконечных кровавых войн, обречённых на отсутствие исхода.

Никакой надежды хотя бы на естественную смену правления. Никакой надежды на прогресс. Никакого движения вперёд, никакого роста, никакой смены поколений с маячащей далеко - но не слишком - впереди перспективы перенаселения.

Бессмертие в конечном итоге - если уж так посмотреть - есть сложная, многогранная, многоуровневая проблема, чтобы так уж стремиться её искать по глупости или из страха. В конечном итоге ты можешь ошибиться, оступиться, и вот примерно так оказаться прикованным к постели без способности даже дышать. Глаза болят жутко - их не просто жжёт от сухости, в них словно сыпанули раскалённого песка, и их очень хочется закрыть и провалиться в сон, потому что Адам вдруг чувствует себя смертельно - ха-ха - уставшим, будто на него разом навалился груз всех двух тысяч прожитых лет.

Но у него нет такой возможности - ни закрыть, ни прикрыть, ни сморгнуть, ни вздохнуть, выпуская с воздухом всё сожаление и досаду, ни даже попросить Ньютона помочь ему, закапать глаза, закрыть глаза, дать ему отдохнуть, убить его к чёртовой матери, хоть легче всё равно не станет, даже когда он снова сможет двигаться и быть "собой", нет, уже не станет. Потому что этот месяц в его жизни был, случился, и оставил - продолжает оставлять - очередной шрам, который вряд ли затянется.

Кстати говоря, про Франкенштейна еще ходили такие слухи...
Когда набухшая в правом глазу слеза всё-таки скатывается по щеке - со слезами на самом деле легче, они дают хоть какое-то естественное увлажнение - Адам поднимает взгляд вверх, чуть косясь в сторону медбрата и заставляя себя сосредоточиться на его рассуждении о трупах и трупах, так много трупов, серьёзно, почему он не использует хотя бы слово "тело"? И что в его - их? - случае вообще могло бы сойти за жизнеутверждающую тему?
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:37:54)

+1

27

И попутно Ньютон думает – а, собственно, зачем это все? Для чего он рассказывает это – а, тем более, тому, кто даже не может ему вербально ответить? Если так подумать, то история о Викторе Франкенштейне известна сейчас практически всем – та, другая версия, искаженная до безобразия и лишь отдаленно напоминающая оригинал.
Наверное, Гайзлер сейчас производит максимально странное впечатление – нет бы принести какую-нибудь нормальную книгу, а не эти сказки. Он готов поспорить на двадцатку, что Юлий сейчас как раз и думает о чем-то подобном.

В такой ситуации, конечно, трудно не провалиться в некое подобие экзистенциального кризиса. Хотя, что вообще осталось у него от себя прежнего?
Имя? Да ради бога, их уже было столько, что со временем сам концепт имени перестал что-либо значить в принципе.
История? Тоже сомнительно – потому что кроме него никому не известно, как все было на самом деле. Он даже не может ни с кем поделиться, потому что никакого значения это все равно не будет иметь – его всего лишь посчитают фантазером и выдумщиком, так что Виктор даже не пытается.
А так-то, на самом деле, больше ничего у него и нет. Только какие-то артефакты типа старых писем и заметок, которые он до сих пор хранит в какой-то коробке – единственное осязаемое доказательство того, что это все было на самом деле, и он совершенно точно не свихнулся и не поехал кукушкой.
Но временами Виктору все равно кажется, что еще немного и точно придется собирать себя по частям – в буквальном и в фигуральном смысле.

– Просто я… – начинает Ньютон, поднимая взгляд на Юлия, и как раз в этот момент замечает…
Слезы?

Хэй, – тихо произносит он, придвигаясь чуть ближе и откладывая книгу куда-то назад. Гайзлер запоздало и как-то отстранено понимает, что на нем нет перчаток, но сейчас они и не нужны – он чуть хмурится, всматриваясь в лицо Юлия и осторожно стирая слезу с его щеки, затем обращая взгляд на приборы. Те работают в своем привычном ритме, так что это не что-то физическое. – Опять я о какой-то ерунде заболтался, да?

Вздохнув, Ньютон невесело усмехается, глядя на Юлия, и в очередной раз задумывается о том, что он может лишь смутно догадываться о том, что происходит сейчас внутри у его подопечного.
Ту бы любой не выдержал в конечном итоге.

И некоторое время Гайзлер молчит, внимательно всматриваясь в лицо Юлия – и попутно пытаясь подобрать хоть какие-то слова.

– Мне жаль, что я, по сути, никак не могу тебе помочь. Ну, понятно, что я и так типа делаю свою работу и все такое, но… Я имею в виду другое, – Ньютон вдруг останавливается на пару секунд, потирая лоб, а после продолжает, но уже отчего-то на полтона тише: – Ну, что я могу, в самом-то деле? Только поддерживать сам с собой этот дурацкий разговор ни о чем. Создавать шум. С этим проблем нет, как ты видишь, – с невеселым смешком добавляет он. – А так… Ты не можешь попросить что-то конкретное – даже не можешь попросить меня заткнуться в нужный момент. А я никак не могу догадаться, что конкретно ты хочешь – и поэтому приходится как-то додумывать все по взгляду? Уж не знаю, насколько хорошо я преуспел в этом – или же наоборот позорно провалился? – фыркнув, произносит Ньютон, а после, будто что-то для себя решив, касается пальцами ладони Юлия, обхватывая ее и чуть сжимая – в этот раз уже не мимолетно, а полностью имея это в виду.

– Это мне реально взрывает мозг. Что я, в общем-то, ничего не могу сделать – только быть для тебя, может, и сомнительной, но все же компанией? – чуть улыбнувшись, продолжает Ньютон, беря ладонь Юлия в свои руки. – Но мне хочется верить, что сложись все по-другому, мы бы с тобой поладили. Не знаю, почему мне так кажется – может я, конечно, себе переоцениваю, – со смешком добавляет Гайзлер.

Действительно, Ньютон может только отдаленно догадываться о том, что творится у Юлия в голове – и все равно это придется умножать как минимум раз в десять. Потому что невозможно описать то, как чувствует себя человек, находясь в подобном «запертом» положении.

– Не знаю, можно ли считать это достойным утешением – или утешением в принципе, – спустя небольшую паузу произносит Гайзлер. – И я, кажется, уже говорил тебе это в самом начале, но скажу еще раз – я никуда не собираюсь сваливать. Если бы я захотел, то сделал бы это еще месяц назад, верно? – фыркнув, добавляет Ньютон, но тут же осекается. – Ладно, дурацкая шутка… Но в остальном я серьезно!

Он глядит на Юлия с уже чуть более уверенной улыбкой и сжимает его ладонь в своих, надеясь, что тому передастся хотя бы немного тепла.
И пусть Ньютон не в состоянии вернуть Юлия к полноценной жизни, то может поделиться хотя бы этим.



– Точно, я же тебе не рассказывал… Ой, горячо! – едва не пролив чашку с чаем, Ньютон кое-как отставляет ее обратно на блюдце и потирает друг о друга кончики пальцев.

По правде говоря, у Эйба он уже не был… Сколько? Недели две так точно – в предыдущий раз просто забежал по пути буквально минут на пятнадцать.
Что уж тут говорить, прошедший месяц вообще выдался каким-то уж очень насыщенным – с перспективы Гайзлера так точно.

А в магазинчике у Абрахама все, как и всегда – немного пахнет пылью, откуда-то доносится чуть шуршащая мелодия из старенького проигрывателя, а чай все такой же ароматный и жуть какой горячий – хотя, скорее всего, это просто кое-кто слишком торопится выпить его едва ли не залпом.

– Что, Ньют, много работы? А то не заходил уже целую вечность, – отзывается Эйб, поправляя очки и попутно перебирая стопку с виниловыми пластинками.
– Да не то, чтобы очень много, – произносит Гайзлер, подходя ближе к каким-то старинным (а, может, и не очень – зная Эйба, ни в чем нельзя быть уверенным) часам и чуть наклоняясь, чтобы рассмотреть цветастый циферблат. – Просто уже где-то… Месяц, наверное? Или чуть больше – в общем, меня приставили к одному парню. Это жесть, конечно – когда-нибудь слышал о синдроме «запертого человека»? Жуткая вещь, на самом деле – это вроде и не кома, и не паралич, но двигаться и хоть как-то реагировать на внешние раздражители ты не можешь. Двигаются только зрачки, прикинь? И то не во все стороны. Он даже дыхание самостоятельно поддерживать не может, его к аппарату подключили…

Наконец, оторвавшись от разглядывания часов, Ньютон выпрямляется, оборачиваясь к Эйбу – и натыкается на его напряженный взгляд.
– Да, согласен, приятель, то еще веселье, – кивает Гайзлер в ответ, и в этот момент Эйб выпадает из своего оцепенения, начиная спешно поправлять свои очки. И следом Ньютон спохватывается, подходя ближе: – Кстати! Это же как раз тот парень… Может ты помнишь его даже – он как-то приходил к тебе, что-то там хотел продать. Поднос? Или типа того. У него еще кепка была такая забавная, как у таксистов. Сейчас такие носят, наверное, человек пять во всем Нью-Йорке. Вот это вот он, прикинь. Кто бы мог подумать вообще…

На этот раз Эйб едва ли не роняет всю стопку пластинок за раз, да так, что и Ньютон тоже по инерции дергается, вовремя успевая ту подхватить.

– Эй, все в порядке? – внимательно глядя на Абрахама, спрашивает Гайзлер, откладывая пластинки в сторону и осторожно касаясь его плеча. – Ты знал его, что ли?
– Нет-нет, просто… Ты прав, кто бы мог подумать вообще, что так все может внезапно обернуться, да? – Эйб вдруг отводит взгляд, снимая очки и потирая переносицу. – Жизнь крайне непредсказуемая штука, вот уж точно!
– Ага, – кивает Ньютон в ответ, все так же глядя на Эйба внимательным взглядом – наверное, даже слишком внимательным. Потому что, черт возьми, такую реакцию едва ли можно назвать хоть сколько-нибудь адекватной.
Гайзлер в очередной раз прокручивает в голове эти кадры почти двухмесячной давности, когда он впервые увидела Юлия в антикварном магазинчике – и вся эта короткая интеракция между ним и Эйбом не казалась какой-то странной. Просто клиент, просто владелец магазина – ничего особенного.

Ньютон допивает свой уже остывший чай и спустя еще минут десять прощается с Эйбом – тот выглядит каким-то уж совсем загруженным.
По дороге на работу Гайзлер вдруг думает о то, что, возможно, он что-то упускает – какой-то важный элемент – но не может понять, что же именно. Или он зря себя накручивает?

В общем и целом, весь следующий день проходит, как обычно – ничего особенного, все так же, как и всегда.
В общем и целом.

Только вот из головы не идет тот странный разговор с Эйбом – хоть и в какой-то момент Ньютон начинает грешить на собственную мнительность и паранойю, которые с годами, кажется, стали только лишь более обостренными. Возможно, он просто себя накручивает? Мало ли, как люди могут реагировать на те или иные новости, правда ведь? В конце концов, Эйб всегда был впечатлительным, так что неудивительно, что он отреагировал именно так. Наверное.
Так что, в общем и целом…

На сегодня в качестве вечернего чтения Ньютон решает отойти от привычной художественной литературы – по правде говоря, его самого она уже порядком наскучила. Так что на этот раз он решил взять что-нибудь более современное и не такое тягомотное – у него как раз завалялся относительно свежий номер National Geographic.
На самом деле, чтение уже давно не является самоцелью – иногда бывает так, что заготовленная книжка даже толком и не идет в ход, потому что Ньютон по своей извечной привычке слишком легко подхватывает какую-нибудь постороннюю тему и начинает ее до бесконечности развивать, забывая про чтение вовсе.

– Не знаю, конечно, как ты относишься к осьминогам, но у меня был только этот номер журнала, так что… – привычно прямо с порога начинает Гайзлер, попутно пролистывая страницы и разглядывая фотографии, а после, наконец, поднимает голову.

Чего?

Сначала Ньютону кажется, что он каким-то образом умудрился перепутать палаты и зашел не туда – но вот он, Юлий, лежит, как и всегда, на своем месте.
Только вот какого черта тут делает Генри мать его Морган, со этим своим прилизанным пальто и дурацким шарфом? Судя по всему, тот не ожидал, что в ближайшее время кто-то зайдет в палату, потому что вид у него сейчас как у человека, которого застали врасплох.

Гайзлер не сразу находит, что сказать, потому что мозг в этот момент попросту обрабатывает все и сразу и едва ли не искрит.

Эм, – вздернув бровь, Ньютон с пару мгновений смотрит на Моргана, а после, прочистив горло, произносит невозмутимым тоном: – Между прочим, приемные часы уже давно как закончились. Не совсем пониманию, кто вас сюда вообще пустил, но лучше вам куда-нибудь переместиться отсюда – а сейчас не нарушайте режим, пожалуйста.

На этих словах Ньютон сворачивает журнал в трубочку, указывая ею в сторону выхода из палаты.
Он не имеет ни малейшего понятия, узнал ли его Генри или же нет – почему-то кажется, что более вероятен второй вариант. Если так подумать, то Гайзлер в большинстве своем выбирал такое время для визитов к Эйбу, чтобы Морган в это время был на работе или еще где-нибудь. Зачем ему лишний раз светиться, правильно?

Да и сейчас это вовсе не то, что беспокоит Ньютона больше всего. [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (15-07-2019 23:54:19)

+1

28

Кажется, это первый раз, когда это его проявление то ли эмоций, то ли физиологической потребности смочить глаза происходит публично, при свидетелях. Слава богу, это всего лишь Ньютон. Хотя, чего ему опасаться, осуждения? Стыдиться слёз? Как ни крути, а в его состоянии это не самое унизительное и постыдное. Медбрат регулярно имеет дело с его вышедшим из строя и утратившим способность поддерживать в самом себе многие физиологические процессы телом, подумаешь - какая-то слеза!

И всё же на мгновение Адам умудряется почувствовать себя более уязвимым, куда более уязвимым, чем когда-либо раньше. И ощущение это, пожалуй, только усиливается, когда увлечённый своими рассуждениями Ньютон всё же замечает его состояние и подаётся слегка вперёд, чтобы стереть мокрый след на щеке голой рукой. Не в перчатке. Поражённый и растерянный таким неожиданным развитием событий, Адам замирает - внутренне, разумеется, внешне он и так живой истукан - и с минуту пребывает в полной уверенности, что медбрат после этого решит встать и уйти. Странный вечер, странные разговоры, странная книга, и какие-то слишком глубокие, непонятные эмоции. Кажется, вся эта ситуация становится чуть более сложной, чем просто "сиделка - пациент". И это его своеобразное опасение подтверждается, когда медбрат не уходит, он остаётся и забывает о своих переживаниях относительно книги, но берёт Адама за руку и говорит уже о переживаниях касательно его.

Ему бы и в голову не пришло, что Ньютон принимает всё это настолько близком к сердцу, даже с учётом всех его прежних размышлений он не ожидает, что тот будет настолько вовлечён и заинтересован, что для него может быть настолько важно не только лишь обеспечивать Адаму относительно комфортное существование и поддерживать допустимое состояние его тела, но и... сделать что-то ещё? Что-то для него, что-то существенное - все эти разговоры о том, чтобы найти того, кто это с ним сделал, чтобы отомстить. Если до того Адам списывал все эти детали ньютоновского поведения на скуку и отсутствие событий в его жизни, на его непоседливость и нездоровое любопытство, то сжатую меж его обеих ладоней свою руку он не может туда приписать. Не может это объяснить ничем очевидным и рациональным.

Мне хочется верить, что сложись все по-другому, мы бы с тобой поладили.

Сложись всё по-другому - или знай Ньютон, как ловко Адам обращается со скальпелями, бритвами и охотничьими ножами. Грубо говоря, со всем, что режет и режется, со всеми, кого можно разрезать. Кому можно пустить кровь.

На мгновение Адам опускает глаза, на мгновение ему остро хочется отдёрнуть руку, словно от огня - Ньютон не понимает, не может понять, кто перед ним лежит.

Мы бы с тобой поладили.
Нонсенс, - говорит он про себя, чтобы не сказать "чушь". Когда он издалека подбирался к Генри, он не ожидал осуждения, а потому и не боялся его. Генри должен был понимать. Но всё обстояло иначе, а дополнительное стечение обстоятельств в виде вновь объявившегося и возжелавшего вернуться к нему пугио, лишь помогло Моргану выставить Адама едва ли не натуральным монстром вместо брата по несчастью. А Ньютон - тем более, Ньютон не такой, как они, смертному было бы ещё сложнее объяснить эти истины и невозможно дождаться понимания.

Но прямо сейчас - пока - Ньютон ничего не подозревает и улыбается ему.
И у Адама против его собственного желания слегка учащается пульс.

Он бы, возможно, сказал, что это происходит неожиданно, но скорее неожиданно то, что это происходит в принципе.
Конечно, в тот судьбоносный день Генри навестил его - нашёл его в каком-то смысле (видимо, как раз по тем описаниям, что передал в Управление их дежурный коп) - и со злорадством обещал, что они найдут выход, вместе. И всё же Адам не особо ожидал увидеть Моргана снова, совершенно точно не во плоти. Неужели ему не хватает пассивного наблюдения и его, несомненно, присутствующих агентов?

- Здравствуй, Адам, - улыбается Генри Морган, явно ёрничая и издеваясь над манерой, с которой его когда-то приветствовал он сам. - Я слышал, у тебя всё без изменений. Думаю, вполне можно поздравить? - он улыбается чуть свободнее и слегка поворачивает голову, откидывая вместе с тем назад одну полу пальто, чтобы присесть на неудобный пластиковый стул недалеко от кровати - Ньютон всегда садится прямо на матрас, игнорируя этот ужасный предмет мебели. - Говорят, первое время самое сложное, и может наблюдаться дальнейшая деградация функций, но ты сохранил движение глаз по обеим осям.

Чего он добивается?
Подчёркнуто не глядя в его сторону, Адам невольно задумывается о том, чтобы просто отключиться и не слушать, но ему почти интересно, сколько сможет Генри, подобно Ньютону, разговаривать по сути со стенкой, занимая самого себя обеими частями беседы. Ньютон в подобном соревновании, вне сомнения, победил бы, хотя бы потому что Генри - сам по себе та ещё стенка.

Спроси Генри Моргана, и он скажет, что злорадство отнюдь не в его природе, что оно чуждо ему даже тогда, когда "злодей" получает по заслугам. Но сейчас? Что он делает сейчас? Ах, да, он пришёл убедиться лично, проверить всё и увидеть собственным глазами, что злодей всё ещё наказан, что путы на месте, и мир - чуточку более безопасное и благое место, когда Адама в нём нет.

- Знаешь, а я ведь рассказал о себе Джо - детективу Мартинез - своему напарнику, - пододвинув стул поближе и едва не уткнувшись ему в лицо, начинает Генри. - Помнишь, как ты говорил, что я боюсь этого? Как думал, что подставил меня перед ней? Оказалось - и тут ничего удивительного - я зря боялся, а ты ничерта не понимаешь в людях. Ты хотя бы пытался? Прежде, чем начать убивать, ты хотя бы пытался, Адам?! Увидеть в них что-то большее, нежели пустую временную оболочку, якобы не значащую ничего в сравнении с твоей, очевидно, крайне важно и существенной жизнью?

О, мы дошли до сарказма. Как забавно, что ты превратился в такого оратора, когда я потерял возможность отвечать, Генри.

- Она знает и про тебя тоже, - чуть тише и спокойнее добавляет Морган. - Всю твою историю, включая выходку с Фарбером и как ты развёл всё Управление. Снаружи твоей палаты не стоит круглосуточный конвой только потому что остальным объяснить это будет сложно.

Адам глядит на него ровно секунду - неужели Генри настолько боится его, что задумывается о подобных мерах даже учитывая его полный паралич? - а потом снова поднимает глаза к потолку. Где же Ньютон? Кто пустил его сюда так поздно - наверняка кто-то из врачей или ..или сам Ньютон? Нет. Это было бы слишком сложно - учитывая их "разговоры" и то, как медбрат держал его за руку - через чур сложно для мести ему таким образом, через чур многогранно и трудозатратно. В его собственной афере с Фарбером не было лишних людей, не было лишних целей.

С другой стороны, он вовсе не уверен, что хочет, чтобы Ньютон видел здесь Моргана - чёрт его знает, что может выйти в итоге. Начнутся расспросы? Станет понятно, что те двое в сговоре? Ньютон бросится на Моргана? Морган станет ему угрожать? Знают ли они вообще друг друга при учёте явного и неоспоримого знакомства медбрата с Абрахамом?

- Не знаю, конечно, как ты относишься к осьминогам... - этот голос моментально приковывает к себе его внимание. Если бы Адам мог, он бы вздрогнул.

Из его положения видно плохо, но реплика вдруг обрывается, реакция есть, но она непонятна. Морган на своём месте заметно напрягается и выглядит максимально нелепо и растеряно - это слегка выпученное выражение его глаз в комплексе со слегка опущенной головой Адам очень хорошо выучил. Молчание длится с полторы минуты, и первым - что не удивительно - оживает Ньютон. Его голос непривычно суров и авторитетен. Адам ещё не слышал его таким, и он чертовски сожалеет, что не может приподняться и увидеть, как медбрат в этот момент выглядит, потому что его слова звучат так.. Он либо очень хорошо играет свою идеально заученную роль, либо не знает Генри.

Что куда интереснее - сидящий с ним Морган не выглядит так, будто узнаёт Ньютона, он словно спохватывается, резко поднимаясь со стула и улыбается медбрату своей фирменной обезоруживающе очаровательной улыбкой.

- Вы, должно быть, Ньютон Гайзлер, сиделка? - он делает шаг вперёд и протягивает для рукопожатия руку, с которой предварительно (только сейчас) стягивает перчатку. - Меня зовут Генри Морган, я судебно-медицинский эксперт и консультирую Департамент полиции Нью-Йорка по особо.. сложным делам. В том числе мы занимаемся и случаем вашего подопечного, - он чуть кивает в сторону Адама и хлопает в ладоши, не уступая сейчас по уровню энергичности самому Ньютону, когда тот увлекается. - Конечно, моя специализация несколько иная, но как раз из-за моей близости к медицине, мне пришла в голову одна идея и я хотел.... Проверить. Доктор Лайткэп меня проконсультировала, но я бы не против услышать кое-что и от вас. Как человек, имеющий дело с ним.. с вашим пациентом каждый день, как бы вы оценили его состояние? Какие-то улучшения или ухудшения? Какой-то ваш личный прогноз? Он идёт на контакт, вы как-то общаетесь?

Видимо, Морган решил, что лучшая защита это нападение, и, проигнорировав вполне однозначное требование покинуть палату, решил забросать Ньютона какой-то чушью про расследование и добить вопросами.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:40:22)

+1

29

На самом деле то, что сейчас происходит в голове у Ньютона, невозможно описать словами. Кажется, что мозг сейчас просто закипит, взорвется, закоротит, как старый телевизор.

Какого черта Морган тут делает?
При чем тут полиция?
При чем тут Юлий?
Так ли его вообще зовут?
Что еще за особо сложное дело?
Так вот, почему Эйб так переполошился, когда узнал, за кем Ньютон ухаживает?

Какого черта здесь вообще происходит?

Гайзлер делает медленный глубокий вдох, стараясь никак не показывать внешне то, что он сейчас чувствует и о чем сейчас думает – и на секунду кидает взгляд в сторону Юлия. И это каким-то образом внушает спокойствие и придает уверенности, пусть тот никак и не может ответить ему взглядом. Успокаивает лишь самую малость, но и этого вполне хватает.
Он сжимает скрученный журнал в руке чуть сильнее – кажется, от него в итоге останутся лишь смятые листы, но сейчас это как будто бы единственное, за что Ньютон может держаться в попытке не унестись по волнам своих бешено пульсирующих в голове мыслей.

А что, если –

И Гайзлеру стоит огромных усилий, чтобы не стукнуть журналом по протянутой для рукопожатия ладони Моргана – он медлит полсекунды, но в итоге все же протягивает свою ладонь в ответ, потому что не хочет слишком сильно психовать (по крайней мере, пока что).
Генри Морган – последний, кого он ожидал увидеть в палате Юлия. На самом деле, за все это время к нему вообще никто не приходил – даже врачи в последнее время заглядывали крайне редко, да и то после долгих просьб самого Гайзлера.

Почему-то Ньютон ни на секунду не верит этой слащавой улыбочке – сейчас она скорее внушает какое-то смутное чувство ужаса и отвращения. Гайзлер понимает – ему заговаривают зубы, запудривают мозги. Причем заговаривают и запудривают настолько по-дилетантски, что Ньютону хочется закатить глаза в лучших традициях Юлия. Слишком много дурацких вопросов тот сейчас задает.
Как они с ним общаются? Приятель, да какая тебе разница? Если Морган, как он сам утверждает, пришел сюда от лица полиции и все такое, то почему не пошел сразу к доктору Лайткэп? Зачем он пришел в палату к человеку, который ему ничего не может ответить – да еще и уселся прям возле него? Что Генри ему втирал до того, как Ньютон не появился на пороге палаты? И уж не Морган ли тогда разговаривал с доктором Шонфилдом?

Хотя, возможно, ему бы стоило поверить Генри Моргану, так, чисто по логике – он же весь такой из себя положительный, что просто зубы сводит, как от приторного джема. Но в этом как раз и проблема – хоть у них и есть пусть и одна, но довольно значительная общая черта, Ньютон знает – они бы точно не поладили, ни за что на свете. Потому что, даже несмотря на это гребанное общее бессмертие, они слишком разные во всем остальном. Тут даже не нужно слишком сильно и тщательно вглядываться – все и так лежит на поверхности. Возможно, если бы Ньютон – Виктор – уж чересчур бы пресытился этим бессмертием и одиночеством, идущим вместе с ним за ручку, то, возможно, они бы и сконтачились – в самом-самом крайнем случае. Но Виктор, на самом деле, не был бы так уверен.

Но все-таки – а что, если –

И в это время мозг настойчиво вопит о том, что, вообще-то, нужно что-то ответить, что-то сказать – и при этом желательно не послать Моргана ко всем чертям. Генри его не узнал – наверное, это можно считать плюсом?

– Это все, конечно, очень хорошо, – не меняя этот резковатый тон, с которым он и начал весь этот странный диалог, Гайзлер смеряет Моргана с головы до ног и проходит мимо него к раковине, перед этим уложив несчастный журнал на освободившийся стул, и начинает как ни в чем ни бывало мыть руки. – Но, знаете, мистер Морган, я, как бы это сказать… Короче говоря, я не совсем компетентен в этих вопросах, – чуть повысив голос, чтобы перекрикивать шум воды из-под крана, продолжает он, делая максимально незаинтересованный и скучающий вид. – Так что вам лучше спросить это все у доктора Лайткэп, серьезно. Я понятия не имею, на самом деле. Я же всего лишь сиделка.

Пожав плечами, Ньютон обращает взгляд на Моргана, попутно обрабатывая руки антисептиком, и поджимает губы, всем своим видом говоря – ну, серьезно, я же не шарю в этом, что ты от меня хочешь, я тут просто мимо проходил.

– Но все же, – Генри, судя по всему не собирается так просто сдаваться, и пока Гайзлер возится с перчатками, подходит к стулу, чтобы взять в руки журнал, мельком его пролистывая. – Не думаю, что все всего лишь сиделки читают своим подопечным старые выпуски National Geographic…
– Доктор Лайткэп мне сказала, что типа ему это будет полезно, – пожав плечами, невозмутимо отвечает Ньютон, демонстративно шлепая перчатками. – Не конкретно этот выпуск, естественно, а в принципе. Не знаю, насколько это действительно полезно, но так-то мне не трудно на полчаса вечером приходить и читать какую-нибудь ерунду вслух.

На самом деле, не на полчаса, а на два с половиной как минимум. Но об этом всяким Генри Морганам совершенно необязательно знать.

По правде говоря, первая мысль (ну, окей, одна из), которая возникла у Ньютона в голове – тут же спросить у него про это самое дело, с которым связан (в котором замешан?) Юлий. Но черта с два он будет доставлять Генри такое удовольствие – Гайзлер готов поклясться, что тот только и ждет, когда Ньютон начнет сыпать вопросами.
Он, конечно, складно болтает и все такое, но Гайзлер за версту узнает эту манеру – потому что и сам таким любит пользоваться от души. И если бы Ньютон сейчас так просто бы взял и купился на свою же собственную уловку, то после такого позора ему бы стоило сброситься с Бруклинского моста. Не то, чтобы это очень помогло – но чисто в терапевтических целях.
Потому Гайзлер и строит сейчас из себя законченного пофигиста – что-то вроде Элис.

– А так… Состояние стабильное, наверное. Не хуже и не лучше… Можно немного в сторонку? – подойдя к койке, Ньютон поднимает взгляд на Моргана, кивком головы указывая ему чуть сдвинуться, чтобы он мог закапать Юлию глаза. – От меня требуется только следить за гигиеной, ну и капли для глаз закапывать регулярно. Так что, вы, конечно, простите, но прогнозы я никакие дать не могу. Откуда я знаю – вдруг завтра случится чудо, и этот парень помчится бежать десятикилометровый марафон?

Гайзлер смеется над своей же шуткой и достает из кармана пузырек с каплями, откручивая привычным движением крышку, хотя все внутри едва ли не разрывает на части от мыслей и эмоций. Морган тоже издает какое-то подобие смеха, а в это время Ньютон заглядывает в глаза Юлию – так напряженно и внимательно, будто тот действительно сможет передать ему какое-то послание.

В голове крутится мысль, которую Ньютон боится озвучивать даже самому себе. Мысль, которую он боится развивать дальше, потому что если он потянет за эту нитку, то, вероятнее всего, наткнется в итоге на целый спутанный клубок из самых разных теорий.
Так что он решает не думать об этом – по крайней мере, пока.

Какие-то улучшения или ухудшения?
Что-то ему подсказывает, что Генри совершенно не заинтересован в том, чтобы какие-то улучшения состояния Юлия в принципе имели место.
Вот она, вот эта чертова мысль – а, точнее, ее самый краешек, но остальное Ньютон все еще не решается проговорить у себя в голове.

– Да, я понимаю… С такими пациентами, конечно же, сложно, во всех отношениях, – понимающим тоном отзывается Морган, тяжело вздыхая.
– Ну, по правде говоря, не очень-то и сложно. Я же все-таки учился для этого, – беззаботно произносит Ньютон, осторожно закапывая глаза и вместе с этим судорожно пытаясь сообразить, как подать Юлию хоть какой-то знак, как же максимально беспалевно спросить… – Самое важное тут… Важно, чтобы пациент доверял тому, кто за ним ухаживает.

Гайзлер все еще не отводит взгляд от Юлия, смотря ему прямо в глаза, и, кажется, практически не замечая стоящего где-то позади Моргана.

Доверять или нет?

Взгляд вверх – «да».
Взгляд вниз – «нет». [nick]Victor[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2RNhE.gif[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2RLsi.png[/sign][status]the post-modern Prometheus[/status]

Отредактировано Newton Geiszler (16-07-2019 00:02:20)

+1

30

Ньютон врёт.
Хотя, понимает это Адам далеко не сразу - повисшая после атаки вопросами Генри тишина слегка подзатягивается и успевает оглушить его своим невыносимым звоном. Адам не очень хорошо разбирается в том, как именно стоит вести подобные диалоги, но заминка настолько очевидна, что ему успевает прийти в голову вопрос - они там в гляделки играют или молча договариваются между собой о чём-то, пока он не видит?

Кошмарное ощущение - лежать бревном в помещении с активно общающимися другими людьми, более того - общающимися на тему его состояния, его перспектив, его лимитированных возможностей. Это подобно тому, чтобы присутствовать при зарождении и обсуждении заговора против тебя самого, когда кожей чувствуешь витающую в воздухе неприязнь и опасность, с которой ты ровным счётом ничего не можешь поделать.

Но вот Ньютон всё же начинает говорить и звучит всё так же недовольно и строго, как с нарушителем и посторонним, коим Морган по сути своей и является. И когда он начинает говорить, а Адам начинает его слушать, он очень быстро понимает, что Ньютон врёт. Может, конечно, слово не совсем корректное и тут больше подошло бы более нейтральное "темнит", но? То, как резко и сильно он принижает свои способности, знания и уровень вовлечённости - мне сказали по полчаса читать, мне не сложно - словно стараясь подражать манере поведения той девушки с синими волосами - как её звали? Элис? - не вызывает даже мысли о нейтральности. Генри не нравится Ньютону, и Ньютон не только не торопится идти с ним на контакт, тут же вываливая всё, что можно, хотя бы под предлогом ответов на полуофициальные вопросы, он скрывает и наличие их не шибко информативной, но всё же коммуникации, и пытается произвести впечатление человека, минимально заинтересованного в судьбе прикованного к постели пациента.

Я же всего лишь сиделка.
Доктор Лайткэп мне сказала, что типа ему это будет полезно.
Не знаю, насколько это действительно полезно, но так-то мне не трудно...

Каждая из этих фраз сквозит безразличием, словно бы на окончании каждой медбрат пожимает плечами и даже не смотрит в сторону объекта своих забот. Каждая отдаёт лёгкой ленцой и оттенком вынужденности. И в каком-то смысле это правда - у Ньютона ведь фактически действительно нет выбора (хотя, отказалась же от этого задания и сбежала же от него Элис?) - но всё же этот тон и этот выбор слов, рисующийся в дополнением к ним образ (Адам всё ещё не видит Ньютона сам) так контрастируют с воспоминаниями о сжимающих его руку ладонях, о пронзительных зелёных глазах, о коротком движении, которым медбрат стёр его случайные слёзы.

Ньютон наконец появляется в поле его зрения, и Адам ощущает захлёстывающую его волну чего-то нового и непривычного, практически незнакомого. Это облегчение, потому что несмотря на неузнаваемый тон и кажущееся отношение Ньютона, глаза у него всё те же, и выражение в них всё ещё то, к которому Адам, сам того не заметив, привык за эти недели. Вместе с этим чувством приходит и лёгкое учащение пульса - чёрт его знает, почему, он только надеется, что разница не будет слишком сильной и слишком заметной, что прибор не увидит в этом какую-то патологию и не начнёт пищать, как ненормальный.

Вообще-то для вечернего закапывания глаз пока рано - Ньютон обычно делает это на второй час своего заседания читального клуба - но, видимо, его этот визит тоже слегка выбивает из колеи, и он то ли сбивается, то ли подчёркнуто пытается продемонстрировать Моргану свою занятость и исключительную профессиональность. А ещё дополнительно дать понять, что он тут лишний, особенно в такое время, да ещё и мешает медбрату исполнять его непосредственные обязанности.

Генри едва не наседает на Ньютона сзади, внимательно - как-то уж слишком внимательно - наблюдая за его действиями, но стоит их взглядам пересечься, и Морган словно пропадает из его поля зрения. Растворяется в лёгком жжении, в тёплой зелени, в интенсивности их зрительного контакта, который ни один не разрывает на протяжении всей процедуры - обычно Адам старается смотреть в потолок, но сейчас словно боится потерять эту маленькую эфемерную точку соприкосновения - а потом и в разводах, в которые превращается комната через призму капель. Хоть мы Морган уже свалил. Хоть бы Ньютон не сбегал, испугавшись этой компании, и оставляя его одного с Генри. Хоть бы... Хоть бы очень много чего.

С такими пациентами сложно.
Идиотская фраза, констатация очевидного, неловкая попытка продлить диалог. Но Ньютон просто отмахивается, отмечая, что он ведь учился для этого, но как, как можно научиться подобному, подготовиться к тому, что ты полностью заменишь кому-то всё то, на что, по идее, должно быть способно его собственное тело? Подчёркнутая исключительность его состояния намекает на то, что никакое обучение к такому не способно подготовить - вряд ли они проходят такое на курсах. И всё же он понимает, что Ньютон имеет в виду. Что он не понимает - по крайне мере, не сразу - так это сопутствующая следующей фразе ремарка.

Важно, чтобы пациент доверял тому, кто за ним ухаживает.

Если бы Адам мог, он бы нахмурился, потому что при чём тут доверие - какой у него выбор? Может ли он не доверять, и каким образом ему бы выразить наличие этого доверия или его отсутствие? От него в этой ситуации вообще мало чего зависит, о доверии вопрос стоит очень и очень сомнительно, разве что.. На фоне всего его прошлого поведения, на фоне неприкрытого (для Адама) вранья Генри, что Ньютон пытается сказать? Дать Адаму понять, что тот может ему доверять, что они в каком-то смысле сговорились против Генри? Почему? Или же наоборот, спросить - уточнить, убедиться - стоит ли ему самому верить Генри и всему тому бреду про полицию, теории и расследования, что тот только что нёс?

Не умея читать мысли, разговаривать одними глазами очень сложно, крайне сложно с учётом того, что у вас не было предшествовавшего этому моменту многолетнего практического опыта. Более того - три с небольшим недели назад вы друг друга не знали вовсе. Но Адам всё же решает рискнуть, надеясь, что выбрал верный вариант. Второй вариант. Как бы он поставил этот вопрос? Стоит ли, надо ли, можно ли. Доверять ли Генри Моргану?

Адам внимательно и устало - веки не опускаются, но чуть опухают - смотрит на Ньютона, а потом опускает глаза вниз, словно бы пытаясь посмотреть на своего посетителя, держит их так две секунды, а потом резко поднимает обратно.
[icon]http://funkyimg.com/i/2RKmS.gif[/icon][nick]Adam[/nick][status]libenter homines id quod volunt credunt[/status][sign]http://funkyimg.com/i/2RKmR.png[/sign]

Отредактировано Hermann Gottlieb (15-05-2019 13:41:25)

+1


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Sechs . Ewigkeit