пост недели Bill Potts — Те, кого мы нашли в безопасности, — сразу сказала Билл, предвосхищая его вопрос, — зачем далеки это делают? — спросила она наблюдая, как далеки начали захватывать шаллакатопцев. Это был риторический вопрос, Билл прекрасно понимала, что они не ничего не могут кроме как уничтожать. Вся их суть заключена в ненависти, с ними невозможно договориться, умолять их бесполезно. На кого-то другого мольбы, в теории, могут подействовать, но далеков это точно не касалось. И сейчас Билл девушка вынуждена была наблюдать, как эти чудовища берут в плен жителей планеты. Она хотела вмешаться, очень хотела, но что она могла? Стать потоком воды? Против далеков это бесполезно, они, конечно, не могут её убить своим обычным оружием, но могут её запереть или ранить, если додумаются как это сделать. Билл уже как-то в открытую пошла против сикораксов, так они её так электричеством поджарили, что девушка после этого долго восстанавливалась.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #155vk-time Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » binary abstractions within binary finites [pacific rim]


binary abstractions within binary finites [pacific rim]

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

binary abstractions within binary finites
You gotta keep.. your head up through it all
You're gonna bust out on it
Break out, yeah!
Bust out on it
You never stop now, stop now
That's what the main man say!

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/fO1PWOG.png

the Offspring //Original Prankster

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

hermann x chuck [dwight]

2017 through 2025

АННОТАЦИЯ

эта война, PPDC и шаттердомы объединяют людей самых разных.
в изолированные пары, маленькие группы, в большие команды, поддерживающие жизнь Егерей и, как следствие, всей планеты. совместная борьба за выживание протягивает между самыми разными людьми связи, которые в итоге оказываются куда крепче привычных кровных.
биографическая справка, хронология знакомства, сближения и странного родства самого холодного и разочарованного человека в Корпусе и самого обиженного и одинокого мальчишки

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (22-12-2018 19:14:50)

+2

2

От нынешней школы Чака до Шаттердома - четыре аванпоста, его досматривают только на одном, да и то пока - Сэм, этого зовут Сэм - не хлопает лениво новичка по плечу и не говорит:

- Это щенок Хансена, пропускай.

Чак скалится - недовольной улыбкой, потому что прилепившееся прозвище - не отодрать. Его отец - рейнджер Геркулес Хансен, имя его сына можно не запоминать. Чак может злиться - сколько угодно, огрызаться - сколько угодно, его никто здесь не воспринимает всерьез. Для всех он - надоедливый подросток, который крутится под ногами, который всегда не к месту, который бы шёл уже отсюда к своему папаше. Чак и рад бы, но отец на тренировках, затем на спарринге, затем на инструктаже, и только вечером ему выпадают вопросы из серии: "Что с твоими оценками, Чарльз?", как будто школе все еще имеет значение. И Чак продолжает злиться, потому что вопрос этот дежурный настолько, что зубы сводит, отец даже не смотрит на него, уставший, вымотанный, равнодушный, и Чак грубит ему только чтобы насладиться тут же пролегшей глубже морщиной между бровей. Недолго, потому что отец взрывается очень быстро, повышает голос, и Чак вскакивает со своего места, долговязый достаточно, чтобы мешать тому возвышаться над собой, как раньше, как когда мама растаскивала их по углам, примиряла, успокаивала.

Теперь между ними встает Скотт, и отец сутулится, и Чак не чувствует победы, только пресный вкус солдатского пайка во рту и недовольство от незаконченной ссоры. Он думает, что ему было бы проще, подними отец на него руку, дойди хоть раз до конца, но он отступает каждый раз, сгибается под обвинениями, которых хватает, которых у Чака хватит на троих отцов, если придется, и они оба расходятся по разным углам, каждый зализывать раны, нанесенные самолюбию.

У Чака - собственная комната, и он пинает рюкзак, который первым попадается под ноги.

Он бы пнул что-нибудь еще, но в комнате лишь плакаты на всю стену с Егерями, и чертова железная кровать, об которую только отобьет пальцы, поэтому приходится успокоиться. Взять себя в руки. Выдохнуть.

В школе предлагают пройти тестирование для Академии. Всего-то нужно - подписать бумаги родителя или опекуна. Конечно, никто не собирается брать недоростков в рейнджеры, но Чак неожиданно загорается, получив возможность прикоснуться хоть к краешку нежно лелеемого будущего. Но когда он кладет перед отцом лист, уверенный, что тот подмахнет, не глядя, вот тогда Чак и получает самый неожиданный отказ в своей жизни.

"Нет", - говорит отец, и Чак ненавидит его в этот момент едва ли не сильнее, чем когда-либо.

"Нет", - говорит отец, и объясняет, что Чак - недостаточно усерден, чтобы стать Рейджером. Что он плохо учится, не слушает приказов старших, не уважает своего единственного сейчас командира - Геркулеса Хансона. И он, Геркулес, не собирается своими руками обрекать сына на то, чтобы он сдох в каком-нибудь Егере, устроив девчоночью истерику, если что-нибудь получится не так, как Чак хочет. "Ты хреновый солдат", - равнодушно говорит отец, даже не отвлекаясь от ужина, и Чак хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу. "Присмотрись к другим профессиям. Уверен, что в школе есть преподаватель по профориентации?".

Скотту приходится их разнимать: отец не дерется, конечно, в полную силу, и Чак оттого бесится еще сильнее - его даже здесь считают худшим.

Этим вечером к нему приходит Скотт и говорит: "Где твое разрешение? Отцу ни слова". Чак благодарно молчит, пока Скотт расписывается в протянутом бланке - сложной отцовской подписью. Через неделю их всех собирают в физкультурном зале, и Чак заполняет свое имя и фамилию, ощущая странный трепет - первый, первый шаг! Старомодные белые листы кажутся ему пропуском на те самые плакаты в его комнатах.

Тест Чак проваливает.

Получает не меньше всех баллов, конечно, но у него серьезные проблемы с математикой и физикой, и у него даже нет внутренних сил возмущаться, для чего все это нужно будущему пилоту. Чак опустошен и расстроен, и, конечно, о новость его самоуправстве доносят до отца. Тот не кричит на Чака, но срывается на Скотте: Чак из соседней капсулы слышит всё слишком хорошо, и про саботаж, и про то, что Скотт такой же безголовый, как и его сын, и чтобы тот не лез в воспитание, а занимался своими делами, иначе...

Чак не дослушивает - сбегает.

Помимо комнаты у него есть в позднее вечернее время еще одно убежище: удобная платформа неизвестного назначения, с которой видна "Семерка" - она возвышается над всеми, но не над Чаком здесь. Чак виснет на перилах и думает, вопреки всему: "Когда-нибудь она будет моей". Когда-нибудь лучшая из них будет моей, и я буду лучшим, и что бы отец не говорил, он не сможет мне помешать.[nick]Chuck Hansen[/nick][status]disposable hero[/status][icon]https://i.imgur.com/fFtKC0m.png[/icon][lz]ЧАК ХАНСЕН, 14
PACIFIC RIM

Soldier boy, made of clay
Now an empty shell
Twenty one, only son
But he served us well

[/lz][SGN][/SGN]

Отредактировано Dwight Fairfield (06-12-2018 17:16:06)

+3

3

-07.10.2017, Sydney Shatterdome-
В Сиднее тепло, и это приятный контраст с вечной, кажется, мерзлотой Канады и въевшегося в его кости - частично в буквальном смысле - Анкориджа. Когда-то в детстве (но он никогда не признает этого) Германн мечтал побывать в Австралии, чудесной стране, в которой люди ходят вверх ногами, но Дитрих достаточно быстро избавил его от этой глупости, высмеивая и пугая ядовитыми пауками, буквально висящими на деревьях и сыплющимися с неба. Серьёзно, насколько удивительной должен был быть этот миниатюрный материк?

Прошли годы, Германн Готтлиб больше не ребёнок с большим потенциалом к познанию и открытым небу сердцем, но зажатый в рамки и плотно укутанный в несколько слоёв одежды серьёзный учёный. Слишком серьёзный, слишком зажатый и слишком хмурый для своих двадцати восьми лет, но у него никогда не было времени остановиться и об этом подумать. А уж если то неожиданно находилось в бесконечном потоке вопросов, данных и цифр, он практически сразу слышал у себя в сознании недовольный голос отца, отчитывающий его за неподобающее поведение.

Он больше не ребёнок, и он в Сиднее не для того чтобы наслаждаться видами, гадать над положением людей в пространстве или бояться пауков - ну или любых других ползучих гадов, если на то пошло - он здесь, потому что сюда его привела проклятая война. Кто бы мог подумать, что его будет так таскать по тихоокеанскому кольцу, бросая то в одну крайность, то в другую, из страны в страну, из культуры в культуру, через все возможные климатические зоны и условия и даже через саму линию смены дат туда и обратно, иногда несколько раз за год. Но в Сиднее хотя бы хорошо, хотя бы приятно: температура за стенами Шаттердома колеблется в пределах двадцати градусов, таковы уж океанические субтропики, и для его вечно ноющих от холода суставов это почти благословение.

С момента травмы прошло чуть больше года, чуть меньше - с момента, когда он вопреки всеобщему мнению всё же смог встать на ноги, чуть меньше года он пользовался тростью, и потому та всё ещё была ему в относительную новинку, потому всё ещё слишком акцентированно хромал, потому чувствовал на себе взгляды и буквально слышал... слышал на повторе одни и те же слова. Ты ещё и калека. Калека. Никто больше, кроме Ньютона Гайзлера, не решился сказать это при нём вслух, но оно подразумевалось, вечно витало в воздухе, озвученное биологом. И если первого он выбросил из своей жизни - как будто у него был большой выбор - то слова остались, осталась трость, осталась хромота и нестерпимо горящее, не унимающееся и не дающее ему передышки пламя борьбы.

Германн прекрасно осознаёт свою ограниченность, новые лимиты, окружившие его, сковавшие движения и ещё сильнее очертившие круг его возможностей, но он никому и никогда не планировал дать забыть свою значимость. Не собирается позволить этим лимитам затмить и перечеркнуть всё то, чего он добился, и чего ещё обязательно добьётся в будущем. Поэтому да, он принял перевод в Сидней, хоть те и не запрашивали самого главу физического департамента кей-науки, но им требовалась и инженерная помощь с улучшениями Счастливой семёрки, и программные апдейты - принадлежавшая ко к Егерям второго поколения, к этому моменту она уже успела частично устареть. Отчасти это странно и совершенно не нормально, неадекватно так тратить ресурсы, перескакивая с одной серии на другую при том, сколько требовалось времени и сил на создание одного Егеря, но Германн не находится в соответствующей позиции, чтобы задавать эти вопросы кому-то кроме себя.

Каждый Егерь уникален и имеет какие-то свои отличительные особенности в части облика, расположения кокпита и вооружений, и Семёрка, разумеется, не исключение. Каждый Егерь требует постоянного внимания и обслуживания, заботы со стороны своей команды, кто-то сказал бы, что он требует любви своих рейнджеров, но математик совершенно не из таких. Свои постеры с каждой вышедшей моделью и их пилотами он бережно хранил, но никогда не смел вешать. С чем он не мог поспорить так это с тем, что вне зависимости от возраста и уровня профессионализма, каждый Егерь притягивал глаз. В какой-то момент едва ли не каждый житель планеты боготворил их - и Егерей, и пилотов - каждый мечтал о своём. И Германн когда-то тоже.

Поэтому он сейчас здесь, в ангаре, медленно двигается по смотровой платформе номер шесть. С неё открывается самый полный, самый идеальный вид на Семёрку, и именно сюда ему нравится захаживать в конце своей инженерной смены. Сегодня он даже ещё не успел переодеть комбинезон, и тот очень плохо сочетается с его тростью, но Германну, пожалуй, скорее нравится этот контраст. Он похож на заявление, своеобразный вызов.

Вот только платформа неожиданно оказывается уже оккупированной. Готтлиб никогда раньше не встречался с этим... Он останавливается шагах в пяти от мальчика, пока что сидящего к нему спиной, и замирает в нерешительности. Что ему делать? Развернуться и незаметно уйти, надеясь, что тот не уловил мерного стука трости о металлические решётки лестницы и пола? Проигнорировать и просто занять свою привычную позицию? Поздороваться и занять её? Пока Германн в неопределённости хмурится, пришелец успевает всё же обернуться, и его изначальная догадка подтверждается - перед ним явно не рядовой член инженерного крыла, но подросток.

Сперва им овладевает раздражение и иррациональное желание прогнать мальчишку - нечего ему торчать чёрт знает на какой высоте в одиночестве, да и как он вообще сюда попал? Но он тут же останавливает себя, едва набрав в лёгкие воздух. В последние годы так происходит всё чаще и чаще. С течением войны их базы становятся домом всё большему и большему числу людей, и нет, как бы Германну ни хотелось проворчать что-то на тему того, что Шаттердом начинает напоминать детский сад, он не настолько толстокож и жесток. Ему приписывают много качеств, и отсутствие эмоций и сердца, несомненно, одно из них, но это не значит, что дела действительно обстоят именно так. К тому же во всём PPDC прекрасно знают историю Мако Мори, выживший девочки из Токио, которую взял под крыло бывший пилот Танго. Мако стала дочерью ему и со временем всему Корпусу, в этом было что-то очень-очень важное. Фундаментальное.

Жизнь не останавливалась в стенах Шаттердомов, не останавливалась под гнётом наступлений кайдзю, весом потерь и тягостью истощения ресурсов. Это ему повезло увидеть детство, не отягощённое вторжением. Впрочем, повезло ли? Судя по виду сидящего перед ним ощетинившегося всеми своими иголками - Германн ни у кого и никогда ещё не встречал такого колючего взгляда - мальчика, помнить, каким всё было до и знать, к чему они уже никогда не вернутся, везением было крайне сомнительным. Но жизнь не остановилась, она стягивала людей в Корпус, призывала к борьбе, толкала вперёд, превращая их в рейнджеров, техников, инженеров, солдат и весь прочий сопутствующий персонал, вдыхающий надежду в пустые лёгкие шаттердомов, возвращая из самых тёмных глубин человеческой истории такие страшные понятия как "дети полка".

Готтлиб не отступает и не тушуется под колким - оценивающим? осуждающим? выжидающим? - взглядом, лишь только переносит вес тела на больную ногу, но затем непроизвольно морщится от моментально высказанного ему протеста и возвращает его обратно на здоровую, крепче перехватывая трость.

- Как твоё имя, молодой человек?
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (22-12-2018 19:15:06)

+1

4

Спустя некоторое время Чак, устав от тишины, достает из карманов большой, не по размеру, куртки подаренный Скоттом на прошлый день рождения плеер и затыкает наушниками окружающий мир. Около сотни песен, Скотт назвал их «микстейпом», но Чак, даже сверившись с гуглом, так и не понял толком, почему так важно составлять треки в определенном порядке, хей, он ка-то больше одну и то же может гонять по кругу, пока не надоест до одури; но Скотта Чак привык слушать – слушать, не /слушаться/ - поэтому и сейчас, свесив, вопреки всем техникам безопасности, ноги с края платформы, он уходит мыслями в пойманный ритм.

Пока не слышит шорох за своей спиной.

Чак горбится, выжидает минуту-другую в надежде, что у чувака хватит совести уйти: он знает, что эта платформа на ближайшие две недели не задействована в ремонтных работах, так что кроме кого-то праздношатающегося здесь никого быть не должно. Но чувак - /это не отец, к счастью, это не отец решил «поговорить по душам»/, провоцируя новый виток скандала, и даже не Скотт (оба ступают мягче, без странно металлического звона от… палки?) – не торопится проявлять тактичность, и Чак нехотя сдвигает большие, нарочито выполненные в ретро-стиле девяностых наушники и оборачивается.

Чувак в инженерной форме, но Чак его не знает.

Странно.

Он знаком с большей частью технического персонала Семерки, знает, к кому можно попробовать подкатить и получить возможность побыть на подхвате, а к каким высокомерным индюкам не стоит и соваться, как пить дать донесут отцу, что его сынок снова ошивается вокруг Егеря. Так вот, этого чувака с тростью – как забраться-то смог на такую высоту, это, наверное, типа должно быть трудно? – он не встречал в Шаттердоме прежде. Чаку категорически не хочется ни с кем общаться, тем более с людьми, которые используют слишком много артиклей в своей речи, и он молчит, наверное, слишком долго, прежде чем с большим неудовольствием роняет короткое:

- Чак, - с явным нежеланием обозначать свою принадлежность. – А тебя?

Отец столько раз отказывал Чаку в причастности к Егерю в частности и к Шаттердому в общем, что сейчас он, вспомнив об этом, ощетинивается, готовый огрызнуться в ответ на закономерную реакцию на свою грубость.
[nick]Chuck Hansen[/nick][status]disposable hero[/status][icon]https://i.imgur.com/fFtKC0m.png[/icon][lz]ЧАК ХАНСЕН, 14
PACIFIC RIM

Soldier boy, made of clay
Now an empty shell
Twenty one, only son
But he served us well

[/lz][SGN][/SGN]

+2

5

Кто-то, возможно, легко и без малейшего сомнения скажет, что Германн Готтлиб - плохой собеседник, и, наверное, не будет слишком неправ. Обычные разговоры и светские беседы всегда ставят его в неловкое положение, а то и вводят в ступор, Германн, скорее всего, очень и очень плох во всём, что касается обычных человеческих социальных интеракций. Впрочем, много зависит от точки зрения. Но с чем поспорить точно нельзя, так это с тем, что он медленный. Всё потому, что эта самая сложность чужой души, многогранной и непостижимой человеческой натуры пугает его, путает и заставляет нервничать, а затем и отступать на безопасную территорию, в объятия графиков и цифр.

У него было мало сверстников, ещё меньше "друзей", только люди с приставками одно- и со-, только оценки и суждения, осуждения и постоянные попытки что-то кому-то доказать, а потому он привык к расчётам и вычислениям даже в том, что касается диалогов и взаимодействий.

Он смотрит на мальчика перед собой и против собственной воли анализирует, абсолютно на автомате.
Чак. Как Чак Хансен? - хочет переспросить Германн, но сдерживается. Возможно, парнишка намеренно представился просто и незамысловато, неполное имя и абсолютно без фамилии, и тому может быть много причин. Начиная от общей диссоциации с семьёй, заканчивая чем-то ему подобным. Как если бы он сам когда-то, в глубоком детстве говорил окружающим, что он просто Германн. Уже потом - Готтлиб, потому что не было выбора. И ещё позже - доктор Германн Готтлиб, большое спасибо, я защитил докторскую, я всего добился сам. То, как ты представляешься, какое сочетание слов и титулов выбираешь, очень важно. Для Германна всегда было важно, Ларс в этом очень постарался.

Чак это сокращение от Чарльз, громкого и серьёзного имени, чьё происхождение двояко, но обоими вариантами - что иронично - уходит в немецкие корни и означает либо "мужчина", либо "воин". Мысленно Германн улыбается - они ведь в ангаре для Егерей, как никак, в самый разгар войны, и этот взгляд... Сидящий перед ним мальчик вне сомнения хочет быть воином, эта перспектива манит его, занимает ум и служит ему своеобразным утешением, раз в эти тихие часы неспокойного времени он находится здесь. Но он представляется Чаком.

Чарльз звучит ощутимо и однозначно, оно звучит заявлением, обладает конкретикой. Чак - более мягкая его версия, неочевидное для подавляющего большинства сокращение, никнейм. Словно ширма, скрывающая истинное содержание, словно попытка от чего-то спрятаться. Возможно, он просто пока не готов.

И чем дальше Германн смотрит на напряжённые плечи, на пассивную, но готовую в любой момент трансформироваться агрессию во взгляде, на хмурые брови, тем отчётливее он вдруг понимает, кого напоминает ему этот Чак. Он выглядит точно так же и источает как раз ту самую ауру бессмысленной и ненаправленной опасности, что и все те мальчишки, которые издевались над ним, ботаником и заучкой, и дразнили его в школе. Его поза, его интонации, его взгляд, всё это - тоже вызов, вот только если у Германна тот, как правило, невербальный, требующий себя признать и оценить по достоинству, у Чака он угрожающе физический, явно дающий понять, что его надо иметь в виду, а то будет худо.

С огромным трудом ему удаётся подавить рефлекторно возникшую где-то глубоко панику, и не отступить назад. Какие глупости - ему двадцать восемь! Он уже очень давно не самый младший ученик в классе, не самый слабый и костлявый в группе, давно не зависит от благосклонности и настроения кого-то старшее, сильнее, здоровее. Кто знает, быть может, он и ошибся, быть может - они же оба в чёртовом ангаре для Егерей, а перед ними прекрасная Семёрка, значит, они оба понимают и ценят одно. Возможно, Чак не стал бы...

Но тут он вспоминает Ньютона Гайзлера, и эта мысль проходится по его сознанию и грудной клетке раскалённой плетью. Ньютон тоже был учёным, тоже юным дарованием, даже куда большим, его жизнь тоже не была простой, но и с ним ничего не вышло - всего пара месяцев прошло с тех пор и этот конкретный шрам ещё болит слишком сильно. Никаких "возможно", никаких "даже", никаких "вероятно", не в случае с ним, потому что следом Готтлиб узнаёт и этот взгляд, ненадолго, но весьма очевидно скошенный на его трость, равно как и волну мыслей, что отразилась на лице его невольного собеседника. И этот подросток, просто мальчишка смотрит на него так, будто Германну нет здесь места, будто он не понимает, что тот тут делает, и не отвалил бы он куда-нибудь подальше, со своей чёртовой палкой и покалеченной ногой - здесь место только для избранных.

Математик ощущает волну жара, захлестнувшую щёки, но будь он проклят, если позволит кому-то, даже такому мальцу, у которого всё впереди, в отличии от Готтлиба, выгнать себя из в каком-то смысле его собственного ангара. Чтобы тремор в руках не выдал его чувств, одной он сильнее стискивает рукоятку, а вторую прячет в карман комбинезона, когда делает шаг.

- Моё имя Германн, - спокойно и холодно проговаривает он, неторопливо, по-свойски подходя к перилам у края платформы и сосредотачивая взгляд на кокпите Егеря, скользя по изгибам конструкции и полосам раскраски. Он решает вернуть мальчишке его же подачу, отказавшись от титулов и фамилий. Если тот не узнал его сразу - в самом деле, много ли хромых учёных-инженеров работает на ТОК? - то пусть всё так и останется. Быть может, эта анонимность пойдёт ему на пользу хотя бы один раз, хоть он и не уверен, зачем продолжает пытаться вести диалог. - И часто ты сюда приходишь, Чак? Чем тебя манит Семёрка, своей мощью или красотой?
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (24-12-2018 15:36:38)

+3

6

Вопреки всем надеждам Чака, этот чувак остается на месте. Вернее, он захватывает его, заявляет свои права на сопричастность, заявляет своим вопросом права на Семёрку, словно тоже может ее оценивать, ее любить, ей восхищаться. Нет, конечно, сколько сотен тысяч людей по всему миру дрочат на Егерей и их Рейнджеров, но здесь, на верхотуре, Чак почти верит, что Семёрка лишь ему одному принадлежит в этот момент своей неподвижной охуенности, прекрасная даже не в движении, но в своей молчаливой защитной угрозе, в своей уверенности, в своей непоколебимости. Чак влюблен в нее с этой точки Шаттердома, но сейчас в их уединенное свидание вторгается третий, и боже, лучше бы ему промолчать.

Чак сверлит взглядом этого Германна мгновение или два, прежде чем обронить:

- Она охуенная. Во всем.

И это правда, черт возьми, это чистая правда, и в то же время - еще один намек, еще одна выставленная граница, и провокация вместе с тем: в последний раз, когда Чак выругался в присутствии отца, тот четко сказал, что вымоет ему рот с мылом, что недоросль – что его сын - должен уметь вести себя сдержанно, а не как портовый грузчик, который в жизни с приличными людьми не общался. Чак поверил – наверное, отец в самом деле едва сдерживался, чтобы не всыпать отпрыску ремня, и – он знал – останавливало его лишь давящее чувство вины, которое Чак читал в отцовских глазах каждый раз, когда ловил на себе его взгляд (и оттого бесился особенно, словно на своем месте чувствовал лишь проблему, вернее, последствие).

И вот теперь – этот чувак, который тоже смотрит с совершенно нечитаемым взглядом, который видит на месте Чака снова не его самого – а… снова проблему? препятствие? раздражение?. Чак ухмыляется почти зло, отворачиваясь и надевая наушники так, чтобы амбушюры с одной стороны вернули свой ритм.

- Это все вопросы, сэр? – он хамит безудержно, и, наверное, где-то здесь ему становится почти стыдно: этот Германн и слова ему дурного не сказал, скорее, вел себя безукоризненно вежливо, даже слишком, и, быть может, эта сдержанность и выводила Чака из себя. Он заебался. Он заебался от всех этих рамок, норм и требований, быть может, пора задуматься? Быть может, он и в самом деле не подходит Шаттердому, с его неукоснительной дисциплиной, с его строгими правилами, с такими вот германнами и геркулесами, которые всегда (по их мнению) поступают правильно, которые каждое слово роняют весомо, словно обдумав перед этим не менее часа? Чак переводит взгляд на Семёрку. Она молчит, но смотрит, кажется, с укором.

- Извините, - цедит Чак сквозь зубы, снова устраивает локти на перекладине, под которой перекинул ноги над бездной. – Но она правда – охуенная.

И это звучит чуть мягче, чуть искреннее, чем несколькими словами ранее.

- И отсюда как будто смотрит только на меня.

Площадка почти на уровне головы Семёрки, и, если применить фантазию… Чёрт, она в самом деле – лучшая. Ни одна девчонка в школе не была настолько же крутой, послушной, агрессивной, когда защищала свое.  Чак отчаянно хочет оказаться внутри, ощутить, какого это, покорять тонны и тонны металла, которые могут, верно, учинить столько разрушений – но вместо этого раз за разом повергает чудовищ. Но. Он провалил чертов блядский тест. И отец… чёрт.

- Вы новый инженер? – спрашивает Чак, но на этот раз – без излишней агрессии, словно сдувшись, словно действительно признав свою неправоту.[nick]Chuck Hansen[/nick][status]disposable hero[/status][icon]https://i.imgur.com/fFtKC0m.png[/icon][lz]ЧАК ХАНСЕН, 14
PACIFIC RIM

Soldier boy, made of clay
Now an empty shell
Twenty one, only son
But he served us well

[/lz][SGN][/SGN]

Отредактировано Chuck Hansen (09-01-2019 12:34:21)

+2

7

Слава Юпитеру, Германн не смотрит на него, когда слышит ответ. Резкий и нарочито грубый, как удар наотмашь, как тычок в плечо, призванный свалить тебя на землю, чтобы потом было удобнее добивать из более выигрышной позиции. Чтож, значит, диалога всё-таки не получится, - думает он про себя, успев поймать буквально рвущийся наружу то ли смешок, то ли ухмылку. Напряжения в Чарльзе столько, что любое неосторожное движение или звук со стороны его, пришельца, могут сработать как триггер и трансформировать вербальную агрессию в очень даже физическую, а к новому внезапному источнику боли в своём теле математик пока не готов.

Застарелые, но внезапно ожившие инстинкты одиннадцатилетнего мальчика, которого постоянно дразнили и над которым постоянно издевались, заставляют его съёжиться, сгорбить плечи, словно бы занимая меньше пространства, а потом бежать, бежать без оглядки пока он не окажется в безопасности. Но вместо этого Готтлиб незаметно для Чака прикрывает глаза и медленно вдыхает, а затем выпускает ртом воздух, обхватывая свободной рукой перила и не слишком умело перенося на них вес тела с уставшей ноги и трости.

В принципе... В принципе с таким ответом не поспоришь. Чего он, собственно, хотел, высокопарных речей? Сознательных и подробных описаний? Вряд ли Чака Хансена занимает Шекспир или Йейтс - политика, поэзия, обещания - или, стоп, кто у них там - тут, Германн, уже тут - был в Австралии? Уайт или, скажем, Генри Кендалл. Он тихонько качает головой: это не Чак грубый и резкий, может, где-то даже отчасти жестокий, это мир сейчас жесток, они ведь все смотрят в лицо неминуемой угрозе, противостоять которой толком, полноценно и в длительной перспективе практически невозможно. Сколько они смогут делать Егерей? Сколько Егери смогут отбивать атаки монстров? Сколько ещё монстров способен изрыгнуть океан? Сколько уже он не занимался физикой Разлома? Может, стоило вернуться?

- Это все вопросы, сэр? - раздаётся в повисшей тишине, и звучит оно с такой издёвкой, что Готтлиб против воли оборачивается, хмуро и неодобрительно глядит на мальчишку, не столько осуждая его и его манеру, сколько пытаясь понять, почему. Почему люди так на него реагируют, даже когда он пытается быть вежливым, когда сдерживает свои первые реакции, когда старается читать и воспринимать те самые пресловутые социальные сигналы. Может, он опять интерпретирует их не так? Уголок его рта непроизвольно дёргается - он бы сказал, что всё это какое-то общее проклятье Готтлибов, но на самом деле в семье он единственная такая белая ворона. Астрофизик. Инженер. Хромой. Гей. Если он и проклятье, то не в том смысле.

- Да какие ещё могут быть вопросы, - рассеянно и совершенно беззлобно роняет он, снова отворачиваясь к Семёрке. Второе Поколение, свежевыкрашенная в национальные цвета Австралии, огромная и угрожающая, до поры до времени скрывающая в себе невиданную доселе и неподвластную человеку мощь. Она действительно... Нет, он не может повторить это слово! Грандиозная. Изумительная. И подчиняется строчкам его кода, пусть и слегка модифицированным, пусть переписанным, дополненным, улучшенным. Но сейчас он здесь, чтобы откалибровать её снова, вписать другие кусочки, снова сделать код почти полностью своим - тот максимум, который ему доступен в отношении Егерей. Смотри, пиши, но не подходи и не трогай. Почему ему всего двадцать восемь лет, а ощущение такое, будто жизнь уже закончилась и вовсе даже не из-за кайдзю? Впрочем, он не совсем уловил момент, когда это произошло - с его инцидентом или с тишиной Ньютона.

Чак за его спиной вдруг извиняется, и Готтлиб хмурится снова: зачем продолжать диалог, если не хочется? Зачем выдавливать из себя слова против воли, если Германн и его общество ему так неприятны - а они неприятны, это-то Чарльз уже успел дать ему понять. От повторного использования ругательства, математик морщится и едва заметно ведёт плечом - уровень его дискомфорта достиг опасной отметки, но он всё ещё держится и никак не реагирует вслух. Слова - как насилие. Разрушают тишину. Многие думают, что доктор Германн Готтлиб совершенно ничего не знает о современной культуре и музыке, но он ведь не глухой. Просто он умеет сосредотачиваться и расставлять приоритеты.

Следующая же реплика Чака заставляет его невольно улыбнуться. И отсюда как будто смотрит только на меня. Да, наверное. Германн снова поднимает глаза и смотрит будто бы в первый раз, уже с этой мыслью, с таким впечатлением. Сам он вряд ли думал в таком контексте, ведь для него путь в конн-под есть только один, в комбинезоне джей-техника, когда как для Чарльза всё возможно. Не сейчас - разумеется, разумеется, возраст - но со временем, всего какой-то годик, может, другой. Он вдруг с ужасом думает о том, что война к тому времени действительно вряд ли закончится, и это скорее минус, жирный такой, кошмарный, пугающий минус, несмотря на то, что мечте маленького Хансена, скорее всего, суждено сбыться.

Это двояко и странно. Ньютон бы не одобрил, - ловит он мысль и едва не бьёт кулаком в перила с досады, вместо этого только бессильно сжимая пальцы. Быстро забыть и перестроиться сложно, сколько ещё это будет продолжаться? Сколько призрак несуществующей дружбы будет витать над ним, горечью оседая где-то в лёгких?

- Вы новый инженер? - продолжает Чак, но уже устало, без вызова и без особого интереса. По инерции? От безысходности, которая периодически свойственна им всем, запертым в четырёх стенах массивнейшей бетонной коробки?

- Переведён неделю назад, - словно со стороны Германн слышит собственный ответ, такой же глухой и усталый. Чёртов Гайзлер. Чёртова нога. Чёртовы кайдзю. Он расслабляет пальцы и продолжает смотреть вперёд, но уже куда-то мимо Семёрки. - Недавние исследования биологии и поведения кайдзю требуют небольшой калибровки программного обеспечения Егерей, да и до Разлома отсюда ближе, чем из места моего прошлого базирования. Не то чтобы это сильно помогало, - Готтлиб очень аккуратно разворачивается, чтобы не потревожить ногу и неудачно стукает не до конца послушной пока что тростью о металл перил, совсем едва-едва морщась от недовольства. Снова глядит на Чака, чуть склонив голову в сторону, словно пытаясь понять, догадается тот теперь или нет? - Но позволит свести погрешности некоторых измерений к минимуму.

[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (24-01-2019 11:49:19)

+2

8

Против воли Чак ощущает приступ интереса. Несмотря на все попытки отстраниться, особенно сейчас, после оглушительного провала на пробных тестах, ему все равно - интересно. Он думает вдруг мельком, что мог бы тоже стать техником, пусть, быть может, не инженером, кем-то рангом пониже, но все равно сохранить связь с Егерем, пусть иную, извращенную, не ту, которую так желает, но, по крайней мере, Чаку не придется покидать Шаттердом, не придется обучаться чему-то… гражданскому, не придется существовать бегущей от проблем крысой, потому что, Господи, разве с угрозой кайдзю  можно жить хоть сколько-то мирной жизнью и не чувствовать себя предателем?

- Она станет… проворнее? – спрашивает Чак, и тщательно скрывает свое любопытство, потому что вот теперь ему – стыдно, потому что этот Германн может – имеет полное право – послать так далеко, что там даже о монстрах не слышали, потому что – судя по отстраненному, холодному лицу, каждое слово Чака попало точно в цель. Чак хмурится, трёт переносицу, прячет взгляд.

– Извините, сэр, - с большой неохотой выдавливает он, потому что, черт возьми, Чак не идиот и теперь, когда первая вспышка раздражения стихла, вспоминает, что программирование Егеря – это важно и нужно, и что даже Семёрка без своей начинки – всего лишь пара тонн бесполезного металла, а значит, этот чувак не заслуживает хамства от мальчишки, если вдруг захочет взглянуть на частичное дело своих рук – пальцев, ума, какая разница – с верхотуры. И да, Чак едва ли когда-нибудь сможет восхищаться тем же Готтлибом, как с замиранием смотрит на братьев Беккетов, но…

Чак, кажется, все-таки идиот. И с математикой тоже определенные проблемы: раз не в силах сложить один и один – знал же, кого переводят в сиднейский Шаттердом! Чак подхватывается на ноги, едва не роняя плеер.

- Германн Готтлиб! – восклицает, наставив палец на, черт возьми, инженера первой серии Марк. – Чёрт, я не сообразил. Простите!.. – и сейчас Чак звучит куда искреннее и честнее, потому что… ну, блин. Беккеты могли быть его героями, но.

Но.

- Я не знал, что вы хромой. Черт. То есть… - он запинается, и да, теперь в полной мере согласен со всеми определениями, которыми его только в жизни награждали. – Блядь. Извините. Отец много рассказывал о вас. Это круто. То есть.

Чак нервно стягивает наушники, вырубает, наконец, пробивающуюся сквозь них музыку. Ему хочется оправдаться, сказать: «я обычно себя так не веду, просто эти чертовы тесты», но он смотрит на Германна – чёрт, почему не представился сразу! – и понимает, что будет звучать слишком жалко.

- Хреново вас тут встретили, - вместо этого проговаривает виновато, зачесывает назад волосы, смотрит исподлобья, разом растеряв весь свой норов. – Если вы таскаетесь один…

«В таких ебенях», - хочет добавить, но вовремя прикусывает язык, потому что на лице Готтлиба чёткое отвращение на каждое нецензурное слово. Ну блядь. То есть, блин. Конечно, он же /ученый, кажется, /доктор?, а не чувак, который даже элементарные тесты сдать не смог.
[icon]https://i.imgur.com/fFtKC0m.png[/icon]

+2

9

- Проворнее, - эхом отзывается Готтлиб, отводит глаза в сторону, словно задумывается, затем кивает. - Да, можно и так сказать. Научится парочке новых трюков и боевых последовательностей вместе с рейнджерами, которые тоже проходят тренинг. Плюс получит новые системы детекции слабых мест в строении тел кайдзю и определения их токсичности. Это результат совместных усилий биологического департамента и инженеров. Каждый Егерь - это прежде всего командная работа...

Ему кажется очень важным сказать именно это и именно так. Что-то подсказывает ему, что Чарльз Хансен во многом индивидуалист и, скорее всего, тяжело сходится с людьми, черта характера, которую ни в коем случае не может позволить себе будущий рейнджер. Впрочем, если кому и кидаться камнями, то явно не Германну Готтлибу. Его сложно, нет, пожалуй, даже невозможно назвать социальной бабочкой или хоть сколько-нибудь лёгким и приятным в общении, но каким-то удивительным образом он умудряется остаться в... в такие моменты так легко обмануть себя и представить, что за ним стоит целая команда, что в лаборатории его ждут люди, чей результат труда и своеобразный успех он претворяет в жизнь, наблюдая за движениями Геркулеса Хансена в комнате для тренировок и перенося их в формулы, чтобы потом облечь в строки кода.

- К тому же человеческие реакции меняются со временем, возрастом и получаемыми травмами, их синхронизация с системами Егеря требует периодических корректировок, - наверное, это лицемерие - такому как он говорить и думать, и мечтать о командной работе. В свободное от работы время он только и делает, что произносит слова и совершает поступки, отталкивающие других, отгораживающие его от всех остальных, менее собранных, менее профессиональных, менее... зажатых и стереотипных, как сказал бы... Германн мотает головой. Как так получилось? Как всё то, что его вдохновляло и о чём он мечтал, настолько вывернулось наизнанку, оставив его отшельником в двадцать восемь посреди курочащего и отравляющего их мир апокалипсиса? - В принципе, подобные патчи должен уметь писать любой старший джей-техник команды, но раз уж подвернулся я...

Чак вдруг извиняется, чем против воли ломает очередной поток мыслей Готтлиба и заставляет того умолкнуть, потеряв уверенность в том, что надо говорить дальше. Парень же тем временем, похоже, испытывает прилив озарения, потом что его глаза округляются, и он вскакивает на ноги, едва не отправив собственный плеер в последний полёт с огромной высоты. А вот и узнавание, и теперь, когда на него вдруг обрушивается поток нервозности и скомканных фраз вместе с наставленным пальцем, Германн уже не уверен, что это самое узнавание это так хорошо.

Сначала, впрочем, он улыбается в ответ - это первая и, говорят, естественная реакция, а потом он слышит это хромой, и угол его и без того кривой улыбки непроизвольно дёргается. Как будто это настолько важная деталь, как будто именно она определяет его или, как минимум, определяет первой.

- Не ты один, - тихонько роняет математик отчасти неожиданно для себя самого.

Он крутит в пальцах рукоять трости и думает об этих самых реакциях.
Он никому не говорил и не говорит этого - не писал Ньютону и не считал важным упоминать где-то ещё, потому что не хотел, чтобы эта несущественная, как ему казалось, деталь влияла на его восприятие другими людьми. В конце концов его роль в ТОК прежде всего зависела не от физической формы, отсутствия, либо наличия инвалидности - проклятый ноль в его порядковом номере и так говорит сам за себя, - она происходит из его разума, который даже после несчастного случая остался ясным. К сожалению, вопреки его желаниям и надеждам, нога и трость по-прежнему бросаются в глаза первыми и задают всему остальному тон.

Восстановление после серьёзной травмы лежит не только в физической плоскости. В голове тоже что-то происходит или - наоборот, не успевает произойти. Его собственная адаптация, переоценка самого себя, принятие. Хочет он того или нет, видимая неполноценность останется фактором, и с этим ему как-то придётся жить. Самое время перестроиться.

А Чак всё ещё запинается о собственные слова, зато выглядит теперь совсем потерянным и едва не виноватым. Германн хочет поднять руку и остановить наконец поток его сознания, дать ему время точно так же собраться с мыслями и подобрать правильные слова, но слышит фразу про приветствие и удивлённо вздёргивает брови, а затем фыркает.

- Не уверен, что смог бы при всём желании представить себе другой вариант, - слегка изумлённо отвечает Готтлиб, старательно и подчёркнуто игнорируя всё возрастающее количество нецензурщины. Таскаясь по больницам и больше работая в научном окружении в последние месяцы, он слегка от такого поотвык. Выпрямившись и выставив вперёд трость, которой совершенно точно пора переставать стесняться и начинать делать неотъемлемой частью себя, он опирается на неё обеими руками. - Если верить моему досье, психологическая оценка Управления персоналом называет меня, - он поднимает глаза к потолку, словно бы вспоминая въевшиеся ему в память строчки, - "человеком, с которым неприятно находиться в одном помещении".

Три стука правым указательным пальцем по рукояти - кажется, у него уже появляется своеобразная новая привычка, - и ещё один оценивающий взгляд, которым он окидывает Чарльза Хансена с ног до головы, чуть прищуриваясь.

- Вынужден отметить, мистер Хансен, мне кажется, у вас несколько схожая проблема. Если считать её таковой, разумеется.
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (24-01-2019 17:18:10)

+2

10

- У всех есть свои недостатки, - то ли улыбается, то ли скалится Чак. Он не любит, когда его тычут носом в проблемы, у него для этого есть отец, спасибо большое; но сейчас, в принципе, довольно легко признать, что вот в нынешнем конкретном случае Чак вел себя как невыносимая свинья. И, между прочим, извинился за это! Целых полтора раза. После того, как перестал еще и тупить. Может быть, отец все же прав, и никакая Академия ему и правда не светит?.. Чем там еще занимаются сейчас люди?.. Ладно. Ладно. Не время для самокопаний, так что Чак пожимает плечами в эту короткую паузу – и улыбается после нее несколько иначе. Чуть застенчиво, по-прежнему – немного виновато; но без агрессивного желания оттолкнуть, напротив, чёрт возьми, это ведь всё равно, что встретить… хорошо, не рок-звезду, но автора текстов так точно!.. Не каждому так везет и всё такое. Поэтому он продолжает, подбирая откуда-то с пола привычную свою уверенность:

– Но, мне кажется, когда ты помогаешь создавать что-то похожее на Семёрку, - Чак, не глядя, показывает большим пальцем себе за спину, - ты заслуживаешь что-то вроде уважения, разве нет?

Точно не просиживания штанов на верхотуре, потому что, блин, Германн может трогать Семёрку изнутри, как бы ужасно это не звучало, «еще не ляпни такое вслух, идиот, он точно решит, что ты умственно отсталый», тогда как участь Чака – пребывать в отдалении и даже не надеяться уже больше, что, мол, когда-нибудь в будущем. Он мрачнеет из-за вновь всплывшей в памяти холодной отповеди отца, но пересиливает подступившее глухое раздражение и заставляет себя снова открыть рот:

- Если хотите, могу вам тут всё показать, - осторожно предлагает Чак, потому что вот, этот момент, когда его, обнаглевшего, нужно послать куда подальше, потому что где он – школьник без перспектив – и ученый, про которого целая статья на развороте в журнале «Рубеж», который ежемесячно выписывает Скотт, и в котором пишут только о самых важных для мира людях. Чак бы вот точно хотел думать, что в будущем о нем напишут пару строк. – Типа, я рос с этим Шаттердомом и знаю его лучше местных крыс. Чёрт. Вам ведь уже говорили про крыс, да? Генерал считает, что их вытравили, но вы лучше бы еду не оставляли в своем отсеке, потому что есть еще и тараканы… только не говорите, что я вам сказал, потому что репутация, понимаете? И если купаться вдруг решите, то лучше не здесь, хрен знает, из-за чего, но тут развелось осьминогов, этих, синекольчатых. Наш Джэтс… это океанолог, в общем, говорит, что это их привлекает что-то в отходах. И вот. Они сливаются с дном, а наступите - и некому будет доделывать Семёрку.

Он смеется, потому что это шутка, но у Германна слишком серьезный вид. Напуганный?..

- Да ладно, - говорит Чак. – Просто носите ботинки, - он показывает на свои ноги, - из прочной кожи, и смотрите, не шарахайтесь в темноте, где не видно, куда ступаете. И постель. Нужно проверять постель обязательно.
[icon]https://i.imgur.com/fFtKC0m.png[/icon]

+2

11

- Многие вещи куда как приятнее уважать издалека, - с лёгкой ухмылкой отзывается математик, в который раз вспоминая собственного отца и, пожалуй, любого другого человека по фамилии Готтлиб. Положительное взаимодействие издалека вполне можно считать одной из их, что называется, торговых марок. Но стоит подойти поближе?

Однако Чарльз либо ещё пока этого не понял, либо слишком упрям и готов возражать общественному мнению исключительно из одного чувства противоречия и бунтарской природы - кого-то это напоминает - а потому не только не сбавляет энтузиазма, но наоборот, увеличивая со временем его напор.

Предложение всё показать едва не заставляет его глаза округлиться - нет, ему, конечно, провели краткий экскурс по коридору, мол, там столовая, там лаборатория, там ангар, а вот там - территория рейнджеров, там вам обычно делать нечего, но Германну отчего-то кажется, что Хансен-младший предлагает что-то куда более детализированное и, соответственно, интересное, куда больше нацеленное на неожиданную аудиторию, чем на эффективность и желание поскорее избавиться от своего "подопечного". А вот упоминание крыс...

Упоминание крыс заставляет мурашки бежать у него по спине, а уж добавление к этой картине тараканов тем более не способствует хорошему самочувствию. Готтлиб буквально физически ощущает, как бледнеет - да что там, его едва не начинает мутить, но он удерживается и от того чтобы брезгливо поморщиться, и даже не даёт каких-то устных комментариев - в конце концов подобное вполне ожидаемо от военных баз в жарком климате, тем более когда забота о санитарно-эпидемиологическом состоянии этих самых баз не находится в числе приоритетных. Хорошо, если они хотя бы применяют минимальный карантин ко всему, что имело любой степени контакт с кайдзю блю.

Конечно, первый его подсознательный порыв это сразу бежать писать запрос на перевод куда-нибудь в менее густо населённое место, но, с другой стороны, идёт война, а он - какой никакой, но солдат, и что есть крысы и тараканы (и синекольчатые осьминоги?) в сравнении со всей остальной пестрящей и часто смертельно опасной фауной Австралии, о которой он читал? Упоминание биологических видов и океанологов против воли вызывает ассоциации с другим помешанным на океанической жизни и в особенности моллюсках учёном. И это так странно, когда всё его нутро громко заявляет ему, буквально кричит о причастности к этой теме, о том, что с некоторыми видами он благодаря отличному гиду едва ли не лично знаком, когда ему хочется сказать "А вот доктор Гайзлер...". Но реальность и холодный рассудок твердят в ответ, что был, был причастен, был знаком, был, всё был, но теперь уже нет и не будет.

Не желая как-то выдать своих вновь нахлынувших переживаний, математик отворачивается и снова смотрит на Егеря, но как бы и сквозь него. Когда Германн только приехал в сиднейский Шаттердом, первым импульсом было написать Ньютону. И он это сделал - рассказал о дороге, о положительном влиянии климата на своё состояние, о людях, об акценте, который сделал первые несколько дней его пребывания там совершенно невыносимыми (он едва кого-то понимал), о местном отделении кайдзю-био, о наклейках в ангаре и планах на Семёрку. Неотправленное письмо лежит в коробке вместе с остальными, как и ещё четыре других, написанных уже после.. после их.. с момента, когда контакт прекратился. В своём первом он не извинялся, не предлагал, не умолял - просто написал его так, будто ничего не произошло, будто не было никаких встреч, никакой катастрофы локального масштаба его маленькой личности. Если не обращать внимание на неровность почерка из-за трясущихся рук, то всё в пределах нормы, ничего особенного. Просто неотправленное письмо. Просто упущенная возможность. Разрушенные вероятности.

Но - Готтлиб фокусирует уплывший в ностальгические размышления взгляд на блестящих нагрудных панелях Егеря - у него есть куда более существенная и великая цель, чем упиваться сожалениями о неоприобретённом, подобно какому-нибудь страдающему тинейджеру. Они все собрались здесь не просто так, не просто так оказались под одним куполом этого массивного сооружения, подобного которому планета ещё не видала. Некогда думать о личном, нужно сосредотачиваться на важном.

Он вдруг улыбается и качает головой - если будете купаться - то, чо Чаку просто пришло в голову, что он может пойти на подобное, кажется ему вдруг невероятно забавной и какой-то... Он не может подобрать правильного слова, но, возможно, человеческой деталью? Никто прежде не видел его человеком, которому придёт в голову просто искупаться, ради рекреации и удовольствия, обычно он для подобного слишком зажат. Встречая его впервые в академической, строго профессиональной среде с плотно опущенным забралом... Впрочем, нет. Ньютон знал его до, и это ничего не изменило. Или не знал? Или? Не имеет значения, не имеет никакого значения больше.

- Нужно проверять постель, - чуть замедленно повторяет он снова последнюю реплику своего невольного собеседника, словно понимая только сейчас и впитывая смысл с каждым произнесённым словом. - И только на предмет тараканов? Или полный спектр вашей разнообразной живности? Что насчёт лейкопаутинных пауков? Я слышал, они в состоянии прокусить даже кожаную обувь и ногти. - Так-то Германн никогда не считал себя арахнофобом, но обширный каталог ядовитой летающе-ползающей гадости, что ему выдали вместе с вводным брифингом при въезде в страну, наверняка способен вызвать хотя бы лёгкую неуверенность и у более сильных духом. - И да, - он снова поворачивается к Чаку, оставляя трость чуть в сторону и перенося вес так, чтобы удобнее было начать движение, - я с удовольствием приму предложение об экскурсии, если оно всё ещё актуально. Только в этот раз, если можно, обойдёмся без купания.
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (21-04-2019 14:51:00)

+1

12

- Ну-у, - тянет Чак, и впервые смотрит на Оз – иначе. Не как проживший всю свою жизнь здесь человек. – Наверное, да. То есть, в теории, если у того, на что вы смотрите, больше четырех ног, стоит быть очень осторожным.  А если вы никого не видите, это еще не значит, что тут и правда никого нет. Но вообще, тут вроде с середины двадцатого века от ядовитых пауков почти никто не умирал…

Чак засовывает поглубже в карман плеер и смотанный провод, отсоединенный от наушников, которые оставляет болтаться на шее. Улыбается коротко.

- Вам здесь понравится, мистер Готтлиб. Вы только, когда выходите на открытый воздух, закрывайтесь чем-нибудь, не смотрите на нас. Вы-то вон какой беленький, вас удар быстро хватит. Вы, кстати, пробовали веджимайт?

Спуск вниз занимает долгое время. Чак кусает губы, но не лезет под руку, боится немного, что знаменитый ученый из-за его «помощи» загремит вниз по лестнице и свернет шею вдобавок к ноге, что тогда скажет отец – подумать даже страшно. Боже. Его посадят за это, наверное; в общем, Чак рассказывает о всяких мелочах, типа, «затыкайте свою раковину, только так можно смешать воду, да, нет у нас этих… смесителей? я видел их в сериалах, всегда удивлялся, это же сколько воды просто так утекает, а так набрал один раз из двух кранов – и всё», или – «жаль, что сейчас не сезон, я бы вам нашел кого-нибудь посерфить, а чёрт, у вас ведь времени почти нет, наверное, а вы, кстати, надолго к нам? не хотите остаться? у нас самые крутые рейнджеры, а «Семерка» так вообще самый лучшей Егерь, она охуенная, блядь, я забыл, извините, что нельзя материться».

Чак живым, полным энтузиазма буксиром протаскивает Германна по всему Шаттердому, сделав привал на кухонном блоке, где уговаривает Марию сварганить им по паре тостов с густой темно-коричневой пастой («Этот чувак сделал «Семерку», - объясняет он Марии на ходу, шепотом, делая большие глаза, - «его нужно кормить получше»), и притормозив у группки техрабочих, которые играют в карты на мелкие баксы («Никогда не садитесь с ними за один стол, шулеры еще те»). На все про все уходит около полутора часов, пока Чак не замечает, что Готтлиб отстает больше обычного.

- Простите, - искренне говорит он, трёт чуть смущенно лоб. – Я забыл про вашу ногу. Давайте тогда остальное потом, например, завтра… - Чак мрачнеет. – Нет, завтра у меня собеседование по итогам теста, и… в общем, ладно. Давайте я вас доведу до комнаты, окей? Или вам еще куда-то нужно?

Он смотрит на часы.

- Хотя сейчас время ужина.

Чак мрачнеет еще больше. За ужином ему придется столкнуться с отцом, который не преминет поинтересоваться, чем тот занимался весь день, вместо чего-то дельного, и будет смотреть этим своим снисходительным взглядом; и Германн Готтлиб всё это увидит, и едва ли сможет не заметить пренебрежения, и чёрт, он скажет: «а, ты тот самый младший Хансен», и… в общем, ни на какой ужин Чак категорически не хочет идти.

- Вас отвести? – спрашивает он, тщательно скрывая обреченность в голосе и глубоко засовывая крепко сжатые кулаки в растянутые карманы куртки.
[icon]https://69.media.tumblr.com/59efa4dc424d3984066106ea6dc416e8/tumblr_nt2cdsxiPX1te7ygho3_250.gif[/icon]

+2

13

Начинает Чак за здравие, но с каждым следующим предложением Германн прищуривает взгляд всё сильнее, сжимает губы всё плотнее, а под конец и вовсе закатывает глаза. Почти никто - просто потрясающая статистика. Уровень иронии при гибели от укуса ядовитой мелкой пакости во время войны, на грани вымирания будет просто зашкаливать.

От обращения "мистер Готтлиб" его всего натурально передёргивает - совершенно непроизвольная реакция, слишком давно к нему так никто не обращался, слишком странно теперь это звучит, вызывая крайне неприятные приступы неуверенности в себе и собственной значимости. Сейчас - ещё больше, чем прежде. Сейчас, когда вся его значимость сосредоточена лишь в умениях, лишь в достижениях разума, лишь в том, что когда-то он написал код для первого поколения Егерей, а сейчас, по сути, лишь существует на "дивиденды" с этого вложения. Он больше ничего толкового не может предложить ни войне, ни Корпусу - рейнджером ему уже не стать, и отбери у него его степень, так что останется? Он неправ, разумеется, это паранойя и комплексы, заложенные в него Ларсом с глубокого детства, но заложенные слишком уж глубоко, и временами даже его упрямство, даже его решение - не позволять, не падать, не сдаваться - дают сбои.

Но он не успевает возразить, не успевает поправить, потому что Чак говорит достаточно быстро - и этот акцент ещё, чтоб его! - и следующие же его слова звучат как ещё большее издевательство, почти как насмешка. В любое другое время с любым другим собеседником, он бы уже кипел, захлёбываясь возмущением, но сейчас, здесь, лишь до боли в суставах сжимает рукоятку трости: не устраивать же сцену перед подростком? Это было бы хуже всего. К тому же, если действительно притормозить, дать себе время на реакцию, вместо того чтобы тараном нестись навстречу обиде и уязвлённости, можно заметить как изменились и поза, и поведение его собеседника, какими стали движения, мимика. Возможно, вся беда здесь исключительно в выборе слов и отсутствии представления о тонкостях такта. Возможно, активное, сознательное им пренебрежение. На улице война, кризис, отчаяние, люди гибнут пачками и в их числе, кстати - Готтлиб вспоминает строчки досье - и мать стоящего перед ним мальчишки. 

Поэтому вместо того, чтобы автоматически окрыситься, выставить в защиту своей поруганной якобы чести иголки, он заставляет себя сосредоточиться на финальном невинном (возможно?) вопросе и вспомнить, что же такое веджимайт. Вроде бы, он даже слышал это слово где-то в чьём-то разговоре, вроде бы даже видел, как едят что-то, этим словом называемое, но он не уверен, что именно это было. Так что он просто мотает в итоге головой. Что ж, пусть сегодня будет день сюрпризов - видит бог, ему не хватает положительных человеческих впечатлений.

Энергия из Чарльза Хансена бьёт ключом, что, в общем-то не удивительно для его возраста. Если отбросить вынужденную серьёзность и всю тяжесть их ситуации, то перед ним обычный четырнадцатилетний мальчишка, которому бы, конечно, гулять со сверстниками, ожидать первой любви или заниматься спортом - что там принято делать, когда тебе четырнадцать? И совершенно не удивительно, что он напомнил математику Ньютона - их энергия похожа своей силой и напором, хоть и отличается сутью. Факты, детали и мелочи, которыми сыпал Ньютон, были все научные или около того, немного субкультуры, немного музыки (со временем), немного споров о том, о сём, вот тут у тебя теория неверная, факты Чарльза куда боле жизненные, основанные на опыте, они приземлённые и человеческие, но это вовсе не плохо. Оно просто другое, Ньютону-то как раз, наверное, было тяжелее освоиться, тяжелее жить в плане быта и самопозиционирования в обществе - как и Германну на самом деле, - и именно поэтому он внимательно слушает сейчас Чака и мотает на ус. Разумеется, никто во время его брифинга не упоминал отсутствующих смесителей и советов затыкать кран.

"Посёрфить?" недоумённо повторяет он, словно эхо какое-нибудь, едва не запнувшись от неожиданности, искренности и мимолётности предложения. Чак не издевается и не шутит, Чак имеет это в виду, как будто Германн не передвигается за ним с черепашьей скоростью, тяжело наваливаясь на трость - это был длинный день. Он, конечно, тут же себя одёргивает, но по совершенно другим причинам - или, быть может, неожиданно вспоминает про такт и делает вид? нет, Чак слишком увлечён и куда менее виртуозен - но образ самого себя на пляже с доской... Германн задумывается о своём младшем брате: Бастиан умотал из отчего дома заниматься сёрфингом в Калифорнии до того как мир покатился к чертям, это просто чудо, что в момент выхода Треспассера его в Сан-Франциско не было. Неужели кто-то ещё вообще сёрфит? Сейчас? Наверное, только самые отчаянные или сошедшие с ума, презирающие как опасность атак монстров, так и расползающихся в разные стороны пятен загрязнения кайдзю блю.

И снова вопрос к Ньютону Гайзлеру - как скоро им придётся считаться с этим загрязнением, как скоро придётся совсем отказаться от пляжей, как скоро любой контакт с водой без костюма хим защиты будет автоматически означать гибель. Блю разных степеней уносила жизней не меньше, чем сами атаки, но делала это медленнее, не так явно, хоть и более жестоко, буквально разъедая людей изнутри. Она была сродни лучевой болезни, но подцепить её всё ещё можно было лишь при непосредственном контакте. Вопрос к Ньютону, который он уже не задаст - это теперь делают другие.

Чак говорит быстро и, слава богу, почти не требует ответной интеракции. Большую часть времени Германн впечатлённо хмыкает в ответ или вежливо улыбается - такое для него в новинку. Не сам по себе неспадающий поток новой информации, но энтузиазм, жар, количество деталей и подробностей. Лексикон, в конце концов. Он всё чаще и чаще ловит себя на том, что улыбается более расслабленно, более естественно, как будто делал это всегда, как будто сковывающие его со всех сторон тиски слегка ослабляют свою хватку, и он даже может сойти за относительно нормального, обычного человека, а не кого-то, на чьих плечах висит непосильный груз чёткого взаимодействия человеческого сознания и машинных систем, знания точки, даты, часа и минуты, когда по чью-то душу придёт новый кайдзю.

В конце концов это "блядь, извините" окончательно сталкивает его за невидимую, но ощутимую грань - Германн уже не улыбается, он смеётся, громко, открыто, чуть запрокидывая голову назад. Его лицо полностью преображается, он совершенно перестаёт быть похожим на самого себя - глаза зажмурены, в уголках собираются капли слёз, но впервые за долгое время это не слёзы печали. В этом непривычном для него порыве, он чуть теряет равновесие и, шибко не задумываясь, чтобы сбалансировать себя, опускает руку Чаку на плечо. В этот момент жест кажется естественным, адекватным и ощущается так, будто они встретились не парой часов ранее, а знакомы много лет, будто разница между ними не в два раза, а.. Но момент проходит, и Готтлиб отнимает руку, неловко кашляя в кулак и отворачиваясь, чтобы смахнуть влагу и поправить не нуждающийся в этой ворот комбинезона. Надолго ли он сюда? Он не задумывался. Но правда - почему бы и не остаться. Здесь дело в другом (и именно это он говорит Чарльзу, стараясь не смотреть, правда, при этом в его сторону, то ли от стеснения, то ли от чувства некоей вины) - он, как и все они, если так посмотреть, тоже своеобразная боевая единица, он не принадлежит себе и не может выбирать. Он следует за Егерями, за рейнджерами, следует туда, куда пошлёт его очередной маршал или руководство PPDC. Но пока он здесь. И, возможно, это надолго.

В кухонном блоке - куда Германн позволяет себя затащить очень неохотно - рацион! правила! - суровая женщина по имени Мария тает от вида Чака и в конце концов соглашается угостить их кое-чем. Вот и знакомство с тем самым веджимайтом. Германн хмурится и смотрит на предложенное лакомство со всё возрастающим скептицизмом, однако у него слишком мало вариантов. Не принять угощение значит обидеть теперь не только его юного гида, но и пищеблок, а, может, и всю австралийскую нацию в целом. Вкус у коричневой замазки своеобразный, сложный, непривычный. Но Германн Готтлиб - немец, и его вкусовые рецепторы привыкли и не к таким выкрутасам. Возможно, оно бы лучше шло с чем-то мясным, тем же братвурст, заменяя привычную смесь из горчицы и кетчупа, но где же сейчас такое взять?

Потом - ещё пара остановок, ещё немного указаний и занимательных фактов из жизни техников. На комментарий о шулерстве Германн тоже решает не отвечать, лишь загадочно улыбнуться самому себе. Он настолько привык считать карты, что делал это просто автоматически, за что пару раз в школьно-студенческие годы был бит, но это всё к делу совершенно не относится, пусть лучше Чак думает, что ему удалось Готтлиба защитить.

- О, я бы предпочёл, чтобы ты о ней и не вспоминал, - беззлобно, но и без прежнего энтузиазма отзывается математик, едва заметно облокачиваясь плечом о стену коридора.

Это не самый лучший способ завершить сегодняшний день, но, да, от этой части его личности теперь уже никуда не деться. Вот только Чарльз словно бы снова сдувается, горбит плечи и мрачнеет, возвращаясь в тот же кокон, из которого он, казалось бы, выбрался, когда они отправились исследовать Шаттердом. Отстранённо Германн ловит себя на том, что едва ли не сделал то же самое, огрызаясь в ответ на предложение его довести, но метаморфозы в его провожатом цепляют его раньше и держат крепче, чем собственные желания трансформироваться обратно в невыносимого обиженного миром брюзгу. Собеседование по итогам теста вряд ли займёт весь день, да и ужин, похоже, Чарльза совершенно не вдохновляет. Но... это ведь не его дело, верно?

- Не могу сказать, что я действительно голоден - после нашей-то небольшой эскапады с пищеблоком, - начинает он осторожно и издалека. - Но, боюсь, в наше время нельзя себе позволять бездумно пропускать приёмы пищи. - К тому же нога близка к тому, чтобы начать ныть нестерпимо, и ему просто придётся принять сильное обезболивающее, пища в данном случае нужна, чтобы избежать наиболее неприятных побочных эффектов. Готтлиб прочищает горло, ощущая себя крайне странно. - Я уже упоминал, что людям не особо нравится моё присутствие, но я бы не отказался от компании. В одиночку не всегда бывает удобно найти стол.. А ты бы рассказал мне, что это за тест, что он требует после себя собеседования, ммм?
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

Отредактировано Hermann Gottlieb (22-04-2019 03:15:08)

+2

14

- Я не особо голоден… - Чак предпринимает последнюю, самую отчаянную попытку соскочить, избежать столкновения с общим ужином и отцом, но живот, конечно же, издает протяжное урчание, которое прозрачно намекает, чья отмазка тут не прокатила. Чак тяжело вздыхает и с понурой головой указывает Готтлибу, в какую сторону муравейника сиднейского Шаттердома нужно двигаться.

- Постарайтесь не брать рационы С и пятьдесят шестой, они на вкус как коровье дерьмо… не то, чтобы я его пробовал… - продолжает «экскурсию» почти на автопилоте, пока не запинается на пороге: потому что навстречу ему спешит на смену техник Ричард, и, коротко окликнув Чака, говорит:

- Тебя где весь день Кайдзю гоняют? Отец тебя трижды искал.

- Он здесь? – быстро переспрашивает Чак и резким, рваным движением оглядывается по сторонам. Он не боится очередной головомойки, но только не сейчас, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть дважды сильнее, но как-нибудь потом, когда рядом не будет мистера Готтлиба, который, если судить по его труднопрошибаемому виду, все еще не понимает, что происходит. На которого Чаку все еще удается (он надеется) производить впечатление – как там говорили его преподаватели? – сильной, независимой личности, а не полного неудачника, особенно на контрасте с Хансеном-старшим. Чак тоскливо думает: если бы его отцом будь хоть кто-то другой…

- Нет, в инженерном. Но сказал, чтобы ты…

Чак только машет рукой, радуясь это краткой отсрочки и проталкивается к раздаче, подныривая под зазевавшимися рабочими, обсуждающими насущные дела. Джордж коротко здоровается и, проследив, на кого тот кивает, меланхолично накладывает две порции, помечая их в электронном квитке.

- Тебя искал…

- Да знаю я!..

Отец что, весь Шаттердом на уши поднял? Ладно. Ладно. Это всё потом.

- Хей, - говорит Чак – и балансирует с двумя подносами, умудряясь не расплескать порции супа. – Давайте вон туда пересядем, - он показывает подбородком в желаемую сторону. – Там не так пахнет горелой резиной.

Сейчас удачное время, пересмена, и людей в самом зале немного, не больше пятидесяти человек, так что за столом на шестерых Чак и Готтлиб оказываются вдвоем. И да, дальше уже увиливать не выходит, потому что после того, как он совершает марш-бросок за столовыми приборами, Чак грустно тычет ножом в подобие мяса на тарелке и, наконец, отвечает:

- Собеседование… по результатам предварительного теста. Нас… начинают отбирать в Академию.

Ему не нужно объяснять, в какую именно: сейчас для них, верно, есть только одно стоящее учебное заведение, если ты вырос в Шаттердоме. По крайней мере, для Чака прочего мира просто не существует.

- Я сдал все физические нормативы, но провалил физику и математику. Отец… - он вздыхает, трёт переносицу, снимает с шеи и откладывает в сторону совсем не мешавшиеся наушники. – Отец говорит, что из меня получится худший Рейнджер в истории и даже предварительного согласия не хотел подписывать. И, кажется, он был прав. Ну, то есть, это не последний отбор, в моем возрасте еще никого не брали в Академию, но… чёрт, эти формулы – они просто не укладываются в моей голове. Как будто я правда тупой. И я знаю, что следующий тест тоже провалю, потому что в этих учебниках нихрена не написано понятного, и я вообще не понимаю, зачем все это нужно, как будто Кайдзю можно остановить решением интегралов в кабине пилота, там драться нужно уметь и в дрифт входить, а не вот это вот всё… - Чак с едва сдерживаемым раздражением продолжает тыкать вилкой в еду, словно именно она и есть его причина провала.

- … извините, - осекается он. – Теперь вы тоже будете считать меня тупым. Класс.

Отредактировано Chuck Hansen (23-07-2019 17:24:28)

+1

15

Младший Хансен тоже не выказывает особого желания есть, и это совершенно ожидаемо после того, как по-детски, по-хулигански и непрофессионально они повели себя ранее, ввалившись на кухню и воспользовавшись расположением персонала в корыстных целях. Это ещё более непрофессионально и, наверное, даже осуждаемо с моральной точки зрения в условиях строгих рационов, которыми нынче повязана вся их жизнь, но Германн хорошо знает историю и понимает, как всё это работает. А ещё он всё ещё понимает живых людей, как бы ни были уверены в обратном его коллеги и знакомые - он сознательно не использует слово "друзья", потому что таковых у него по большому счёту нет. Он бы просто... не рискнул больше назвать так кого-то, опасаясь неминуемой отдачи.

И всё же то же самое рационирование диктует им необходимость заявиться в столовую хотя бы чисто номинально и что-то перекусить, может, взять что-то на потом в форме сухого пайка при доступности. Другой возможности песть может просто не представиться, а работы у них у всех много. Поэтому и сам математик, и в конечном итоге хмурый юноша заканчивают свою прогулку и направляются в сторону общего зала для приёма пищи.

Готтлиб уже достаточно неплохо представляет себе, куда именно нужно идти, к тому же на базе присутствует вполне неплохая навигационная система в виде соответствующих маркировок на полу и стенах, но он всё равно позволяет Чаку вести их, а себе - отвлечься от внимательного разглядывания окружающей обстановки. Чтобы описать, как часто ему доводилось в последнее время (или когда-либо) подобным образом положиться на кого-то хотя бы в столь простом вопросе как навигация, чтобы высвободить хоть мгновение собственной концентрации для чего-то более абстрактного и отвлечённого, не подойдёт слово "редко", здесь более будет уместно слово "никогда". И это утомляет. Но понимаешь ты, насколько действительно утомлён подобным раскладом, только когда неожиданно получаешь возможность отдохнуть, отвлечься, когда вдруг идёшь по Шаттердому, не видя вкруг себя вечно давящих на сознание и психику серых металлических - или бетонных - стен, и всё равно знаешь, что окажешься в пункте нужного назначения, потому что об этом позаботится кто-то другой, не дав тебе потеряться.

Почему он вдруг решил, что Чак Хансен на такое способен, хотя всего парой часов назад опасался, что тот перекинет его через перила просто из вредности? Потому что времена странные. Потому что дети Шаттердомов особенные - он уверен. Потому что Чарльз - сильное имя, и потому что человек, так восхищающийся егерем не может быть не чист душой по определению. В конечном счёте. Тогда и там, где это действительно важно. А может, продолжает внутренне рассуждать математик, дело в возрасте, в его достаточно большой разнице - сколько Чаку, четырнадцать? Если да, то Германн старше его в два раза и это почти пропасть, или - наверное - в его случае как раз тот самый промежуток, на котором безопасно.

Готтлиб вздыхает: у него никогда не получалось строить какие-либо отношения со сверстниками - ни дружеские, ни деловые, ни... И Ньютон тому самый яркий и самый свежий пример (о своих синяках под формой и сбитых коленках от постоянных падений после тычков он предпочитает сейчас не вспоминать). У него что-то относительно цивилизованное получилось лишь парой русских коллег из инженерного, словно он какое-нибудь подтверждение той то ли поговорки, то ли шутки (ограниченно удачной) "русский и немец - братья навек". И те русские были старше его, не так значительно, не в два раза, но ощутимо.

О, Юпитер, и это - то, о чём он станет думать в неожиданно выпавшее ему свободное время?
Тряхнув головой, словно отгоняя надоедливое насекомое, Германн задумывается о звёздах, об их холоде - метафорическом, разумеется, звёзды ведь есть сфероиды раскалённой плазмы - о недоступности и красоте, в конечном итоге всё равно возвращаясь к жуткой иронии их ситуации. Сколько веков человечество жаждало знать ответ на вопрос "Одиноки ли мы во вселенной?", и вот наконец ответ пришёл к ним сам. Не спустился с небес в серебристом объекте сигарообразной формы, а вышел из пучин океана, и погрузил их мир в хаос, боль и страх, сгущая тучи над головой на четыре долгих года. Четыре года прошло, Господи. Они, конечно, не сразу поняли, что чудища, громящие города, инопланетного происхождения, но сейчас это уже неоспоримый факт, дополнительно сломавший психику большинству приверженцев уфологии и очень многим сочувствующим.

Глубоко, правда, задуматься он об этом не успевает, потому что при всей массивности и масштабности Шаттердома, расстояние от и до в конечном итоге не бесконечно, и они наконец достигают столовой. А Чак сразу выдаёт очередную порцию советов касательно рационов и их вкусовых качеств, на что Германн только открывает было рот, чтобы то ли что-то спросить, то ли просто прокомментировать, но он сам не уверен, что и как, поэтому просто захлопывает его обратно через полторы секунды и хмурится, глядя перед собой. Затем цепляется за каждого техника, что считает себя обязанным сообщить Чаку о том, что Хансен-старший его искал, совершенно при этом игнорируя присутствие Германна. Ему кажется это грубы даже безотносительно того, узнали они в нём своего временного (пока он приписан к Сиднею) начальника или нет, поэтому на последнего желающего он смотрит поверх юноши с особенным гневом, и тот ретируется даже не успев открыть рот.

Пока Готтлиб в привычной манере отпугивает от них публику одним своим видом, младший Хансен молча берёт на себя навигацию по рационам, собирая им обоим ужин по своему вкусу. Осторожно ступая сзади, он никак не может определиться и понять, что испытывает по этому поводу - праведный гнев, что его не спросили, что ему по умолчанию оказали содействие как беспомощному калеке или же Чак просто сделал это неосознанно и не задумываясь о таких сложных и унизительных вещах как эйблизм, внешний или внутренний. Так и не определившись, он решает не обращать внимания, просто следуя к пустому столу - подобное для Германна привычно, примерно в 86% случаев он принимает пищу один.

Чак говорит, что их уже потихоньку начинают отбирать в Академию, и математик едва не давится едой. Че7ырн4дц4ть. Чарльзу Хансену четырнадцать лет, и процесс уже пошёл, неужели он теперь начинается всё раньше и раньше? Германн вздыхает, прикрывая глаза, и едва не пропускает остальную часть пояснения - всё же отбор предварительный, но он уже значит для самого юноши куда как много, и возможный провал его более чем расстраивает. И, судя по всему, Хансен-старший не особо помогает во всём этом, похоже, только способствуя росту печали и фрустрации.

Отец говорит, что из меня получится худший Рейнджер в истории, - проносится у него в голове снова и снова, вызывая у Готтлиба стойкие ассоциации с одним определённым человеком. Он словно бы снова стоит перед отцом, маленький и нелепый, ещё больше скукожившийся под его строгим и оценивающим взглядом, а потом снова, и снова, и снова, вне зависимости от возраста, вне зависимости от поставленной цели или озвученной мечты, Ларс всегда был им недоволен, ему всегда было мало, Германн при любом - абсолютно любом - раскладе оставался как минимум на шаг позади того, что нужно было доктору Готтлибу-старшему. Ему пришлось долго продираться чрез тернии самосомнения, недовольства собой, погони за недоступным идеалом отца и его одобрением, прежде чем он наконец осознал, что у него никогда не было шансов. Может ли быть, что Геркулес Хансен такой же? Называть сына худшим, так же не дав ему ни малейшего шанса?

С минуту Германн молчит, сосредотачиваясь на собственной порции супа так, будто в ней сокрыта разгадка тайны Разлома, невольно морщась, когда Чарльз в пылу момента говорит о ненужности такой ерунды, как математика и физика в кокпите егеря, потому что Ньютон... Среди прочего, в его речи были и такие слова и такие "обвинения", и если раньше Германну казалось, что это было сказано скорее игриво, чтобы подразнить его по-дружески, то теперь он думал иначе, и такое мнение было свойственно, судя по всему, не только доктору Гайзлеру.

Как объяснить столь молодому человеку, что без математики и физики столь горячо любимый им егерь бы не существовал? Если бы маленький Германн Готтлиб не увидел красоту цифр и не уверовал в неё с силой способной свернуть горы и - что куда сложнее - преодолеть человеческие упрямство, надменность и невежество, кто знает, где бы они были сейчас, и ТОК, и программа, и всё человечество? Конечно, в кокпите уже изобретённого и настроенного егеря рейнджеру не нужны все те же самые специализированные знания во всей их глубине и точности, но ему нужно понимание работы мира и физических законов, чтобы представлять себе последствия своих действий, чтобы понимать - хотя бы в первом приближении - работу собственной машины, её сильные стороны и - особенно - её слабости, уязвимости, чтобы быть в состоянии просчитать происходящее хотя бы на пару минут вперёд, представить себе ход дальнейших действий, спланировать. А это примерно как каждую секунду снова и снова прогонять в мозгу прогнозирующую модель, куда проще той, которую он однажды хотел бы написать для атак кайдзю, но тем не менее.

К тому же, владение всеми предметами общего курса и сама по себе обучаемость, способность принимать, обрабатывать и усваивать сложную информацию, очень важны впоследствии для тренировок, высчитывания коэффициента совместимости и потенциально самого дрифта. Это в том числе общечеловеческие характеристики, которые влияют на качество пилота, на его способность управлять гигантским роботом и давать отпор гигантским тварям, пришедшим их уничтожить. Рейнджеры - последняя линия обороны этой планеты. Так принято считать.

- Видимое пренебрежение подобными дисциплинами - достаточно распространённое заблуждение, - после небольшой паузы, наполненной лишь общим шумом столовой и редким смущённым стуком ложки об алюминиевую тарелку, медленно проговаривает Германн. - И оно так же распространено среди людей, чей IQ превышает среднюю высоту егеря в два-два с половиной раза, так что, м, "тупость", тут совершенно ни при чём.

Замолчав, он ещё с минуту не торопится заговорить снова, просто помешивая суп ложкой, словно колдовское варево, и наблюдая за поведением его поверхности. Затем вздохнув, Готтлиб откладывает ложку в сторону и внимательно смотрит на Чака. Это - не то же самое, что спорить с Ньютоном (в письмах, и это в прошлом), не то же самое, что дискутировать с коллегами в лаборатории или доказывать свою точку зрения упёртым техникам в ангаре. Это даже не очередной брифинг с пилотами, которые временами тоже не желают слушать людей в халатах (и не очень), которые отсиживаются в тепле и безопасности в то время как другие должны вести бой, потакая их "прихотям". Кто знает, может, разыграй он карты правильно, и перед ним сейчас сидит лучший пилот егеря из всех возможных? Тем более, что все физические показатели - по словам самого Чака, конечно, - у него в порядке.

- Умение быть рейнджером, - математик заговаривает медленно, стараясь аккуратно подбирать все свои слова и складывать их во что-то вменяемое прямо на ходу, а это сложно, вдвойне сложно, когда ты в принципе не понимаешь, как работает вся эта социальная.. хрень, - и умение управлять егерем, это не только умение махать руками определённым образом. Физика не просто абстрактная наука о каких-то заумных и далёких от нас вещах, это комплекс представлений о мире, описывающий и позволяющий представить нам тонкости взаимодействия с ним. Что будет, если слишком резко дёрнуть рукой егеря? Что будет, если нанести удар недостаточно сильно? Зачем нужны охладители? В конце концов - чтобы понимать, что будут значить все те возможные ошибки и повреждения, которые будет выдавать система при получении урона в бою. Физика нужна - среди прочего - чтобы строить бой в условиях физического мира, а не виртуально реальности, и чтобы лучше общаться с собственной машиной. Математика - чтобы знать свои шансы, уметь ориентироваться в более тонких материях, понимать, что и сколько, и когда, быть в состоянии оценить риск. Чётко. Здраво. Даже если его рассчитает кто-то за вас и озвучит через радиосвязь, вы обязаны понимать...  Что может стоять за приказом.

Понимать, что они - та самая последняя линия обороны. Что за ними - только смерть и разрушение, потому что Егерей на Шаттердомы мало, и переброска замены в случае неудачи займёт слишком много времени, защищаемый город, а то и вся подконтрольная территория, могут быть безвозвратно потеряны.

- К тому же, если говорить более обще, то способность к обучаемости и уровень усвояемости знаний - в том числе показатель баланса между эмоциональным и рациональным восприятием. Все эти тесты позволяют судить о когнитивных характеристиках потенциального рейнджера, характеристиках, которые так же важны, как и его физическая подготовка, - Германн снова замолкает и из необходимости как-то себя занять, пододвигает ближе небольшую мисочку с непонятной субстанцией. Видимо, пудинг. Судя по запаху, шоколадный, или, как минимум, пытающийся подделаться под него. Он усиленно сосредотачивается на содержимом миски и не смотрит на Чака, когда произносит следующую реплику. - Физика и математика - это области исследования, в которых я специализируюсь. Если хочешь, я мог бы попробовать улучшить твои знания по этим дисциплинам. Заодно это бы проверило твою обучаемость и позволило бы избавить от дальнейших сомнений.
[icon]http://funkyimg.com/i/2PrZp.png[/icon]

+2


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » binary abstractions within binary finites [pacific rim]