пост недели Arthas Menethil Артас двигался в выбранном им направлении – медленно, но верно. Все те, кто ранее служил ему, все те, кто пали вместе с ним – они были его первостепенной целью. Без союзников даже он ничего не значит теперь, когда уже не обладает той силой. Любой встречный герой посчитает за великое достижение ещё разок отправить в тёмные земли того, кто когда-то причинил этому миру столько боли.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #147vk-timeрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Sie sind das Essen und wir sind die Jäger [ pacific rim ]


Sie sind das Essen und wir sind die Jäger [ pacific rim ]

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

SIE SIND DAS ESSEN UND WIR SIND DIE JÄGER
Young man came from hunting faint, tired and weary
What does ail my Lord, my dearie?
Oh, brother dear, let my bed be made
For I feel the gripe of the woody nightshade

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

http://funkyimg.com/i/2Fxbs.png
Sam Lee & Daniel Pemberton //The Devil & The Huntsman

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

newton geiszler x hermann gottlieb

[первая неделя после закрытия Разлома . дивный новый мир]

АННОТАЦИЯ

Когда каждый твой день проходит в борьбе за само существование, совершенно некогда задуматься о том, что выиграть войну недостаточно. С последним радостным вскриком, с последним отгремевшим фейерверком, с последней слезой важно ещё и воцарившийся мир удержать.
Вырвав из лап кайдзю долгожданную и тяжёлую победу выжившие оказались лицом к лицу с иной угрозой, куда более изворотливой и скрытой, угрозой, от которой не спрячешься в другом измерении, за которой с оглушающим грохотом не захлопнешь Разлом.
С другими людьми.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

+1

2

Ньютон помнит, как все начиналось.

Сначала была паника. Непонимание. Страх.
Когда Треспассер вдруг появляется из глубин Тихого океана, разнося ко всем чертям Сан-Франциско, мир пронизывает суеверный ужас. Никто не знает, что делать – о разломе еще совершенно ничего не известно – и все человечество словно бы разом теряет контроль.
Все это – как перезапуск 9/11, как повторение Лондона в 2005-ом году, как взрыв на Бостонском марафоне 2.0. Только сейчас это как будто бы все вместе взятое – паника и страх в десятой степени и все это еще и помноженное на два.

Гайзлер до сих пор помнит этот день, и как все накалялось по нарастающей.
Все начинается с короткого твита о семибалльном землетрясении в Сан-Франциско – на самом деле, совершенно ничего странного для такой области с повышенным движением тектонических плит, и потому Ньютон лишь коротко хмурится, поправляя наушники. А заканчивается все непрекращающимися новостными сообщениями о морском чудовище, напавшем на Сан-Франциско – и в первые секунды Гайзлеру кажется, что это все просто какой-то розыгрыш, вышедший из-под контроля и зашедший чересчур далеко.
(Но в итоге, на самом деле, все закончится лишь спустя десять с лишним лет).

Но по мере того, как он обновляет ленту новостей, Ньютон к своему ужасу все больше убеждается в том, что это все самая что ни на есть реальность. Первые видео, загруженные на YouTube, не блещут отменным качеством, трансляции в Snapchat то и дело срываются и толком не прогружаются – но все это вместе с первыми фотографиями очевидцев позволяет в полной мере понять масштабы катастрофы.
Пока Ньютон просматривает это все, сидя в автобусе на пути в кампус, он не замечает, как начинает дергаться его нога в нервном тике.

В итоге он выходит не на своей остановке, потому что сидеть на месте просто невыносимо – Гайзлеру в данный момент абсолютно все равно, что за несколько остановок от него его ждет целая огромная аудитория студентов, которым он должен был читать лекцию по основам нейробилогии. К черту это все.
Все, что он может сейчас делать – это пытаться унять свою дрожь в пальцах, сохраняя себе в заметки ссылки на всю имеющуюся на данный момент информацию. В итоге Ньютон заваливается в какой-то бар, понимая, что ему срочно надо выпить – и, спустя три с лишним часа, пьяный и уверенный в том, что после такого его совершенно точно вышвырнут из университета (на самом деле нет), Гайзлеру кажется, что он окунулся в эту бездну информации с головой и уже знает об этом все – в основном по истеричным и сбивчивым рассказам и разговорам вокруг него и в Сети. Ньютон не знает, от чего у него больше кружится голова – от дешевого сомнительного алкоголя или же от этого объема информации, который все еще придется переварить и обработать.

Но самое главное – изучив все имеющиеся фото- и видеоматериалы, Гайзлер теперь совершенно точно знает, как выглядит этот морской ублюдок. Боже, храни интернет.
Ньютон чувствует мурашки, бегущие по спине (именно там, где в довольно скором времени поселится изображение пока что безымянного Треспассера), и понимает, что просто до потери сознания хочет разделать эту тварь на кусочки и изучить ее вдоль и поперек.

И одновременно с этим он с ужасом думает о том, что, скорее всего, за ним придут и другие.
Это всего лишь начало.

И на протяжении десяти лет мир швыряло во все стороны – от ревущей паники, когда абсолютно никто не имел представления о том, что вообще делать и как дальше быть, до обширной военной пропаганды во время расцвета программы Егерей. Тогда мир, кажется, наконец, обрел надежду на то, что кайдзю все-таки возможно уничтожить раз и навсегда.
А затем неминуемо наступил период всемирной депрессии, когда на поддержание программы Егерей уходило так много сил, времени и средств, что их уже не хватало на все остальные сферы жизни – разваливающаяся экономика, невероятно высокий уровень безработицы, а вместе с этим кризис и повсеместная нехватка продовольствия и прочих жизненно важных ресурсов. А затем последовал закономерный вопрос – а стоят ли Егери подобных жертв? не лучше ли пустить эти деньги на что-то более целесообразное – что в действительности поможет?

И после – строительство Стены, увеличившееся количество рабочих мест и очередной глоток надежды, что вот теперь-то все точно наладится и мы всех победим!

Ньютон, еще в то время, когда вокруг только витали слухи о строительстве Стены, с самого начала был убежден в том, что ничерта это не поможет – и все результаты многомесячных человеческих трудов, так или иначе, но будут разрушены первым же нападением кайдзю, в первые минуты три максимум.
Стать частью Сопротивления было уже делом принципа – и сколько бы Германн не сверлил его подозрительным взглядом все те дни, когда вся остальная часть их научной команды судорожно паковала вещи или же вовсе оставляла после себя все, чтобы как можно быстрее свалить из этого бесперспективного мероприятия – у Ньютона даже не было мысли о том, чтобы присоединиться к ним, бросая тем самым и Готтлиба, и дело, которое уже в буквальном смысле въелось ему под кожу разноцветными красками.
К тому моменту он слишком увяз во всем этом, слишком глубоко засунул собственные руки во внутренности этих внеземных тварей – он был в них уже даже не по локоть, а по пояс, а их изображения занимали поверхность его кожи уже более чем на шестьдесят процентов.
Отступать было поздно – да и совершенно некуда.

Тогда Ньютону казалось, что с окончанием войны все на самом деле изменится – и мир действительно вздохнет с облегчением. Именно это они все и почувствовали, когда часы, наконец, остановились – однако эта первичная эйфория растворилась уже на следующее утро, как дымка предрассветного тумана.

Потому что окончание войны не означает моментальное решение всех человеческих проблем. Возможно, пройдут еще многие и многие месяцы, пока какой-нибудь Боб из Канзаса или Джерри из Сиднея поймет, что весь этот кошмар позади и можно уже перестать складировать под кроватью запасы консервов на тот случай, если случится очередное нападение кайдзю и в магазинах опять не будет хватать продуктов.
Пройдет много времени пока экономика поднимется на более или менее приемлемый уровень – и еще примерно столько же времени понадобится людям для того, чтобы снова начать доверять правительству и своим лидерам, которые показали свою полнейшую несостоятельность во время всей этой истерии со строительством Стен.
Быть может, понадобится целое поколение, чтобы люди окончательно перестали бояться океана, который на протяжение десятилетия плотно ассоциировался с разрушениями и людскими смертями.



Опустошение.
Вот, что чувствует Ньютон, когда они с Германном впервые переступают порог лаборатории спустя полтора дня, проведенных в медотсеке. Врачи настаивали, чтобы они отлежались чуть подольше, но Гайзлер уже готов был лезть на стенку и категорически отказался оставаться в палате еще хотя бы лишние пять минут. У Ньютона не было никаких сомнений и по поводу Германна, который тоже был не особо рад тому, что в последнее время ему пришлось настолько тесно общаться с медперсоналом.

В лаборатории все так, как они и оставили несколько дней назад.
Ключевое слово оставили – потому что в нос тут же ударяет резкий запах аммиака, и Ньютон вдруг понимает, что так и не успел тогда убрать образцы почек.

Упс, – взлохматив волосы на затылке, коротко смеется Гайзлер, обращая чуть виноватый взгляд в сторону Германна, а затем спешно добавляет: – Сейчас все уберу!

И на какой-то момент это ощущение опустошения даже удается заглушить, однако то все равно скребется где-то в районе затылка, заставляя тревожно оглядываться по сторонам.

– Черт, чувак, ты же не будешь стирать это все? Скажи, что не будешь, – остановившись напротив доски, вдруг спрашивает Ньютон у Германна, скользя взглядом по записям и попутно стягивая латексные перчатки, чтобы потом расчетливым броском отправить их в ближайшее мусорное ведро на своей стороне лаборатории. – Серьезно, я не помню, видел ли я вообще когда-либо твою доску чистой.

И чем дольше он смотрит на эти уравнения, тем все сильнее понимает, что может проследить в этой каше логический смысл… С легким оттенком ужаса Гайзлер осознает, что как будто бы смотрит на доску глазами Готтлиба – и понимает практически каждый символ.
Интересно, а испытывает ли Германн такое же непреодолимое желание поковыряться в кишочках кайдзю?

Состояние подвешенности и неопределенности, которое вызывает легкую панику, заставляющую нервно в десятый раз перекладывать какие-то записи с одного конца стола на другой и в двадцатый раз проверять все холодильники с на данный момент одними из последних останков кайдзю. Почти раритет, ценный экземпляр.
Неизвестность пугает, но не то, чтобы сильно. По крайней мере, Ньютон уверен в том, что константа в виде Германна никуда не денется – потому что черта с два он позволит кому-либо их разделить.

В последние дни он вообще не отделял Германна от себя и мыслил в контексте их двоих как неразделимой единицы, употребляя в своей голове и в речи исключительно местоимение «мы». И это, на самом деле, очень сильно примиряло с действительностью. Примиряет и сейчас.
По прошествии почти двух дней их состояние пост-дрифта более или менее выровнялось – по крайней мере, они больше не страдали от головных болей, повышенного давления и внезапного кровоизлияния из носа. И теперь эта нейронная связь ощущается лишь легкой вибрацией где-то в самой подкорке.

– Тебе тоже кажется все это… странным? – спустя некоторое время тихо добавляет Гайзлер, подходя к Германну, сидящему за своим письменным столом, и присаживается на край. И под «всем этим» Ньютон действительно подразумевает все это – начиная от общей атмосферы в лаборатории, заканчивая разворачивающимися в данный момент событиями за ее пределами. – Все как будто бы закончилось, но не закончилось, да?

+1

3

K-DAY, как его потом назовут, застаёт Германна в Европе.

Он на научной конференции в составе делегации от своего университета, читает поздний доклад по астрофизике как раз в тот момент, когда один из посетителей вдруг в пол голоса охает и ругается, а у другого начинает звонить телефон. Доктор Готтлиб хмурится и собирается уже было сделать им замечание, как вдруг перед ним разверзается его личный маленький ад - сотовые телефоны начинают играть и вибрировать на разных тональностях почти по всей аудитории один за другим, и вскоре весь этот звук, смешавшийся и с людскими голосами, превращается в какофонию, в которой уже ничего не разобрать. Он теряется и смотрит на это безумие с нескрываемым ужасом и полнейшим смятением, пока его собственный коммуниктор на краю кафедры не оживает и не начинает разрываться от поступающих одно за другим сообщений - СМС, голосовая почта, мессенджеры, электронка, все возможные и невозможные уведомления...

Люди начинают вскакивать с мест, кто-то кричит, одна женщина даже падает в обморок, провоцируя давку, а Германн продолжает таращиться на всё это, совершенно не зная, что ему предпринять. Кто-то должен знать, как работать с паникующей толпой, а его подобному никогда не учили. Уже вот-вот должна подоспеть на шум охрана, чего же они ждут?

Германн всё же находит в себе силы разблокировать экран смартфона. Прочитав первое попавшееся сообщение, он, наконец, потихоньку осознаёт всю тяжесть сложившейся ситуации. К нему никто не придёт.


"3сли х0ч3шь чт0-т0 сд3ла7ь х0рош0, сд3лай э7о сам."
Иногда ему кажется, что эту фразу придумал отец. А каждый из четырёх его отпрысков вобрал её в себя через его половину доставшегося им набора ДНК. Это не просто часть их воспитания, не просто что-то вдолбленное в голову, оно у них под кожей, оно растворено в их крови, вплетено в кости. И иногда встаёт поперёк горла, блокируя кислород.

Когда он ночью уже в относительном спокойствии своего забаррикадированного  - потому что люди в какой-то момент начинают вполне натурально сходить с ума - номера более подробно и тщательно зачитывает все репортажи первого дня, когда он предварительно оценивает нанесённый ущерб, текущее число жертв и прогнозируемое (чисто по привычке), когда разглядывает размытые и неясные фотографии очевидцев и вертолётов новостей и более чёткие снимки спутников и нескольких военных баз (Германн умеет быть настойчивым), он не понимает только одного - как подобная тварь могла существовать на этой планете.

С её габаритами, с их физическими законами, как она могла вырасти до таких размеров? Как смогла столько лет оставаться незамеченной? И какого же чёрта ей понадобилось в Сан-Франциско именно сегодня, именно сейчас?

Возможно, он немного помешан на цифрах. Возможно, ему чрезмерно сильно хочется во всём найти последовательность, разглядеть спрятанный узор. Возможно, его просто пугает то, что это существо до сих никто не может остановить. Возможно. Но он вдруг с невероятной чёткостью и твердолобой готтлибовской уверенностью (и тщеславием, тщеславие он тоже унаследовал от отца) понимает, что должен что-то сделать. Обязательно. Просто он пока ещё не понял, что.



Прошедшие с момента закрытия Разлома дни практически сливаются в единый временной поток. Их с Ньютоном маленькая идиллия быстро разрушается новой чередой тестов и ещё одним МРТ для Ньютона. Его прошлые результаты светились, как рождественская ёлка, что нервировало Германна ровно до тех пор, пока он чуть не вскрыл черепушку обследующего их доктора и не заставил его поднять полную историю болезни Ньютона Гайзлера - И эту вашу тайну пациента можете засунуть себе куда следует! - и сравнить имеющиеся снимки со старыми. Потом он уже уверен - большая часть этой пугающей гирлянды присутствует у Ньютона всегда, ещё часть явно имеет отношение к его первому единоличному дрифту, но скорее говорит о перегрузках. Он надеется, что о перегрузках, плюс ни он сам, ни представители медперсонала по крайне мере не видят повреждённых участков. Он рекомендует сделать Гайзлеру КТ, когда тот наконец очнётся, отмечая, что сам он поселился у него в гиперактивном теперь 40-м поле Бродмана.

Их обоих по очереди прогоняют по тесту Декарда - аналог теста Тьюринга, только для прошедших дрифт рейнджеров. Безучастно, отвечая на вопросы тестирующего, Германн думает о том, что этот тест неприменим к ним совершенно, как в своё время все известные человечеству психологические тесты оказались почти бессмысленными перед диагностикой специфических проблем, вызываемых дрифтом. Тогда им внезапно понадобился новый инструмент, о котором никто не помыслил заранее. Вот и сейчас: эти люди немногие из тех, кто знает, что двое учёных не просто дрифтовали друг с другом, но и с потенциально опасным инопланетным разумом, вот только их представление об истинной глубине проблемы на этом и заканчивалось, а посему серьёзными вопросами они задаваться, пожалуй, даже не могли. Люди вокруг них - не те, что входили в кей-науку просто даже по духу, они не учёные, они просто врачи и просто медсёстры, просто операторы диагностического оборудования, способные прочитать и интерпретировать результат, провести анализ, собрать данные. Это текущая примитивная в смысле познания работа - это не погоня за новым, не исследование, не обнаружение.

Германн отвечает первым. Какая ирония - он знает этот тест наизусть, но обмануть его почти невозможно. Можно только запороть со стороны проводящего. Хотя бы потому что в нём элементарно нет вопросов и маркеров для состояний, которые мог вызвать дрифт с представителем другого биологического вида. Даже земного биологического вида, что говорить о чём-то выходящем за рамки. Германна буквально бесит эта очевидная ошибка, бесит до сжатых в кулак рук, но он злится на медиков не потому что у них нет такого теста - его и не могло быть - а потому что они не замечают этого очевиднейшего прокола, продолжая надеяться на тест Декарда так, как будто он действительно в состоянии здесь кому-то помочь.

То, что они могут общаться, буквально думая что-то друг у друга в головах, остаётся тайной. Это негласное решение, которое они не обсуждали никаким образом, просто сойдясь на этом единовременно и единогласно.

Я чувствую себя сейчас укушенным из фильма про зомби, который понимает, что ему крышка, но отчего-то упрямо молчит, пока не станет слишком поздно... Мысль Германна отдаёт дикой смесью шока и апатии. Обещай, что ты не будешь так делать, Ньютон. Что ты скажешь, мне сразу, если что-то будет не так.

Пфф, мужик! Да ты в жизни не смотрел ни одного фильма про зомби! Вторит ему жизнерадостный внутренний голос Гайзлера, даже в голове звучащий со слегка надрывными интонациями.

Я - нет. Долгая, полная вполне очевидных объяснений пауза. Ньютон, обещай. Хотя, я знаю, что это глупо.


Следом на него снова наседает Уилсон.
Пока Ньютона чуть ли не силком тащат к КТ-сканеру, а он сам кидает на Германна обиженные взгляды преданной невинности, математик готовится к новому раунду пререканий. С одной стороны, он привык к подобному способу ведения дел. С другой.. последние годы все его ссоры подобного толка проходили лишь между ним и неким зловредным биологом, и это было нечто совершенно другое.

Битый час они ругаются на повышенных тонах, пока Германн пытается объяснить, что лучше сейчас плюнуть на врачебную тайну и капризы его пациента - пока у него всё ещё есть пациент!
"Поймите, доктор Уилсон - я знаю, что эту концепцию тяжело полностью осознать разумом, даже когда работаешь в относительной близи - но он был в иной вселенной, во враждебной среде, где в течение нескольких секунд подвергался её воздействию, регистрировал он это или нет", - говорит ему Готтлиб, про себя продолжая размышлять о том, что и сами кокпиты, и спасательные капсулы рейнджеров экранированы от воздействия радиации (иначе какие это спасательные капсулы, если они не от всего могут спасти?), но это адаптация к знакомой им всем земной радиации. А, как они теперь знают, в Антивселенной есть другая, своя, природная, к которой эволюционно приспособлены все местные организмы. Он знает, что она есть, он знает, что она потенциально опасна, он знает некоторые её свойства, но не все. В какой-то момент он почти забывает, что говорит - ни в 0дном из ч3ло8еческих язык0в для 8ыражения или описания всего этого элементарно нет сл0в, у него нет для этого даже ф0рмул, нет полного понимания. 8сё к4кими-т0 0бр4з4ми и 06ры8к4ми. быть может, 3щё 0дин дрифт...

Германн резко обрывает себя на полуслове, шлёпнув ладонью по столу и заставив Уилсона подпрыгнуть на месте. Секунд тридцать он смотрит в одну точку где-то посереди второй полки с медкартами, а потом задумчиво проводит пальцами под носом и смотрит на них. Крови нет. Но он не уверен, что это хорошо.

Эту ночь они ещё проводят всё в той же палате. Германну удаётся урвать всего несколько часов чернильно-чёрного сна, прежде чем он с криком просыпается от того, что во сне что-то пытается его задушить.




Опустошение.
Да, наверное, это самое правильное слово. Германн чувствует себя настолько пустым и уставшим, что у него нет даже сил реагировать на едкий удушливый запах, заполнивший всю лабораторию и расползающийся широкими, почти физическими щупальцами в коридор.

Он только открывает было рот (ошибка), повернувшись к Ньютону, но тот уже успел среагировать заранее. То ли привычка, рефлекс (неужели он действительно такой невыносимый зануда и вымуштровал-таки Гайзлера за эти почти пять лет?), то ли внезапное пробуждение совести, то ли ещё более внезапное осознание. Германн теряется, не зная, что выбрать, поэтому просто шагает на свою половину.

Ты же не будешь стирать это все? Скажи, что не будешь.
На самом деле Готтлиб стоит перед доской с губкой в руке последние десять минут. Он уже давно перенёс большую часть этого в свои блокноты и остальное просто добил сейчас. Для верности он всё сфотографировал несколько раз и чисто на удачу прогнал через сканер. Формулы в текущем их виде были надёжно сохранены всеми доступными ему методами, включая собственную голову (насколько это достойный и действительно надёжный способ сейчас?).

- Они больше никому не нужны, - каким-то ослабшим, неуверенным голосом всё же отвечает он на вопрос. - В таком виде точно. - На его лице вдруг возникает какая-то мрачная уверенность, отголосок того выражения, с которым он выписывал прогнозы Тройного Явления последние месяцы. - И мне есть, чем это заменить.

94,6% в пользу того, что Предвестники получили точки постоянного подключения к их мозгам. И это означает не только возможность нашёптывать им всякую дрянь и дёргать за ниточки. Это ещё доступ к их знаниям, а через них - ко всему богатству того, что может предложить человечество.

70,28% вероятности того, что повторный дрифт с Ньютоном на правильном оборудование и под руководством профессионалов перепишет их нейронные связи таким образом, что позволит им если не избавиться от Предвестников совсем, то хотя бы отправить их в вечную спам-петлю.

11,7% - что эта их собственная единая сеть мыслей и чувств сохранится в том объёме, в котором она существует сейчас. Но Германн уверен, что лучше он будет слышать голос Ньютона только ушами, чем будет жить с вероятностью однажды не услышать его больше никогда. Но он пока не уверен, согласится ли на это Гайзлер.


Формулы - те же, его прогнозирующую модель даже не надо сильно менять, достаточно всего лишь вместо характеристик, имеющих отношение к кайдзю, их атакам и динамике изменения структуры Разлома, подставить другие параметры. Те, что в достаточной, хоть и всё равно слишком примерной степени, описывают их с Ньютоном.
Чистая доска в течении получаса медленно покрывается цифрами снова.

- Тебе тоже кажется все это... странным? - биолог подходит медленно и почти привычно присаживается на край его стола, подминая какие-то бумажки и отвлекая Германна от очередного раунда размышлений на тему желания "поковыряться в кишочках кайдзю". Желания нет, но к его вящему ужасу приходит пока что смутное понимание того, к какой части тела какой твари относится тот или иной окружающий их образец.

Первая реакция - засевший так глубоко, что он стал почти сутью, автоматизм.
Германн хмурится и открывает было рот, чтобы возмутиться этой наглости. Он даже поднимает руку, чтобы оскорблённо спихнуть Гайзлера со своего стола, но потом спохватывается. Псевдо-дрифт вместе с едва ощутимым зудом где-то переднелатеральном регионе затылочной доли его мозга деликатно подбрасывают ему недостающие сейчас воспоминания одно за другим. Так что он замирает в такой позе на мгновение, а потом осторожно, будто неуверенно опускает руку Ньютону на бедро.

Он всё ещё не уверен, кто они теперь друг другу и что со всем этим делать. Что он может себе позволять и что он должен? Опустошение - да, от него никуда не деться, но это не единственное, что чувствует сейчас Германн Готтлиб.
Есть ещё кое-что. Нечто гораздо более сильное и куда более новое. Или, возможно, присутствовавшее в нём в какой-то степени всегда, но только сейчас вышедшее на передний план. Расположение. Привязанность.
Всепоглощающая, затапливающая всё его естество накатывающими одна за одной волнами.
И он совершенно не знает, как себя вести.

Ларс Готтлиб не воспитывал своих детей адаптированными к подобным проявлениям эмоций. Он воспитывал в них холодный рассудок и острый, словно скальпель, ум. Он ставил планки. Он требовал. И всегда, всегда оставался недоволен. Ларсу Готтлибу невозможно было угодить, как бы каждый из них ни старался. Но в этом, кажется, и была вся соль.

Германн не знал, что такое любовь и привязанность - порой он вообще не понимал, как Ларс оказался втянут в эту невообразимую авантюру под названием "семья", да ещё и умудрился завести четырёх детей. Но потом вспоминал слово "статус". Это было частью его образа, этого требовал этикет - исторически семью создавать было принято за норму общества, и так продолжалось в некоторых кругах и по сей день. Именно поэтому, что бы Германн ни делал, он никогда не приблизится к мерке "достоин" - у него нет семьи и не предвидится, как бы отец в своё время ни пробовал свести его с Ванессой.

По части самостоятельного или случайного обнаружения симпатий у него тоже не сложилось. В школе его дразнили, над ним издевались, в университете он тоже вызывал только смешки, несмотря на свой выдающийся интеллект, оценить по достоинству который пока что могли только люди более зрелые и взрослые. В такой атмосфере некогда и нет желания на кого-либо смотреть. Единственное, что за всю жизнь вызывало у него по-настоящему живой эмоциональный отклик, это письма Ньютона. Но их история в какой-то момент закончилась катастрофой, и после этого Германн решил для себя, что "Больше Никогда".

А теперь... теперь они сидят в невыносимо тихой лаборатории как будто враз опустевшего Шаттердома, и Германн бездумно выписывает на бедре того самого Ньютона большим пальцем круги.

- Оно кажется мне ненастоящим, - после некоторой паузы всё же подаёт он голос. - Мне всё ещё нужно время, чтобы действительно адаптироваться и привыкнуть. Но у тебя сама по себе гипотеза неверна - чтобы что-то закончилось, оно должно быть конечным в принципе. У нас такой роскоши нет, у нас есть последствия, - замолкнув, Германн хмурится снова и усилием воли заставляет руку остановиться, вместо этого едва-едва на пробу сжимая бедро биолога. Публичное проявление чувств. Может ли оно быть публичным, если это их лаборатория и кроме них здесь никого нет? Может ли это быть нарушением трудовой дисциплины, если весь Шаттердом замер и никакой работы у них сейчас нет? Чёртов дрифт перевернул в его голове все представления о мире вверх тормашками. - Боюсь, для нас всё только начинается.

И живые позавидуют мёртвым.
Кто-то из них прочитал где-то эту фразу в некий период жизни. Германн не может сейчас разобрать, кто и где, но он полагает, что она как никогда подходит для описания их ситуации.

Он поднимает глаза на Ньютона, встречается с его зелёными и несколько секунд позволяет себе в них тонуть почти совершенно открыто - после дрифта можно не прятаться. Он теперь перед Гайзлером весь как на ладони, это почти страшно. Страшно до дрожи, до тошноты, до нервозного смеха, потому что они боится быть выставленным напоказ, как распластанная на пенопласте для вивисекции лягушка, перед своим многолетним партнёром, когда как должен трястись от того, что в вязкой темноте ночи его душила пуповина Отачи.

Тряхнув головой и сбрасывая это оцепенение, он сначала опускает глаза и смотрит на свою руку, всё ещё лежащую на бедре Ньютона - оно тёплое под его ладонью, мягкое и настоящее, живое. Бедро человека, которого он, кажется, до тремора в пальцах любил все эти одиннадцать лет, просто запрещал себе даже думать об этом, запрещал себе хотеть и даже надеяться. Если хочешь что-то сделать хорошо...

- Ньютон, - Германн убирает руку, покладисто укладывая её обратно на стол, и звучит тихо-тихо, едва слышно. - Ты действительно считаешь, что это я виноват?

Отредактировано Hermann Gottlieb (20-05-2019 13:59:22)

+1

4

И в какой-то момент Ньютону действительно кажется, что Германн вот-вот сгонит его со своего стола – как и сделал бы еще неделю назад. Но, кажется, все на самом деле изменилось, хоть и все равно есть ощущение, что все осталось, как и прежде. Есть какое-то состояние подвешенности даже в этом – какая-то неопределенность.
Или же им просто нужно привыкнуть к этому всему.

Гайзлер лишь коротко фыркает в ответ на это проскользнувшее желание Готтлиба спихнуть его со стола (Ну-ну, я бы посмотрел, как бы у тебя это получилось!), а потом невольно задерживает дыхание, когда Германн вдруг касается ладонью его бедра.
Нет, он не дергается от неожиданности – однако прикосновение как будто бы посылает короткие разряды тока под кожу, и Ньютон чувствует, как сердце начинает биться чуть быстрее. Кажется, он даже боится пошевелиться лишний раз – потому что так он может ненароком спугнуть Германна, и тот уберет свою ладонь, разрывая тактильный контакт.

Раньше прикосновений между ними было не так уж и много – о чем тут говорить, когда между ними практически постоянно была эта разделительная линия. Не то, чтобы Ньютона она очень сильно останавливала. На самом деле, вообще не останавливала. В отличие от Германна, который порой был настолько упрям, что останавливался прямо напротив линии, едва-едва касаясь ее носками своих ботинок. Или, что еще больше выводило Гайзлера из себя – извинялся, если случайно переступал ее, и просил разрешения пройти на половину Ньютона.
Чувак, вообще-то это была твоя идея разделить лабораторию – мне вообще все равно, так что можешь не париться, – каждый раз говорил ему Гайзлер, но Германн же еще тот упрямый сукин сын.

Теперь же Гайзлер только и может, что молча кивнуть в ответ на слова Готтлиба, решаясь, наконец, сделать глубокий медленный вдох.
Германн хмурится – и он выглядит сейчас таким растерянным, что Ньютону вдруг хочется крепко-крепко его обнять. Так же, как и после того, когда они проснулись после того кошмара.

Он так и не знает точно, чей же это был сон – его или Германна. Но какая разница, если после него они подскакивают вдвоем с интервалом всего лишь в пару секунд: Германн – с криком, а Ньютон – с бешено бьющимся сердцем, не в состоянии сделать в первые секунд пятнадцать ни вдох, ни выдох.

Гайзлер помнит, что ему снилось, будто бы он вновь убегал от детеныша Отачи – только в какой-то момент он словно бы видел все происходящее глазами кайдзю, видел самого себя, ползущего по земле, не в силах встать на ноги и бежать дальше. Именно так Ньютон все и ощущал в тот момент – спутано, хаотично, постоянно переключаясь туда-сюда. Все это напоминало кадры диафильма, которые несутся с какой-то абсолютно невозможной скоростью. И Гайзлер помнит, как сам он отчаянно сопротивлялся этому вторжению, едва ли не физически чувствуя, как чужое сознание проникает в его собственное – Нет-нет-нет, приятель, вам ни за что не пролезть туда, черта с два вы вытащите что-нибудь из моей башки!
И все это повторялось и повторялось – до тех пор, пока пуповина на шее кайдзю не затянулась настолько сильно, что в итоге перекрыла напрочь весь доступ к кислороду.
В этот момент Ньютон сам чувствует, что не может дышать – и в эту же секунду открывает глаза, просыпаясь от крика. Но не своего, а Германна.

Он знает – такие кошмары будут повторяться и повторяться снова и снова, и остается лишь слабо надеяться на то, что со временем связь с Предвестниками ослабеет.
Возможно, Германн прав – и для того, чтобы раз и навсегда избавиться от них, хватит всего одного, но проведенного по всем правилам дрифта. Но что, если нет? И пусть вероятность и семидесятипроцентная, но есть же еще оставшиеся тридцать – и все может пойти совершенно непредсказуемо.
Но, в то же время, Ньютон понимает, что ему не хочется страдать еще и манией преследования – вдобавок ко всему тому, что у него уже имеется. Он уже подумывает о том, чтобы вновь отказаться от полноценного сна по ночам, делая короткие перерывы в течения дня. Ему уже приходилось однажды практиковать подобный эксперимент – он даже смог продержать почти целую неделю. Потому что Гайзлеру кажется, что если его мозг будет в спячке слишком долго, то Предвестникам будет легче до него добраться.

Они сейчас – словно бомба замедленного действия, которая может рвануть в любой момент.
Ньютон понимает это со всей ужасающей ясностью – но вместе с этим малодушно осознает, что, скорее всего, не будет больше ощущать перманентного присутствия Германна в своей голове.

И эта дилемма практически разрывает его на части.

Нарушение трудовой дисциплины? И Ньютон невольно вздергивает брови, на мгновение картинно оглядываясь по сторонам. Чувак, ты серьезно? Да никто ничего не узнает, даже если мы с тобой сейчас…

Мысль обрывается в его голове, потому что Готтлиб вдруг поднимает на него взгляд, смотря прямо в глаза, и Ньютон вдруг снова задерживает дыхание, невольно подаваясь вперед.
А после приятное ощущение ладони Германна на его бедре пропадает, и тишину между ними прорезает вопрос, который, на самом деле, висел между ними уже давно. И Гайзлер чуть хмурится, с пару секунд всматриваясь вниз на свои ботинки, а затем обращает взгляд на макушку Готтлиба.

Хэй, – так же тихо произносит Ньютон, касаясь ладони Германна и сжимая его пальцы (потому что плевать он хотел на трудовую дисциплину), а затем вздыхает, качая головой. – Конечно же, нет. Когда я говорил это… На самом деле, я не имел это в виду.

Это все моя неспособность брать на себя ответственность. Из-за этого иногда веду себя как настоящий козел.

Скользнув большим пальцем по костяшкам на ладони Германна, Ньютон опускает взгляд, с несколько мгновений глядя на их руки, и в очередной раз отмечает, насколько же они непохожи – тонкие длинные пальцы Германна и его – несуразные, все в каких-то царапинах и пятнах (сейчас, спустя три месяца, Гайзлер начинает подозревать, что это след от кайдзю блю на его безымянном пальце вряд ли уже сойдет).

– Я сказал это не всерьез, правда, – подняв взгляд на Готтлиба, добавляет Ньютон, чуть сжимая его пальцы. – Я вообще особо не соображал в тот момент, потому что мне было страшно до усрачки – но в итоге я даже относительно легко отделался. Если так можно сказать, – добавляет он с невеселой усмешкой, а затем, спустя несколько секунд, произносит чуть тише: – Германн, прости меня. Я такой идиот.

+1

5

- С этим я даже спорить не буду, - нарочито сурово отзывается математик, меж тем переворачивая ладонь вверх и сжимая пальцы биолога в ответ.

"Но мой идиот".
По крайней мере, ему хочется так думать. От слов Ньютона легче, хоть тяжесть на душе и не отступает до конца, но, возможно, с частью этого груза - взаимного чувства вины - им придётся жить ещё очень долго, ежедневно искупая его друг перед другом и перед другими людьми.

- У нас есть неоспоримое преимущество перед кайдзю, - вдруг резко меняет он тему разговора. С этим постоянным взаимным считыванием эмоций и состояний их словесный диалог превратился в кашу: если кто-то вдруг будет слушать со стороны, ему будет временами крайне сложно понять хоть какую-то связь между репликами. - Они - биологические, но всё же точно так же запрограммированные под определённые цели роботы. Изначально лишённые личности и воли. Мы с тобой - две самостоятельные высокоразвитые единицы с собственной волей, и чтобы противостоять им, достаточно помнить, кто мы есть, - Германн подцепляет висящую на краю стола трость и встаёт, тяжело опираясь на неё. Обходит чуть выставленное вперёд колено Ньютона, чтобы оказаться ближе и положить свободную руку ему на плечо. - Что бы ты там себе ни думал, я считаю, что твою волю не так-то легко подавить...

- Доктор Готтлиб? - знакомый голос Геркулеса Хансена застаёт их обоих врасплох, и Германн едва не подпрыгивает от неожиданности, с огромным трудом подавив импульс убрать руку и отскочить от коллеги в сторону. Сила привычки. - Я могу поговорить с вами?

- Да, разумеется, - он всё же опускает лежащую на плече Ньютона руку, но медленно и с достоинством, а потом поворачивается к новому маршалу всем корпусом, обозначая таким образом своё внимание.

- Наедине, - коротко и многозначительно бросает Хансен, даже не глядя на Гайзлера, а затем сразу разворачивается и выходит обратно в коридор.

Германн открывает было рот, чтобы сообщить его спине что-то на тему "между нами всё равно нет секретов", но вспоминает, что перманентно активное общее пространство они держат в тайне, и просто закрывает рот, чуть виновато глядя на Ньютона. Постарайся считывать всё не слишком интенсивно, чтобы у меня снова не разболелась голова. Просить о приватности бессмысленно - это же Ньютон Гайзлер, - да и нужно ли?

- И помни, - бросает он напоследок, хромая вслед за маршалом, - их всего лишь несколько миллионов. Нас - целых двое. И один раз мы уже надрали им зад.



- Мне доложили о вашем состоянии и ваших требованиях, доктор, - без дополнительных прелюдий начинает Геркулес. - Хочу заметить, что я не разделяю часть последних, но вынужден положиться на ваше профессиональное мнение. К тому же мне нужная ваша помощь.

- Я.. могу поинтересоваться, в чём? - неуверенно спрашивает Германн, решая от греха подальше проигнорировать первую часть реплики. Поначалу он гадает, не стоит ли ему выразить соболезнования по поводу гибели Чарльза, но почти сразу отметает эту мысль. Он сам ещё всё это не переварил, да и момент кажется слишком уж неподходящим.

- Будущее, доктор Готтлиб, - Хансен выглядит плохо и дело не только во всё ещё болтающейся в локтевом бандаже руке. - Будущее неожиданно наступило, и нам придётся иметь с ним дело. ТОК вместе с программой "Егерь" были списаны и отправлены на полку, но теперь взгляды всего мира обращены на нас снова. Чиновникам придётся с этим считаться. Теперь они не могут просто взять и выкинуть на помойку то, что обеспечило спасение человечества, но это не значит, что из нас не вытрясут всю душу.

Германн только хмурится в ответ, сдерживая вдруг откуда-то взявшееся нетерпение и желание спросить, а какое всё это отношение имеет к нему.

- ООН собирает комиссию, которая рассмотрит нашу деятельность в прошедшие дни, - словно уловив его мысль (в виду последних событий это уже не кажется чрезмерной метафорой), всё же переходит ближе к делу Хансен. - Мы спасли мир, но у нас не осталось ни одного Егеря, и мы потеряли почти всех рейнджеров. Третий день Разлом остаётся закрыт, но нет никакой гарантии, что он не откроется снова в любой момент.

- Маршал. Я вас уверяю... - всё-таки не выдерживает Германн, пытаясь намекнуть, что если не сам по себе провал, то как минимум взрыв ядерного реактора Бродяги отбросит Предвестников с их планами назад. Как минимум, на какое-то время.

- Я знаю, что вы хотите сказать, доктор, - его собеседник предостерегающе поднимает руку, пропуская внезапную инсубординацию мимо ушей. - Мы уже обсуждали это с мистером Чои, но это может быть временно, и гарантий всё равно никаких нет. - Он замолкает и ждёт, пока Германн медленно, очень медленно и неуверенно (потому что он сам не понимает пока, как именно относится к этому) кивнёт. - Мне нужны ваши отчёты - ваши и Гайзлера - всё, что вы знаете, все ваши цифры, все ваши прогнозы, все его инсинуации на тему клонов так, будто вы не дрифтовали с инопланетными мозгами. И отдельно, неофициально, всё, что вы знаете о них.

- Сэр... - Готтлиб бездумно перебрасывает вес тела на обе ноги и несколько секунд пытается сообразить, что бы ответить, но в итоге просто снова тяжело опирается на трость.

- И я хочу, чтобы вы присутствовали на заседании комиссии, - видимо, в этот момент на лице математика отражается неподдельный ужас, потому что Хансен протягивает руку и легонько касается его локтя, понижая голос на пару тонов. - Мы оба с вами знаем, доктор, как мне досталось звание маршала. И оба знаем, что я для этой позиции совершенно не гожусь. Я - рейнджер и моё место в копите Егеря, а не в Командном центре в парадной форме, - он замолкает и убирает руку, глядя куда-то в даль коридора. - Возможно, меня заменят кем-то другим, но пока Корпус - моя ответственность. А там будет ваш отец.

- Господи, - это вырывается само собой гораздо раньше, чем Германн оказывается в состоянии полностью осознать масштаб сказанного.

- Доктор Готтлиб, мне нужно ваше присутствие, - повторяет Геркулес, так и не глядя на него. - Всей программе нужно ваше присутствие: она давно стала вашим детищем куда больше, чем его. Вес вашего слова больше, чем десятки озвученных мной причин, тем более теперь, когда она более чем доказала свою основательность.

Он молчит, глядя на маршала совершенно пустым взглядом, пока в голове ворочаются мысли разной степени кощунственности и, пожалуй, глупости. Готтлиб против Готтлиба. Германн, средний сын, против Ларса, главы семейства, подавлявшего волю всех своих детей с момента их рождения. Да, Хансен - далеко не Пентекост, и в таком контексте у Германна, пожалуй, куда больше шансов. Прошлый раз у него даже не было права слова, теперь он - полноценный противник. Отчего же тогда такая слабость в обеих ногах? Отчего дрифтовать с инопланетным роем легче, чем противостоять собственному отцу?

- И я хочу, чтобы вы полностью понимали, что происходит, - маршал наконец снова смотрит на учёного, но теперь в его взгляде больше стали пополам с чем-то незнакомым. Это не привычная суровость и не такое знакомое нетерпение, не требовательность, это.. скорее предупреждение. - Пока вы отлёживались в медицинском, я провёл три брифинга с офицерами Командного. Теми, что в курсе вашего безрассудного поступка. Это самые верные Пентекосту люди, и они таковыми остаются и уважают его решения до конца, поэтому ваша тайна в безопасности, но я не могу сказать того же о докторе Гайзлере.

- Что, простите? - когда Геркулес только заговорил о безрассудном поступке, Готтлиб напрягся, потенциально ожидая чего угодно, но подобное развитие ситуации в голову ему отчего-то не приходило.

- Некоторые из тех, кто в курсе, находятся под ложным впечатлением, что именно его выходка спровоцировала Двойное Явление, - так медленно и хмуро проговаривает маршал, что Германн невольно задаётся вопросом относительно его собственного мнения. - И тем самым потерю близнецов Вей, Тайфуна и Альфы, почти потерю Кайдановских. Я бы сказал, что ему лучше не попадаться на глаза техникам Тайфуна, но я уверен, что слухи не расползлись так далеко.

Пока он говорит, Готтлиб снова ощущает знакомую тошноту, подступающую к горлу и в комплект к ней лёгкое головокружение. Как вообще такое может быть? Насколько...

- Сэр, - он буквально вынужден выдавливать из себя слова, чтобы не оказаться затянутым в пучину безрадостных мыслей. - При всём уважении. Двойное Явление произошло бы в любом случае, вне зависимости от действий доктора Гайзлера.

- Я читал ваш рапорт, доктор. По вашим собственным словам, у нас было ещё несколько суток пока Разлом стабилизируется. И в обычное время даже два кайдзю вряд ли бы были большой проблемой для трёх Егерей. Но они были подготовлены. Как будто они знали.

Тишина повисает неожиданно: Геркулес явно сказал всё, что имел в виду, Германн же ещё не нашёлся, что ответить. Он прикрывает рот рукой и сканирует свою память на предмет воспоминаний о том брифинге, как обычно, переросшем в спор с Ньютоном и адекватностью. Что именно он им сказал? Как именно потом сформулировал окончательные выводы? Отачи знала, где его искать. Отачи пришла за Ньютоном. Он вдруг понимает, что молчит не потому что слова кончились, а потому что он теряет ощущение себя в пространстве.

- Возможно.. - продолжает меж тем Хансен, и его голос слегка дрожит. - Что, если он их спровоцировал? Что, если бы не его блажь, мы бы спокойно добрались до Разлома и могли выполнить задание? Что, если..

- Сэр..

- Что ещё они могли через него узнать, Готтлиб?! - он повышает голос и даже делает шаг вперёд, почти напирая на Германна и заставляя того отшатнуться к стене. - Понимаете теперь, что если я так реагирую - а я пытаюсь быть понимающим, потому что.. Я знаю, что вы хотите сказать. Что без полученной им информации мы бы просто подорвали сами себя, и прощай надежда. Слишком много вероятностей, вам не кажется? Но даже если я сомневаюсь и задаюсь вопросами, представьте себе людей из ООН.

- Что вы предлагаете? - спрашивает Германн с закрытыми глазами. Его голос звучит слабо и неуверенно из-за смеси шока и страха, взбирающегося по нему откуда-то из глубин на самый верх и парализующего его голосовые связки.

- Я могу защитить вашего Гайзлера, пока он принадлежит ТОК, - спокойнее продолжает маршал. - Вы можете защитить Гайзлера, пока он держит язык за зубами и ведёт себя соответствующе.

- Вы сказали "неофициально", - Германн вдруг вспоминает предшествующую этот кошмар часть диалога. - Хотите, чтобы мы объяснили закрытие Разлома без упоминания дрифта? И отстояли честь Корпуса? Как вы это себе представляете?

- Он объяснил, мы с вами отстояли, - поправляет Геркулес, выпрямляя спину и возвращая себе часть прежней грации. - Вы же учёные, придумайте что-нибудь. У вас нет другого выбора, доктор Готтлиб, если вы хотите сохранить вашего Гайзлера в целости. Все его выходки, может быть, и могут показаться простительными на фоне достигнутого результата, но теперь настали мирные времена. В их период частенько некогда военных героев отдают под трибунал.

- Вы шантажируете меня благополучием доктора Гайзлера? - растерянно переспрашивает математик, пытаясь себе представить, А Что Же В Такой Ситуации Сделал Бы Пентекост.

- Я хочу, чтобы у вас не было ложного представления о том дерьме, в котором мы с вами оказались, несмотря на то, что спасли мир, - просто отзывается Хансен, пока взгляд Германна медленно опускается в пол и замирает на его ботинках. - Чтобы вы осознавали, что у ваших действий есть последствия. И они имеют глобальный масштаб. И что я на вашей стороне. Вы - лучшие учёные планеты с доступом к знанию о других мирах и мои научные офицеры, и я хочу, чтобы так и оставалось. Это ясно?

- Да, сэр.. - кивая, Германн смотрит ему прямо в глаза, но сил отдать честь в нём внезапно не осталось, да и желания, того самого, всегда горящего в нём огнём, нет даже близко.

Геркулес смотрит на него ещё мгновение, будто ожидая этого, будто решая для самого себя, значит ли эта перемена что-то особенное (что он совершенно точно не Стакер Пентекост, например?), затем всё же тоже кивает и покидает учёного, маршируя по коридору навстречу не менее сложным и деликатным делам.

Германн чувствует себя сбитым с толку. Потерянным. Напуганным. Неуверенным. Они герои человечества или враги? Они оружие людей против Антивселенной или наоборот? Что действительно думает об этом Хансен? Каков его план? Голова снова начинает кружиться, и ноги почти подкашиваются, и чтобы не упасть, Готтлиб вынужден схватиться за стену.

Ньютон!

+1

6

Твой идиот, а чей же еще.

Ладонь Германна на его плече ощущается приятной теплой тяжестью, а его слова действительно укрепляют надежду на то, что вместе они с легкостью могут на раз-два разделаться с кем угодно. А разве может вообще быть иначе?

Помнить, кто мы есть. Это ведь так просто, не так ли?

Когда в их пространство вдруг врывается кто-то третий, Ньютон едва ли сам не подскакивает – но он искренне горд за Германна, который в этот момент почти не дергается и, что самое главное, не отдергивает руку.
Гайзлер вздергивает брови, обращая, наконец, взгляд на внезапно нагрянувшего Хансена, а затем тут же хмурится.
Потому что ему вдруг чертовски не нравится это «наедине».

Когда Германн бросает в его сторону взгляд, Ньютон смотрит на него с тревогой в глазах, но после тихо фыркает себе под нос. Какая приватность, чувак, я понятия не имею, как вырубить эту штуку! Даже если бы очень сильно хотел.

Всего лишь несколько миллионов, говоришь? Вау, чувак, просто супер, ты мастер успокоить, – чуть насмешливо отзывается Ньютон вполголоса, улыбаясь в спину Германну. – Конечно, такая ерунда!

Надрали им зад? Кажется, я на тебя плохо влияю. Хотя нет – хорошо влияю.

А потом он понимает, чем же ему так не понравилось это «наедине».
Гайзлер замирает посреди лаборатории, не в силах контролировать интенсивность считывания – да и как вообще ее можно контролировать в тот момент, когда происходит такое?!
Ньютон чувствует, как сердце начинает биться где-то в горле, а ладони неприятно потеют. Он боится лишний раз пошевелиться или вздохнуть – а, может, Гайзлер просто сейчас не в состоянии ни на то, ни на другое.

Это все настолько дико, что хочется кричать.
Это все настолько похоже на то, что он сам себе представлял в своих самых нерадужных перспективах, что ему вдруг становится страшно до тошноты.
Он не знает, чья это паника – его или Германна. Да и какая сейчас разница?

Что, если он их спровоцировал?
Что еще они могли через него узнать?!
Что, если бы не его безрассудство…


Он думал об этом.
В тот момент, когда Отачи вот-вот должна была разгромить убежище, Ньютон подумал о том, что, быть может, ему действительно стоило сдаться ей. И, возможно, тогда бы было намного меньше жертв, намного меньше смертей.
Если я вам так нужен – пожалуйста, вот он я! Только не трогайте больше никого.
Гайзлер видел панику в глазах людей, слышал их крики и плач и понимал, что отчасти это все из-за него. Потому что Отачи пришла именно за ним – она знала, в каком убежище находился Ньютон, потому что он был с ней связан. Как и связан с остальными сотнями и тысячами тварей по ту сторону тихоокеанского разлома.

Но, несмотря на все это, Гайзлеру ужасно не хотелось умирать.
Возможно, такой исход устроил бы всех. Но, возможно, все пошло бы совершенно иначе – гораздо хуже и трагичнее для всего человечества.
Потому что тогда не было бы их с Германном совместного дрифта с детенышем Отачи, и они бы не узнали то, что в итоге и спасло всех. Помогло спасти всех.
И в тот момент Ньютон не сдался, потому что он знал – ему еще удастся вытянуть из этих тварей информацию. Он знал, что ему во что бы то ни стало нужно вытащить эту информацию – потому что иначе человечеству крышка.

И тогда это казалось единственно правильным решением. Единственным решением.
А сейчас все оказывается с двойным и тройным дном – и осознание этого факта просто взрывает Ньютону мозг.
Забавно, что он даже не успел толком побыть рок-звездой, а его уже практически считают опасным и неблагонадежным.

Гайзлер слышит, как Германн зовет его – слышит и тотчас же подскакивает, срываясь с места и почти выбегая в коридор.
Ньютон не знает, его ли голова так кружится или же это он пропускает через себя ощущения Готтлиба – однако он успевает вовремя, чтобы подхватить Германна, ведя того в сторону лаборатории.

И все это время Ньютон молчит, хоть и внутри его почти раздирает на части от эмоций и чувств; молчит так долго, что ему самому становится страшно.
Он молчит, потому что, черт возьми, не представляет с чего начать.
Он молчит, потому что знает – если он откроет рот, то его будет не остановить. И тогда помоги всем господь.

Ньютон молчит непривычно, непозволительно долго. Молчит все то время, пока, осторожно придерживая Германна, усаживает того в его кресло. Молчит даже в своей голове, хоть и чувствует, как на виски давят сотни мыслей, которые уже вот-вот готовы сорваться с языка…

А потом как-то резко Ньютон вдруг теряет всю свою решимость, опуская плечи и растерянно замирая на полпути к своему столу, сжав ладони в кулаки.
Развернувшись к Германну, он с несколько секунд смотрит на него с нечитаемым выражением на лице, а потом коротко улыбается уголком губ, опуская взгляд куда-то в пол.

– Германн, а ты говорил, что не будет никакого подвала, – фыркнув, тихо произносит Ньютон, потирая ладонью затылок, пытаясь не выдать своим видом, насколько его сейчас трясет и буквально выворачивает наизнанку, но понимает, что скрывать это от Готтлиба совершенно бесполезная затея. Да и притворяться у него никогда не получалось.

Перспектива быть запертым где-то глубоко-глубоко от греха подальше еще никогда не казалась Гайзлеру настолько реальной.

Ему вдруг совершенно не к месту становится интересно – не будь между ним с Германном этой ментальной связи, что бы тот рассказал Ньютону? Передал бы он все детали разговора, как они есть, или же что-то скрыл бы для его же собственного блага?
И сейчас Гайзлер понимает, что, на самом деле, предпочел бы не слышать и половину всего того, что сказал Хансен – потому что теперь ему как-то придется с этим смириться и как-то это все переварить.
Ньютону кажется, что его вот-вот стошнит.

Он чувствует, как его кончики пальцев начинают подрагивать в противном навязчивом треморе – и Ньютон, вернувшись к столу Германна, подхватывает первую попавшуюся ручку, тут же начиная ей щелкать, чтобы хоть немного унять эту дрожь, которая едва ли не начинает прошивать все его тело.

– И вообще, я не понимаю – что нельзя было это все рассказать в моем присутствии? Это же и меня тоже касается, между прочим! Или меня уже заранее списали со счетов? – чувствуя, как начинает закипать, выпаливает Ньютон, взмахнув руками и разворачиваясь на каблуках и из последних сил пытаясь не сорваться на крики. – Или он все еще обижается из-за того, что я назвал его фашистом?
И Гайзлер понимает, что не может сдержать на этих словах короткого смешка, потому что это все чертовски глупо и вообще не к месту – но тот получается каким-то нервным и рваным, на грани с истерикой.

Или Хансен думает, что я как ретранслятор – сразу же перешлю все своим любимым кайдзю? Да, чувак, только и мечтаю об этом!

«Вы же ученые, придумайте что-нибудь!», – передразнивая Хансена, произносит Ньютон, начиная ходить туда-сюда, потому что стоять на одном месте ему уже физически некомфортно. – Черт, чувак, я просто о-бо-жа-ю это. И что это вообще за «ваш Гайзлер», как будто я домашний питомец какой-то…

Он вдруг останавливается, тяжело вздыхая, и, щелкнув ручкой в последний раз, подходит к столу Германна, отбрасывая ее куда-то в сторону. Ему сейчас настолько все равно, что он просто садится на пол, у кресла Готтлиба, подтягивает к себе колени и откидывается спиной на выдвижные ящики, ручки которых тут же впиваются ему в позвоночник.
Но так даже и лучше.

Ты правда думаешь, что Хансену можно доверять? – хочется спросить Ньютону у Готтлиба, но тотчас же понимает, что другого выбора у них нет. Пусть даже Хансен далеко и не Пентекост, но в данном случае им действительно не на кого больше положиться.
Воистину, решиться на дрифт с кайдзю (оба раза!) было куда легче, чем все то, что происходит сейчас.

– Еще и твой отец… – вполголоса произносит Ньютон, поднимая взгляд на Германна, а затем протягивает руку, чтобы коснуться его ладони, как-то обессилено свисающей с подлокотника, и сжимает его пальцы в своих.
И ему все равно, даже если сейчас кто-нибудь зайдет.

Гайзлер никогда не встречался лично с Готтлибом-старшим, но теперь благодаря дрифту он может иметь довольно красочное и полное представление о нем. Не-свои воспоминания прошивают насквозь, заставляя поежиться – и на мгновение Ньютону кажется, что он вот-вот затеряется в них. Приходится зажмуриться и чуть сильнее сжать пальцы Германна.

– Чувак, что бы ты там о себе ни думал, – тихо начинает Гайзлер, поглаживая ладонь Готтлиба и смотря застывшим взглядом куда-то перед собой, прежде, чем поднять взгляд на Германна. – Ты в миллиард раз круче, чем твой отец. Ты спас этот чертов мир, пока он надеялся удержать кайдзю с помощью стены – серьезно, что ли?! Типа, это вообще-то то, в чем кайдзю профессионалы – ломать чертовы стены! Но ты, – Ньютон замолкает на секунду, глядя на Готтлиба, а затем добавляет с улыбкой: – Ты даже круче, чем рок-звезда. И мы еще всех сделаем… Я надеюсь.

+1

7

Паническая атака.
Это паническая атака, - говорит он себе, пытаясь удержаться на ногах. Узнать состояние удаётся по описанию - сам Готтлиб никогда не страдал подобным раньше, но, судя по всему, всё бывает в первый раз. К тому же в этом нет совершенно ничего удивительного после их чудесного опыта. Однако он не успевает провалиться в кошмар полностью, потому что его вдруг подхватывает пришедший на зов Гайзлер и шквал его собственных, с трудом сдерживаемых чувств.

Они молчат оба: Ньютон - забравшись в метафорическую раковину и обеими руками заткнув себе рот; Германн - пытаясь не захлебнуться потоками его сырых эмоций, максимально стойко пережидая ураган. Он чувствует себя виноватым снова и на это раз во всём сразу - что не защитил Ньютона сейчас в достаточной степени, что позволил маршалу так о нём говорить, что допустил это всё в принципе, что не был рядом с Ньютоном в тот момент, когда это было по-настоящему критично. Никто из них никогда не был рядом. Когда Германн отстаивал свою теорию о множественных явлениях, он увлёкся, потому что напряжение росло, и Гайзлер высмеял его. Тот не верил в него тоже. Оба хороши - оба настолько упрямые ослы, что это чуть не стоило им друг друга, а человечеству существования.
Повезло.

Биолог усаживает его обратно за стол и сразу же уходит, отчего Германн моментально чувствует, как отступившая было паника снова обхватывает его горло своей холодной когтистой лапой, почти лишая возможности дышать. Разве может быть так плохо? Теперь, когда достигнута цель последних десяти лет? Теперь, когда угроза кайдзю отпала (даже если это временно. насколько временно?). Когда бой закончен и кровопролития прекратятся? Как такое может быть? Они все мечтали о жизни после кайдзю, но правда в том, что никто уже не представлял, как это. Целое поколение детей выросло в мире, который дышал страхом, который забыл о том, что такое планировать завтрашний день.

Германн смотрит на свой стол. На блокноты своих вычислений, на стопки рапортов, графиков и жалоб. На внешние жёсткие диски с данными и километры ленты с острыми узорами сейсмограмм. Закрытие Разлома не означает роспуск ТОК, равно как и не знаменует конец кей-науки. Она слишком обширна и затрагивает теперь все сферы человеческой жизни. Она - словно кости Реконера, через которые проросли новые жилые и торговые кварталы, в черепе которого разбили храм. Метафора и суть человеческого выживания. Так и кей-наука останется им в наследство - тысячи километров суши и воды, поражённые кайдзю блю, жертвы отравления среди людей, заражённая и кое-где очевидно мутировавшая флора и фауна. Кости и останки этих тварей, теперь уже редкие, но всё ещё сохранившиеся стараниями профессионалов - даже к ним многие с последних атак всё ещё продолжают поступать.

Он не представляет себе конец, он не видит даже примерного горизонта у открывшегося когда-то перед ними нового непознанного поля. Это кошмар для планеты и подарок для науки, которая в какой-то момент упёрлась в потолок, усиленный обескураживающим комфортом, настолько устраивавшим человечество, что то забросило даже космическую программу. Германн когда-то мечтал стать лётчиком. Потом астронавтом. Потом он не мог оторвать глаз от блестящих панелей Егерей. Но судьба распорядилась иначе, и он был вынужден продолжить мечтать о цифрах и пыли мела на своих пальцах. Ну, и иногда, когда его контроль просачивался сквозь пальцы, - о Ньютоне Гайзлере. Но только во сне. И вероятность потерять его сейчас вселяет в Готтлиба почти священный ужас.

- Не будет. Никакого. Подвала, - единственное, что он произносит в ответ, когда Ньютон всё же оборачивается обратно, а потом просто скрючивается в кресле и пережидает очередную бурю, на этот раз менее метафорическую, выливающуюся вовне. Ньютон более чем в праве.

- Ну... - не сразу отзывается Германн, когда биолог слегка успокаивается, - ты назвал его фашистом минут за пять до того, как его сын взорвался, расчищая Бродяге путь, так что.. Я думаю, да, он всё ещё немного обижен. Помимо всего прочего.

По мнению большинства, которое, как потом оказалось, включало в себя даже маршала, Чарльз был тяжёлым в общении. Он легко выходил из себя, не лез за словом в карман и не чувствовал необходимости в такте или уважении там, где мог выставить напоказ свои истинные мысли и чувства. Кто-то сказал бы, что он был козлом. Кто-то - что виноват во всём Геркулес, несмотря на его нарочитую мягкость в общении с другими рейнджерами. У Германна же за всё время знакомства, начиная ещё с далёкого 2017 года с Чаком не было открытых и ярких конфликтов, не считая малых и совершенно обычных в общении разногласий, когда как Геркулес явно и неприкрыто недолюбливал научный отдел за их с Ньютоном манеру работы. Хотя, казалось бы, должно было бы быть наоборот. Ему будет очень не хватать этого резкого, но прямолинейного и исключительно честного мальчишки, отдавшего за всех их жизнь в двадцать один год.

Математик легонько сжимает пальцы Ньютона в ответ, продолжая размышлять о его словах. Это неправильно. Неправильно говорить, что он круче его отца и - тем более - круче рок-звезды, с учётом того, что он ничегошеньки не сделал, просто стоял рядом с настоящим героем и условно держал его за руку, разделяя нейронную нагрузку, принимая на себя часть потока так, как должен был ещё в первый раз... К чёрту это всё!

Даже если он всё же подвёл Ньютона, прошлое он уже не изменит. Зато может извлечь из него урок и сделать выводы. Он может купаться в своём чувстве вины, в своём страхе, в гнетущих мыслях о своём несовершенстве - как внешнем, так и внутреннем, может даже оттолкнуть Ньютона из отвращения к себе и неспособности поверить в то, что его может ждать что-то хорошее. А может... может просто довериться потоку времени, что неумолимо прибивает их друг к другу вот уже столько лет, несмотря даже на всё их собственное сопротивление, довериться дрифту.

Так что он сползает с кресла, игнорируя агрессивные протесты ноги, и кое-как подгибает её со второго раза, устраиваясь почти напротив Ньютона, хоть ему и приходится несколько раз поморщиться - она не привыкла к таким упражнениям (сколько лет он уже не был на физиотерапии, пять?) и в целом подобному обращению. Из этого положения всё уже самую малость проще - опереться на одну руку и использовать колени Ньютона для дополнительный поддержки, снимая часть напряжения со спины, чтобы податься вперёд, обхватить его шею второй рукой и поцеловать. Медленно, но настойчиво, наконец имея это в виду и намереваясь насладиться процессом, а не урвать парочку случайных касаний. Разумеется, если Ньютон не будет возражать.

Мне жаль, что результат не соответствует твоим ожиданиям. Мир - крайне неблагодарен и отвратительно жесток, особенно по отношению к тебе. Но я рад, что ты решил его спасти.

Отредактировано Hermann Gottlieb (27-05-2019 10:38:27)

+1

8

И некоторое время они так и сидят в тишине, в которой сейчас особенно остро ощущается это прикосновение – ладонь в ладони, переплетение их пальцев.
На самом деле, с тех пор, как между ними установилась эта нейронная связь, абсолютно тихо теперь никогда не бывает – по крайней мере, для Ньютона так точно. Потому что постоянно между ними есть это тихое и едва заметное, но ощущаемое всеми органами чувств ощущение присутствия друг друга. Оно похоже на белый шум на самых низких децибелах, как будто перманентное фоновое шипение – но вместе с этим и невероятно уютное, в которое порой хочется завернуться, как в теплый плед. Германн всегда где-то в подкорке, и его мысли всегда текут размеренным потоком где-то параллельно мыслям Ньютона.
Это одновременно ощущается и как нечто невероятно странное, и как то, чего ему самому действительно не хватало все это время – и Гайзлер просто не знал, что это именно вот то, в чем он так сильно нуждался.

Ньютон вдруг слишком теряется в своих мыслях – однако когда их с Германном тактильный контакт разрывается, Гайзлер ощущает это тотчас же, вздергивая брови и вопросительно глядя на Готтлиба.
А потом Германн вдруг встает со стула – и не просто встает со стула, а опускается на колени рядом с Ньютоном. И Гайзлер даже ничего не может сказать и просто глядит на Готтлиба абсолютно ошалелым взглядом, чуть морщась вместе с ним, когда фантомная боль прошивает и его колено тоже.

А потом Германн целует его.
Германн целует его, и Ньютону кажется, что его сердце вот-вот разорвется ко всем чертям – потому что сейчас оно стучит невероятно громко и быстро.
И первые полторы секунды Гайзлер сидит, широко открыв глаза, а затем, судорожно втянув носом воздух, зажмуривается и подается вперед, прихватывая пальцами лацкан пиджака Германна.

Возражать? Да ты, должно быть, шутишь.

Ньютон отстраняется лишь на полсекунды, чтобы сдвинуть мешающиеся очки на макушку, а затем притягивает Германна обратно, выдыхая ему в губы и целуя в ответ с не меньшим энтузиазмом.

И им все равно – даже если кто-нибудь сейчас зайдет в лабораторию. А если кто-нибудь все-таки посмеет зайти, то Гайзлер точно запустит во вторженца чем-нибудь тяжелым.
И к черту вашу трудовую дисциплину.

Решил спасти?
На самом деле, если так подумать, то Ньютон ничего и не решал вовсе – он просто делал. Делал то, что считал нужным и правильным в тот или иной момент времени, не задумываясь лишний раз и не терзаясь муками морального выбора.
Потому что на это совершенно не было времени.
У него не было альтернативы не_спасти мир – потому что подобный исход даже не рассматривался. В конце концов, Ньютон даже не был уверен в том, что ему вообще удастся добраться до конца в целости и сохранности – потому что ему запросто могло поджарить мозги еще при первом дрифте с кайдзю.
Ну а после все как-то завертелось между собой.

Но сейчас, рефлексируя над всем этим, Гайзлер понимает – несмотря на все то, что происходит теперь, выпади ему второй шанс, он бы все равно сделал все точно так же.
И так же бы спас мир.

Но черта с два у меня бы это получилось без тебя. Так что не смей преуменьшать свою значимость, слышишь меня?

И в какой-то степени Ньютон даже уже привык. Привык к тому, что мир из раза в раз, снова и снова отказывается воспринимать его всерьез – за столько-то лет уже можно было. С самого начала мир дал ему ясно понять, что в его случае ничего не будет просто так, по щелчку пальцев – и придется едва ли не прогрызать себе путь вперед.
И со временем Гайзлер на самом деле привык к тому, что ему чуть ли не на каждом шагу приходится доказывать свою состоятельность, приходится прыгать выше собственной головы и до тошноты маячить у всех перед глазами – и привык к тому, что в конечном итоге этого все равно никогда не будет достаточно.

Это преследует Ньютона Гайзлера с самого детства, проходит насквозь через всю его юность, остается жирным пятном на его научной карьере – и влепляет ему подзатыльник даже теперь. Сейчас так и вовсе это все кажется каким-то эпичным апогеем всего того, что с ним когда-либо случалось.
Быть может, его усилий никогда не будет достаточно в принципе, и совершенно не важно, что это – шесть докторских или же спасение этого гребанного прекрасного мира.

Но, по крайней мере, у него есть человек, для которого он безоговорочно может быть той самой пресловутой рок-звездой.
А большего ему и не нужно.

Они отстраняются друг от друга в тот момент, когда уже кислорода катастрофически не хватает – и Ньютон, сделав судорожный вдох, прижимается своим лбом ко лбу Германна, прикрывая глаза.
И с несколько секунд он просто вслушивается в эту мерно гулящую тишину мыслепотока в их с Готтлибом головах, которая сейчас напоминает мерный плеск волн о берег.

– Оу, черт, чувак, твоя нога… Вставай! – уже сам чувствуя тянущую боль в колене, запоздало спохватывается Гайзлер, поднимаясь сам и помогая встать Германну.
А после Ньютон обнимает его, утыкаясь носом в плечо, все еще не в силах разорвать окончательно этот тактильный контакт. Ему хочется сказать так много, но в этот момент Гайзлер вдруг оказывается не в силах облечь все это в более или менее адекватные слова.
И потому он произносит в резонирующую тишину их с Германном дрифта тихое –

спасибо.

И надеется, что этого будет достаточно, чтобы описать хотя бы часть того, что он чувствует.

– Так, значит, нам надо сочинить Хансену отчеты, да? – уже вслух чуть глухо бормочет Ньютон, все так же не отлипая от Германна, а затем добавляет с нарочито трагичным вздохом: – И неужели для этого я получал свои шесть докторских, чтобы сейчас выдумывать липовые данные, как какой-нибудь первокурсник-прогульщик, пишущий свой первый реферат?

0

9

Публичное выражение чувств.

Пу6личн0е.
Выр4ж3ни3.
Чув5т8.

Насколько сильно вторжение доктора Ньютона Гайзлера перелопатило его сознание, что изменения настолько очевидны? Лёгкость, с которой он касается других людей, выбор слов, инсубординация, манеры. То, что Германн сделал сейчас, то, что он делает сейчас - нарушение как минимум двух его основных правил, непрофессионализм, беспечность, импульсивность... Но с чего это пошло? Откуда изначально взялся запрет на выражение чувств при других людях? В публичных - рабочих, не приватных - местах.

Говорят, все проблемы родом из детства. Ну, может быть, далеко не все, но зажатость и чопорность Германна явно своим истоком имеют его. Ларс, Ларс Готтлиб никогда не приветствовал эту порочную сторону человеческой натуры - чувства, особенно неконтролируемые, особенно направленные на него. Ларс считал, что его детей не должно быть слышно, их должно быть только видно, и то, когда и как он этого захочет. Правило о невыражении чувств родилось где-то там, в глубине истории их семьи, возможно, ещё при его знакомстве с матерью Германна, возможно, после рождения Дитриха. Он точно знает, что Карла уже знала все правила игры и тихонько нашёптывала Германну на ухо, как нужно себя вести, чтобы не доставлять отцу неприятности, и как можно себя вести, когда он их не видит. Но даже в такие моменты ему казалось, что отец знает, что он обязательно поймёт всё, когда увидит Германна в следующий раз. Чувство вины и страх смешивались в нём в ядрёную смесь отвращения и ненависти к себе, к чувствам, к их проявлению, к людям, которые себе это позволяли.

Со временем его тело почти превратилось в неприкосновенную территорию для всех, кроме самого ближайшего круга - его братьев и сестры - и чтобы держать людей как можно дальше от малейшего желания выразить в его присутствии чувства, Германн отгородился от них Правилами. Целым набором. Жёстких, и конкретных, неприкосновенных, как он сам. Ровно до того момента, как в его лабораторию вошёл Ньютон Гайзлер.

Мерный плеск волн о берег.
Да, наверное, это самое близкое ощущение, хоть в последнюю декаду большие водоёмы и перестали ассоциироваться у людей со спокойствием и безмятежностью. Океаны и моря и в мирное время славились своим грозным, переменчивым нравом, а уж после того, как из одного из них вышел кайдзю... Для многих и многих волны и океаническая гладь стали синонимом скрытой угрозы, источником тревоги и предвестником смерти. Все эти десять лет большая часть людей стремилась уехать как можно дальше от берегов, перебираясь в глубь материков и покидая острова, Германн же до сих пор не знает, что именно чувствует сейчас по отношению к океану. Но эта метафора, что использует против воли Ньютон, скорее своего рода воспоминание, она откуда-то из времён до.

Нога и правда ноет всё больше и больше с каждой минутой - вечером его ждёт кромешный ад или три таблетки обезболивающего (он ещё не решил), так что он не слишком сопротивляется неожиданному порыву биолога поднять их с пола. Впрочем, Ньютону то ли не хватает практики, то ли это его природное отсутствие деликатности, но вздёргивает он Германна с пола слишком резко. Да уж, от подобных трюков либо придётся оказаться, либо им нужно будет долго практиковаться, прежде чем... Прежде чем Ньютон сможет адаптироваться к его хромоте в новом аспекте. Надо же, он уже так легко забегает вперёд.

Объятия успокаивают, и Германн даже не успевает заметить, как его руки автоматически оплетают Ньютона в ответ. Это так естественно, и его миниатюрное тело так идеально прилегает к телу Германна, что может показаться, что так и было задумано изначально. И обнимись они хотя бы единожды так крепко, всё стало бы понятно давным-давно. Одна из рук Готтлиба скользит вверх и забирается Ньютону в волосы, поглаживает их и перебирает пряди так привычно, словно бы он делал это всегда.

- Каждый ли первокурсник-прогульщик, пишущий свой первый реферат, в состоянии обмануть комиссию ООН во главе с Ларсом Готтлибом? - вопросом на вопрос отзывается Германн, глядя куда-то перед собой. У него почему-то нет сомнений в том, что, если тот входит в состав, то как минимум на руководящей позиции или как можно к ней ближе. - Не хочу, но вынужден напомнить тебе, что маршал совершенно очевидно боится моего отца. Я имею в виду... он несколько лет сражался с кайдзю, чёрт, он со сломанной рукой вышел из кабины Эврики и пальнул из ракетницы Громиле прямо в морду, и он боится моего отца, Ньютон. Вероятно, - замолкнув на секунду, он пожимает плечами, словно рассуждая с самим собой, - причина в том, что спектр того, что монстр может сделать с человеком весьма ограничен, когда как у Ларса куда больше возможностей и богатое воображение. К счастью, у меня есть пара идей.

На мгновение он сжимает Ньютона крепче, целует его в растрёпанную макушку и отпускает, чтобы подцепить висящую на подлокотнике кресла трость и пересечь лабораторную черту, подходя к холодильникам с биологическими образцами.

- По сути нам с тобой не надо ничего выдумывать, - задумчиво говорит Германн, останавливаясь напротив нужных ему секций. - Нам всего лишь надо собрать уже имеющиеся у нас кусочки паззла так, чтобы никто не понял, что не хватает одного, всё объясняющего. Мой рапорт, моя прогнозирующая модель пойдут им в том же самом виде, что я писал для маршала Пентекоста, можно даже взять тот экземпляр. Твоя часть - генетика. Как ты говорил? - Он подходит чуть ближе и почти стучит пальцем по стеклу, отделяющему его от кусков инопланетной ткани. - Образец из Манилы, собранный в 2019-м, и свежая ткань Мутавора. Твой отчёт по единой для обоих ДНК, твоя теория о том, что они клоны... Мы ведь и раньше знали, что Разлом ничто не берёт. Ни дроны, ни исследовательские зонды, ни батискафы, ни ракеты и ни подводные мины - он не принимал ничего, отбрасывая всё назад, - Германн разворачивается на каблуках, предусмотрительно приподняв больную ногу, и упирает трость в пол перед собой, чтобы опереться на неё обеими руками. - Развей эту теорию. Дикая догадка - что, если кайдзю это результаты технологического процесса генной инженерии? Что, если их используют, что если что-то гонит их сюда? И тогда почему Разлому не быть таким же искусственным? Если он отвергает всё наше, быть может, он спроектирован чисто для них? Теперь, - Германн расцепляет руки и делает шаг в сторону своих досок. - Вспомни то своеобразное "совещание", когда.. Когда ты упомянул дрифт, но представь себе, что этого не было. Что ты предположил, что Разлом может быть закодирован под генетический код кайдзю. Строго говоря, мы знаем о его природе достаточно, чтобы спекулировать, знаем - примерно, - какую он имеет структуру, что он нестабилен, закрывается и открывается, работает только на выпуск, потому что из него выходят кайдзю, но в него не утекает наш океан.

Он вдруг останавливается, издав короткий смешок, и замирает. Гигантский слив на дне океана. Потоки воды, обрушивающиеся на голову кого-то там - Предвестников - с той стороны или просто смывающие их в сторону. Почему они не подумали о генетическом кодировании раньше? Почему это никому не пришло в голову, в этом ведь столько смысла... Он чувствует себя глупцом, но по крайне мере есть шанс, что комиссию убедить будет чуточку легче.

- Ты высказал эту дикую догадку, - продолжает Германн чуть более глухо, и отстранённо, словно возвращаясь в тот вечер и вновь проигрывая события перед своим мысленным взором. Только те теперь двоятся в его сознании, отображаясь с двух разных точек зрения (и часть Германна хочет врезать самому себе за упрямую чёрствость по отношению к своему напарнику и желание выслужиться перед Пентекостом), а теперь ещё и перекрываясь третьей, прямо сейчас выдумываемой им версией. - Я сказал, что это чушь собачья, потому что так мы взаимодействуем, но, когда маршал потребовал научного мнения, я сказал, что теоретически... - он замолкает и поднимает глаза на Гайзлера. - Это будет твоя идея, но моя ответственность, потому что решение маршал Пентекост примет, основываясь на моих выводах и подгоняемый моей моделью - у нас не будет выбора. Мы так и так проиграем, почему бы не рискнуть? - Теперь Германн смотрит только на свою доску, размышляя о том, не стоит ли переписать все новые уравнения в какой-нибудь супер личный блокнот и не стереть их сейчас, не дублируя ни на одном дополнительном источнике (что, если комиссия захочет осмотреть их лабораторию? что если отец увидит и поймёт?) - Это может сработать. Никакого дрифта, только удача, отчаяние и безрассудство. Почти безумие. Но выступление перед комиссией будет как защита всех твоих докторских за один раз. Опыт тебе пригодится, а мне Ларс уже ничего не сделает.

+1

10

В какой-то момент Ньютону начинает казаться, что он вот-вот начнет мурчать от удовольствия, потому что пальцы Германна слишком уж приятно перебирают его волосы на затылке. И каким-то образом Гайзлеру все еще удается следить за ходом его мыслей и даже улавливать слова.
Германн прав – комиссия ООН это, на самом деле, нечто гораздо более страшное и пугающее, чем то же Двойное и даже Тройное явление. Страшнее даже дрифта с мозгом кайдзю и маячащей вероятностью поджарить все свои мозги в один миг. И Ньютон уже чувствует, как где-то в солнечном сплетении начинает ворочаться липкое ощущение подступающей паранойи и паники, которое будет со временем только лишь сильнее накаляться и прогрессировать.

Германн говорит, что у него есть план, а затем отпускает Гайзлера, напоследок чмокнув в макушку – и на несколько секунд становится как-то даже немного пусто и неуютно. И потому Ньютон тут же невольно цепляется взглядом за фигуру Готтлиба, внимательно вслушиваясь и стараясь не пропустить ни единого слова.

Какой кошмар, он даже не пытается спорить – что с ним стало?
Но сейчас это было бы совершенно точно неуместно – случай не тот, да и масштабы пугающие, особенно если предположить, что в какой-то момент все может пойти не так.
Черт возьми, с кайдзю действительно все было намного легче.

На первый взгляд все действительно кажется просто – всего лишь убрать одну переменную из этого уравнения, заткнуть пустоты и подогнать факты так, чтобы те легли, как идеально подходящие друг к другу кусочки паззла. Ведь, по сути, они единственные оставшиеся ученые Кей-Науки – значит, им и карты в руки. Они могут играться с фактами и материалами так, как сами того пожелают – чтобы на выходе получить именно то, что им надо. Это ведь даже не обман – ничего нового им придумывать совершенно не нужно.
Всего лишь замолчать одну деталь – и все.

Сюда можно еще приплести паттерны их перемещений при каждом из нападений – чтобы лишний раз подтвердить теорию о том, что все кайдзю связывались между собой определенным образом – через единую сеть.

Это может сработать, – повторяет у себя в голове Гайзлер.
Это совершенно точно сработает, – хочется ему добавить. Но пока что об этом еще слишком рано говорить.

И пусть паника с паранойей никуда не деваются, но после этой воодушевляющей речи Германна Ньютону теперь куда больше верится в удачный исход всего этого мероприятия. А все то время, пока Готтлиб говорит, медленно шагая по лаборатории и даже осмеливаясь в этот раз подойти к хранящимся за стеклом образцам (чего он раньше ни за что бы ни сделал) – Гайзлер понимает, что любуется им, практически физически ощущая эту волну уверенности, что исходит от Германна в этот момент.
И становится вдруг совершенно неважно, что там думает о нем новоиспеченный маршал – потому что их целых двое и у них совершенно точно получится выйти из этого не то, что победителями – настоящими рок-звездами в самом что ни на есть полном смысле этого слова.

Германн вдруг обращает свой взгляд на доску, думая о том, чтобы на всякий пожарный засекретить все данные – и Ньютон едва ли не подскакивает на месте от резкого укола паники где-то под ребра. Ошалело выпучив глаза, он с пару секунд смотрит на Готтлиба с нечитаемым выражением на лице.

Нейромост, – наконец, произносит Ньютон, обращая свой взгляд в сторону того места, где совсем недавно стоял его собственноручно собранный агрегат – но, конечно же, там его уже нет, потому его как минимум перевозили один раз для инициирования нейронного рукопожатия с детенышем Отачи. А куда его дели потом? – Нейромост, который я собрал, Германн! Его нужно снова превратить в мусор, чтобы его не нашли чуваки из ООН, если они действительно соберутся сюда…

И теперь ему отчего-то кажется, что те совершенно точно захотят сюда нагрянуть – а еще лучше и без всякого предупреждения, чтобы максимально застать врасплох. На самом деле, это какой-то кошмар – неужели теперь все окружающие будут казаться ему потенциальными врагами?

Гайзлер подходит к своему столу – а, точнее, подрывается к нему так, словно комиссия из ООН уже стоит на пороге их лаборатории – и начинает рыться в бумажках, находя те, на которых он несколько дней назад схематично зарисовывал будущее устройство самодельного нейромоста. Это тоже стоит куда-нибудь спрятать – и как можно лучше.
Ну и как в таком случае не стать законченным параноиком?!

С несколько мгновений Ньютон рассматривает схемы, попутно судорожно думая о том, что еще стоит запрятать как можно более надежно, а затем откладывает бумажки в сторону, разворачиваясь обратно к Германну, и присаживается на край стола, как-то устало опуская плечи.

– Я чересчур паникую, да? – нахмурившись, тихо произносит Гайзлер, на мгновение опуская взгляд куда-то себе под ноги. Я просто не могу иначе, прости.
Его шесть докторских и правда даже не стояли рядом – в свое время от них не зависела его карьера, да что там – репутация всего ТОК. Как там сказал Хансен? У ваших действий есть последствия, и они носят глобальный масштаб.

– Нам надо будет все это прорепетировать, а лучше несколько раз, – фыркнув, добавляет Ньютон, улыбнувшись уголком губ. – Будет жутко стремно, если я случайно все испорчу… Мы же вместе отправимся на съедение комиссии?

+1

11

- Я не уверен, как сюда можно отнести паттерны их перемещений, - хмурится было Германн, - но мысль интересная.. Что?

Ньютон вспоминает про самодельный нейромост, и на его лице снова отображается та паника, которую Готтлиб так старательно пытался согнать последние несколько минут. Он вздыхает от досады, параллельно пытаясь вспомнить все подробности перемещения этой чёртовой машины в пространстве. Они вытащили её в город, разумеется, они вытащили её в город, как иначе было использовать её в полевых условиях. Потом была сборка и подготовка, потом дрифт, потом гонка за выживание, так что нейромост они банально бросили на месте "преступления", и в лучшем случае он угодил бы к Сборщикам, подотчётным Ганнибалу Чау, в худшем... Впрочем, нет, Чау, вроде бы был съеден, хоть Германн и не уверен до конца в его судьбе, а вокруг творилась такая неразбериха, что им могло повезти. Помнится, он кричал на ухо парням из вертолёта, чтобы они обязательно вернулись и эвакуировали оборудование ТОК, так что есть небольшая надежда.

Пока Ньютон панически роется на своём столе - как он вообще умудряется что-то найти в этом хаосе? - математик шагает к одному из своих чтобы  взять рацию и связаться с Тендо. Если кто-то и знает что-то о текущем местонахождении нейромоста, то это он.

— Я чересчур паникую, да? - и снова плечи Гайзлера опадают, уже второй раз за последние полчаса. Сегодня цикл его настроений особенно нестабилен, и дико скачет от гиперактивности к почти полной апатии и депрессии. Он даже просит прощения, и это нравится Готтлибу меньше всего - слишком несвойственно для Ньютона, слишком странно звучит в его устах. Он не то чтобы против (пусть даже сейчас у того и нет причин извиняться), просто привычный характер их взаимодействия слегка нарушен (в том числе объятиями и поцелуями, и здесь он снова совсем не против), обычные паттерны их собственного поведения и даже их личностей отсутствуют, и это немного пугает. А сейчас, когда мир - спасённый их совместными с рейнджерами усилиями мир - трещит по швам и расходится в стороны, просвечивая ночными кошмарами, сейчас им бы очень пригодилось что-то привычное, что-то твёрдое и устойчивое, за что можно было зацепиться и заземлить свою идущую кругом голову. Но, видимо, цепляться им придётся исключительно друг за друга.

Германн замирает, уже нажав на кнопку включения связи, так что в лабораторию на мгновение проникает статика радиосигнала, с секунду хмуро, почти неодобрительно смотрит на Ньютона, а потом со вздохом отпускает её и качает головой.

- Не чересчур, - тихонько говорит он, как-то странно глядя на рацию и думая о чём-то совершенно другом. - К тому же очень правильное решение избавиться и от самого нейромоста, и от всего, что ты успел по нему и для него нагенерировать. Или совсем, или как минимум перенести в твой барак - к личным вещам у них не должно быть доступа, пока речь не идёт об официальном расследовании или аресте... - Германн замолкает, понимая, что сказал лишнего, но, судя по всему, его разум без его собственного ведома начинает просчитывать все вероятности, в том числе самые худшие. Или это ещё не самые? Он снова вздыхает, убирая пока рацию в карман пиджака, и подходит было к биологу, чтобы снова положить тому руку на плечо, но вдруг осекается, практически с силой сдерживая ладонь. - Да, я думаю, нам разрешат выступать вместе. Ньютон, ты уверен, что всё в порядке? Вряд ли ты всё это себе воображал, когда думал о дрифте с кайдзю. Тебя так разрывало от воодушевления и впечатлений, что ты даже рассказал этому Чау, а теперь вынужден всё умалчивать и скрывать, хоть это и потенциальный источник новых открытий.

И проблем, - автоматически додумывает его мозг до того, как Германн успевает его остановить. Но это не важно. Даже если он так думает - а он вообще много чего думает о Ньютоне и его привычках, в том числе не самого лестного - это не отменяет того факта, что сейчас он чувствует себя так, будто отбирает у своего партнёра по лаборатории что-то, на что права у него нет, и делает это единолично. За пять почти пять проведённых бок о бок лет они почти ни дня не работали вместе. Рядом, спина к спине иногда, но никогда вместе. Исключение составляют только те самые финальные сутки, те самые несколько часов с момента их совместного дрифта.

Он позволяет себе на несколько секунд задуматься об этом - на что они могли бы быть способны, объедини они однажды свои усилия по-настоящему, как партнёры, которыми сделал их Пентекост, а не обиженные дети, что разбрелись в разные углы комнаты, прижимая исключительно собственные игрушки крепко к груди. Энтузиазм Ньютона, его смелый и прогрессивный взгляд на вещи, нестандартный подход к научным методам и постоянный поиск новых в купе с его, Германна упорством, концентрацией, способностью выявлять закономерности даже там, где на первый взгляд их не может быть, его глубинные знаниями о космосе и физике времени-пространства... В неправильных руках, под слегка искажённым руководством (плюс, если бы Германн был чуть более безумен и чуть менее скован какой-то неизвестно откуда взявшейся внутренней моралью) они и до всего этого были одними из самых опасных людей на планете. Ньютон - потому что его не остановить, пока он не разберёт предмет своего текущего исследования до последней клетки, чтобы понять, как тот работает, Германн - потому что знает, как сделать это быстрее и эффективнее, а ещё - куда применить полученную в процессе информацию. Теперь же они - что-то в разы более невообразимое и смертоносное.

Два человека и инопланетный рой.
Два сердца и встрявший между ними многовековой коллективный разум.

+1

12

Германн вдруг смотрит на него этим взглядом, и Ньютон запоздало понимает, что и сам глядит на него в ответ настороженно и хмуро – это уже что-то на уровне застарелого, въевшегося под кожу рефлекса.
Этот взгляд сложно перепутать с каким-то другим, пусть хоть тот и мелькает всего лишь на несколько секунд. Этот взгляд Германн обычно пускал в ход именно в тот момент, когда они были на пороге какого-нибудь очередного спора, очередной словесной перепалки, от силы и напряженности, кажется, порой ссыпалась меловая крошка с доски Германна и едва слышно дребезжали колбы с биоматериалами. Гайзлеру на секунду думается, что сейчас будет нечто такое же, хотя объективно для этого, вроде как, нету никаких предпосылок. Но разве раньше им нужен был какой-то особый повод, чтобы закатить локальный скандал?

Ньютон даже вздергивает подбородок в каком-то подобии вызова – но взгляд Германна вдруг разом смягчается, а сам его голос звучит тихо и размеренно. И в этот момент Гайзлер тоже как будто бы разом выходит из своего «боевого» режима, глядя на Готтлиба чуть растерянно.
И только упоминание ареста вдруг едва ли снова не выбивает Ньютона из колеи, заставляя чувство паники всколыхнуться где-то под ребрами. Честное слово, это все кажется каким-то сумасшествием.

Еще не самые? Что же может быть хуже? Разве что, у меня вдруг внезапно отрастут щупальца и я начну превращаться в кайдзю, но едва ли это вообще возможно чисто с биологической точки зрения – по крайней мере, на этот момент я бы уже заметил какие-то изменения в организме, поверь мне.

Германн продолжает говорить, и Ньютон в какой-то момент утыкается немигающим взглядом куда-то в район его левой ключицы.
Что он себе воображал, когда думал о дрифте с кайдзю?

Гайзлер надеялся доказать всем, что он на самом деле прав; надеялся докопаться до правды – и, честно говоря, он иногда сам не может определить, что из этого было для него первостепенно важно. Он не особо думал о том, что будет после – потому что мыслить в такой долгосрочной перспективе, когда тебе предстоит такое рискованное мероприятие как дрифт с внеземным разумом, которое может закончиться черт знает, чем (ключевое слово – закончиться), довольно опрометчиво.

Чисто с научной точки зрения это уже было невероятно смелым, хоть и безрассудным решением.
Чисто с человеческой точки зрения – скорее, глупо и необдуманно.
Но Ньютон Гайзлер все же ученый, разве не так?
А Фортуна улыбается смелым.

Он знал, что будет первым, кто решился бы на подобное – самым что ни на есть настоящим первооткрывателем. И именно этот факт невероятно подстегивал, заставляя Ньютона судорожно выискивать на складе со списанным оборудованием детали для будущего самодельного нейромоста. И Гайзлер знал, что, если все получится и он не поджарит себе мозги, то он добудет ту информацию, которая раньше никому не была доступна
Информация, которая поможет выиграть эту войну.

О чем Ньютон не думал – так это о том, что в итоге ему придется все это скрывать.

– Чувак, ты же сам знаешь, что все не в порядке, – вздохнув, отвечает Гайзлер, снимая очки, чтобы потереть переносицу. – Конечно, не настолько не в порядке, чтобы начинать паниковать по-настоящему, но тоже далеко от нормального.
Ньютон делает – во всяком случае, пытается сделать – глубокий вдох и нацепляет обратно очки, поднимая взгляд на Германна и на мгновение поджимая губы.
– И меня все еще ужасно выводит из себя вся эта ситуация. Просто мозг взрывает, на самом деле, – взлохматив волосы, продолжает он, изо всех сил пытаясь не завестись снова. – Мне стремно из-за того, что приходится все скрывать – будто мы с тобой какие-то преступники, честное слово… Будто мы сделали что-то плохое, а не спасли этот чертов мир! И будь я один, то ни за что бы не дал им вот так затыкать мне рот – и плевать вообще, чем бы все обернулось.

Гайзлер делает шаг вперед, подходя ближе к Готтлибу, и с несколько секунд смотрит себе под ноги, успокаиваясь и собираясь с мыслями прежде, чем продолжить.

– Но я не один, чувак, нас двое. И мы с тобой тоже в какой-то степени рой, хоть и маленький, – фыркнув, улыбается Ньютон, глядя на Германна. – И я не беру сейчас в расчет кайдзю, потому что, очевидно, мы куда круче них… И я действительно мог бы сейчас начать кричать на каждом углу о том, что мы поимели мозг чуваков из другой вселенной, но я не хочу быть источником еще больших проблем для нас обоих – потому что я, черт возьми, понимаю, чем это может грозить, – спасибо, блин, Хансену за прямоту. – И я только хочу, чтобы от нас поскорее все отстали. Насколько бы меня все это ни бесило, но я хочу жить с тобой дальше спокойно, не страдая от приступов паранойи – только этого мне еще не хватало! А вместе с тобой мы и ООН поимеем, вот увидишь.

+1

13

На протяжении всей речи биолога Германн испытывает такое количество противоположных эмоций, что в определённый момент теряет способность их интерпретировать и разделять между собой. Всё превращается в один густой поток, обволакивающий его и притупляющий восприятие настолько, что он начинает воспринимать Ньютона частями, кусками вылавливая его реплики.

Тревога, паника, страх, смущение, стыд, раздражение, привязанность, умиление, отвращение. Коктейль настолько дикий, что он не может разобрать, какие из этих чувств его, какие он действительно испытывает по отношению к ситуации и тому, что говорит Ньютон, а какие притягиваются ассоциациями. Он не привык к такому, и ему придётся ещё долго адаптироваться, но под конец он всё-таки совершенно определённо улыбается, глядя на слегка взволнованного и раздосадованного Гайзлера - с его размерами и энергетикой это воистину занимательное зрелище каждый раз. Германн немного любуется, хоть волнение, вызванное подтверждением того, что "всё не в порядке", и не покинуло его до конца, вот и получается, что его собственный мозг далеко не сразу понимает то, что было только что сказано.

А когда он наконец регистрирует это, улыбка замирает у него на лице, а потом медленно-медленно осыпается с него, уступая место неуверенности и чему-то близкому к шоку.

- Ты хочешь жить со мной?.. - слабым, практически едва слышимым голосом повторяет математик, не отдавая себе отчёт в том, что сильнее сжимает рукоять трости. К настоящему моменту он так и не нашёл в себе какого-то определения всем тем прикосновениям и поцелуям между ними: времена странные и новые, эмоции, мысли и воспоминания всё ещё бурлят между ними дрифт-потоками, несмотря на то, что прошло уже несколько дней, мир вокруг ощетинился угрозой, а у них есть только они двое, и это действительно может быть всё, что угодно. Германн почти сразу прочищает горло и чуть ведёт плечами, будто пытаясь избавиться от боли в затёкших мышцах спины. - В каком смысле?

Он не думал об этом.
Не думал последние лет.. пять? Это тот период в жизни, который он перестал отмечать на календаре, с которого всё быстрее и быстрее продолжали отрываться страницы дней. Ничего не менялось. Кроме того, что дела их становились хуже, кайдзю больше, явление их чаще, денег меньше. Новых рейнджеров перестали выпускать в 2020-м, Академия закрылась, Бродяга был списан в утиль, Эврика стала не просто первым и последним Егерем Пятого Поколения, она стала последним всем.

Надежда наконец покинула Германна, оставив в память о себе лишь мрачную решимость. Оставшиеся годы он жил обручённый со своими уравнениями, видя их во сне и наяву, опутываясь ими всё сильнее, отгораживаясь всё дальше и всё острее воспринимая любые нападки на то, что стало для него всем, что было для него единственным. У Германна всю жизнь были только цифры, коды, графики и диаграммы, формулы, узоры, правила.

Была ли жизнь после войны?
Он так давно не думал об этом, что сейчас не уверен, думал ли вообще когда-либо. Всё просто происходило, мир просто падал в бездну, пока Германн трясущимися руками отсчитывал месяцы, недели, дни, часы и минуты до его... Возможно, пару раз он представлял себе, что всё это действительно может закончиться. Что их распустят - может быть, через неделю, может, через месяц, а может, и вовсе на следующий день. Что он соберёт вещи и сядет в вертолёт, потом в самолёт, и в следующий раз выйдет из него в Англии (потому что захочет вернуться в Кембридж, тот ведь ещё функционирует? и потому что что ему делать в Германии, где его уже давно не ждут?). Тихая академическая жизнь. Лекции, исследования, борьба за финансирование, попытки печататься. Или яркая карьера в исследовательском центре, потому что, разумеется, его у ТОК после такого должны с руками оторвать.

Но реальность куда более жестока. Если кто и знает об этом предостаточно, то это Германн Готтлиб. Он знает, что даже если война однажды закончится, за ним не выстроится очередь - большая часть всего того, что он знает и умеет, всё равно засекречена. Большая часть всего, что он умеет, это Кей-Наука и ТОК. Треть его жизни, самая активная и насыщенная, самая полная и самая кошмарная - победы, поражения, надежда, отчаяние, встречи и потери, немного дружбы, много ненависти и злости, и раздражения, и даже капля жалости к себе, но никакой любви.

Не стоит влюбляться в военное время.
Он прочитал это в какой-то книге, но тогда не понял всей мудрости этих слов. Впрочем, украдкой глядя на Гайзлера из угла своей части лаборатории или со своего места за пустым столом в столовой, он мысленно просто отбрасывал половину фразы, и тогда всё вставало на свои места. Не стоит. Не стоит влюбляться, Германн. И то, что эти слова звучали в его голое знакомым осуждающе-менторским голосом Ларса, пожалуй, было только кстати.

Он не думал о будущем, но маршал Хансен сказал, что оно неожиданно наступило, и теперь с ним придётся иметь дело. Придётся его принимать, придётся реагировать. Могло ли быть так, что его будущее стояло сейчас прямо перед ним? Что имел в виду Ньютон? Чего он хотел от того, что ждёт их впереди? Думал ли он тоже о том, чтобы потом продолжить исследования на гражданке? Его тошнило от власти и военных, и диктатуры, и правил, и субординации - грубо говоря, его тошнило от всего Корпуса и их вшивых порядков, которые только ограничивали его горящий гений. Германн предполагал, что он мечтал наконец получить свой истёкший контракт и свалить из Шаттердома первым же попутным вертолётом, возможно, даже бросая позади все свои образцы. Свобода.

Свобода, которая теперь пугает Германна едва ли не сильнее кайдзю, сильнее Ларса, сильнее.. Он просто не знает теперь, что с ней делать, после десяти лет в условиях войны, в условиях постоянной мобилизации - и пусть так не думала единая душа в мире - но постоянно на линии фронта. Если кто-то думал, как Ньютон, что все предсказания и теории давались ему легко, он не знал его. Никто не знал его. Это правда.

Германн сам не замечает, как не дождавшись от Ньютона ответа, почти панически ищет стул - любой стул - и тяжело опускается на первый попавшийся, почти падает, таким образом, чтобы спрятать от биолога лицо. Ньютон всегда говорит импульсивно, далеко не всегда продумывая и правильно подбирая свои слова. Когда Хансен отвёл его в сторону, когда он раскрыл перед ним карты, и когда потом математик излагал Ньютону свою идею относительно линии их поведения, он даже не задумывался о другом варианте. Он по умолчанию считал, что их задача сохранить легитимность Тихоокеанского Оборонительного Корпуса, доказать его необходимость и остаться в нём, продолжая исследования и расширяя сферу. Но что, если Ньютон на самом деле хотел чего-то другого? Что, если он хотел быть свободным от всего этого?

Германн не может быть свободным от Корпуса - он и есть Корпус, его научно-исследовательская часть, персонификация Кей-Науки, потерявшей всех своих остальных адептов. Он не смог бы уйти, даже если бы захотел, он слишком привык ко всему этому - цейтноту, дедлайнам, отсутствию сна и сбитому режиму (он не помнит даже, что такое режим), к еде из столовой, к разбавленному чаю, к тому, что ТОК заботится о них по мере возможности - крыша над головой, одежда, медицина, отсутствие необходимости сводить концы с концами (он сводит другие концы, но потому что все остальные его нужды покрываются другими, потому что он может себе это позволить). Германн не уверен, что сможет жить иначе. Это уже ПТСР?

0


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Sie sind das Essen und wir sind die Jäger [ pacific rim ]