пост недели C. C. Теплый вечер спустился на новую столицу Британнии. Теплый, немного душный, совершенно неподвижный воздух. И практически полная, сонная тишина, изредка нарушаемая голосами, какими-то вялыми и уставшими. Странный, удушливый вечер. Словно большая часть ее неимоверно долгой жизни.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #142vk-time-onlineрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler


Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler

Сообщений 1 страница 30 из 82

1

ИСКУССТВЕННЫЕ МИРЫ : ИСТОРИЯ ВТОРАЯ . КУКЛОВОДЫ
What was it like to see
The face of your own stability
Suddenly look away
Leaving you with the dead and hopeless?

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

http://funkyimg.com/i/2KHix.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiz.gif

http://funkyimg.com/i/2KHja.gif

http://funkyimg.com/i/2KHjB.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiP.png

http://funkyimg.com/i/2KHjC.gif

http://funkyimg.com/i/2KHj9.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiA.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiy.gif

Tool //Jimmy

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

hermann x newton

2030, Земля

АННОТАЦИЯ

это произошло не сразу. ничто не происходит сразу. у мира было время адаптироваться, у мира было время подумать. решить, что он хочет делать с собой перед лицом остановленного апокалипсиса и подаренного шанса на будущее. победа, облегчение, безопасность, свобода действия, желаний и мысли. как быть, когда ты забыл, что такое нормальная жизнь? как быть, когда надежды не оправдываются?
почти треть своего существования они посвятили тому, чтобы спасти мир. они отдали ему всё, что у них было - ум, гениальность, умения, время, жизнь. а потом ещё чуточку больше - свою человечность. в ответ мир плюнул им в лицо.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Hermann Gottlieb (04-10-2018 01:29:58)

+1

2

Hunzed //After

-05.01.2030, Hong Kong Shatterdome-

Иногда Германн всё же ловил себя на том, что останавливается и с несколько долгих минут размышляет о том, как же сильно изменился PPDC за прошедшие пять лет. Пять лет без спешки, пять лет без попыток обогнать судьбу и время, пять лет полноценного признания и финансирования. Пять лет безопасности.

Реконструкция и реновация - не без его непосредственного участия - превратили гонконгский Шаттердом из медленно покрывающегося плесенью унылого и мрачного подземелья едва ли не в наземное подобие комической базы. Они словно перестали бояться и вышли из тени - "Выползли из-под камня", как сказал в одном из выступлений на телевидении маршал Хансен, стоя с невероятно прямой спиной и сверкая нагрудными наградами. И это, наверное, было более чем правдой - со временем эволюционировала и изменилась каждая часть, каждый сектор, каждый закоулок, начиная от массивных грузовых лифтов, заканчивая ангарами для новых, всё ещё частично находящихся в сборке Егерей. Изменилась и их лаборатория. Точнее... его. Вот уже четыре с половиной года доктор Ньютон Гайзлер не работал с PPDC.

Плечи математика двигались в такт мелодии, заполняющей собой всё помещение лаборатории и идеально поглощающейся звукоизолирующими панелями, покрывающими стены и потолок, и это удивительным образом совершенно не мешало его пальцам чёткими и выверенными движениями порхать по голографической клавиатуре. За годы работы с неким биологом он сначала напрочь отвык от тишины (хотя до сих пор отказывался кому-либо в этом признаваться), а затем и практически разучился работать в ней. Вопреки всякой логике, она отвлекала, действовала на нервы, давила на барабанные перепонки и полнилась мириадами иных звуков, уводивших нить его мысли в сторону. Музыка его направляла, концентрировала, придавала размышлению ритм, гармонично принимая в себя и щёлканье клавиш, и шуршание мела, когда Германн чувствовал особо острый приступ ностальгии и работал по старинке. Соответствующее оборудование лаборатории было его условием, одним из очень и очень немногих, и если он и получил в ответ с десяток сочувственных взглядов, он не дал никому это понять.

Дверь в просторное светлое помещение тихонько пискнула, и игравший на самой грани комфорта для неподготовленного слушателя Hunzed резко стих до едва различимых приглушённых децибел. Германн расправил плечи, чуть выпрямляясь из своего полусогнутого положения над столом с голограммой, не отвлекаясь, впрочем, от работы, когда дверь всё же скользнула в сторону впуская одного из его ассистентов. Люминесцентный язык Отачи на его правом запястье, всё это время слегка выглядывавший из-под ткани халата, спрятался обратно под манжету.

- Доктор Готтлиб! - радостно провозгласил вошедший, и математик наконец обратил на него внимание, не разгибаясь полностью, но глядя поверх очков.

- Фабиан, - мягко отозвался он вместо приветствия и одновременного предложения говорить дальше.

- Свежие результаты последних тестов! - молодой человек потряс зажатым в руке планшетом так, будто это бы как минимум какой-то очень значимый приз. - Правда, пока сырые, но, доктор, это успех, я хотел, чтобы вы сразу же увидели!

- Замечательная новость, Фабиан, - Германн на короткое мгновение растянул губы в подобии улыбки, хоть это больше было похоже либо на оскал, либо на издевательство, но о его сложности с социальными интеракциями и эмоциональной связью по всему Шаттердому ходили многочисленные легенды. Фаулер привык. - Как видите, я немного занят новой секцией кода для интеграции фотонного луча. Раз уж это очевидный успех, не могли бы вы.. скажем, оставить всё вон на том столе, и мы займёмся расшифровкой данных после обеда?

Всё ещё почти прыгающий на месте от счастья Фабиан послушно кивнул и трепетно уложил ценнейший с научной точки зрения планшет на рабочий стол Готтлиба, стараясь особо не задерживаться взглядом на разложенных по нему в беспорядке бумагах и в особенности одной вещи, что доминировала над всем этим пространством, кричаще выбиваясь из него. Всё кругом было едва ли не слепяще белым, залитым чуть холодноватым светом многочисленных ламп, стерильным и почти монохромным в своём исполнении - исключения составляли только голо-стол, старинный, но модифицированный голопроектор ещё времён Кей-Войны и вот это. Тёмное, яркое и непривычное - заключённая в тонкую тёмно-синюю рамку небольшая фотография с изображением двух измотанных, слегка окровавленных, но невероятно счастливых учёных.

Фабиан Фаулер никогда лично не знал доктора Гайзлера, лишь читал, слышал, видел по телевизору всё то же, что и практически весь остальной мир. Но он работал в PPDC вообще и в физико-математическом подразделении кей-науки достаточно долго, чтобы быть наслышанным о непростых отношениях текущей главы всего научного отдела Корпуса с его бывшим партнёром по лаборатории. Во всяком случае, достаточно, чтобы не лезть на рожон, не задавать вопросы и делать вид, что означенную фотографию он вообще не заметил. Порой Фаулеру казалось, что вокруг Готтлиба весь остальной Шаттердом ходил едва ли не на цыпочках, особенно по некоторым конкретным дням, избегая его чуть сгорбленной фигуры в развивающемся, подобно плащу какого-то супергероя, чёрном халате. Его считали странным, его считали эксцентричным, его считали потерянным для нормального или - что звучало куда хуже и пугающе - человеческого общества, но избавиться от него не хотели и не могли. За всем этим своеобразным поведением, чудаковатостью и своеобразной эксцентричностью, под всеми этими слоями странной одежды - серьёзно, кто подворачивает манжеты кардигана поверх рукавов халата? - под этой совершенно не идущей ему причёской скрывался не только могучий интеллект, но и в буквальном смысле едва ли не все знания кей-науки и джей-теха, аккумулированные за прошедшие с момента образования науки почти двадцать лет. Когда-то, возможно было сказать, что их было двое, но с того момента как доктор Ньютон Гайзлер вышел из старой, разделённой напополам лаборатории, навсегда вычёркивая себя из истории, Германн Готтлиб остался последним представителем, универсальным и ничем не ограниченным олицетворением кей-науки.

О их дрифте с кайдзю по-прежнему никто не знал. О якобы дрифте друг с другом - весьма ограниченный круг лиц, в который не входили его новые коллеги и ассистенты. Поэтому Фабиан точно так же, как и добрая половина других учёных во всех остальных шаттердомах, мог только лишь гадать, как это у него получалось, сторонясь, страшась и вместе с тем тайно желая работать под началом этого человека. Даже сейчас, просто стоя с ним рядом в одном помещении, он мог ощутить весь напор его невообразимого по силе разума.

- Это ведь оно? - вдруг проговорил он, кивая куда-то за спину Готтлиба, спустя сорок пять секунд благоговейной тищины, разбавляемой лишь продолжающей едва уловимо играть на фоне музыкой.

Германн вопросительно хмыкнул, в очередной раз поднимая взгляд на ассистента, и затем всё же полностью выпрямляясь и смахивая со стола в сторону то, над чем он всё это время трудился.

- Самое первое уравнение вашей предсказывающей модели? - Фаулер ткнул пальцем назад, и математик почти инстинктивно обернулся, мягко улыбаясь, словно собирался поприветствовать старого друга. Предвестники в его голове неодобрительно застрекотали, но Готтлиб почти моментально одёрнул многомиллионный инопланетный хайвмайнд, словно нашкодившего пятилетнего мальчишку.

- Да, - коротко и почти мечтательно отозвался он, глядя на стоящую в дальней части лаборатории его старую, ту самую доску. - Оно, разумеется, ошибочное и неполное, но именно это напоминает мне о необходимости... быть лучше. Внимательнее. Осмотрительнее. Раньше.. - он на мгновение как будто бы запнулся, перехватывая поудобнее свою новую трость, - эту функцию выполнял мой коллега. Теперь - так.

Фаулер молчал, не зная, как реагировать на это внезапное упоминание, Германн же про себя садистски ухмылялся, крутя меж пальцев рукоять из кусочка кости Мутавора. Уже полгода за его спиной в самом центре Шаттердома на огромной трёхстворчатой доске висело расписанное уравнение открытия Разлома - ровно столь же, сколько он ходил, опираясь на подаренную Ньютоном новую трость, в древке которой пряталось тонкое обоюдоострое лезвие - и до сих пор никто... ни одна живая, хоть сколько-нибудь разумная душа, не догадалась. Когда-то там действительно было уравнение прогнозирующей модели, и никто не мог найти те самые озвученные Германном ошибки. Сначала это ставило его в тупик и служило причиной непонятной тоски, затем он смирился - мир был абсолютно безнадёжен.

-11.01.2025, Hong Kong Shatterdome-
— Вы шантажируете меня благополучием доктора Гайзлера? — растерянно переспрашивает математик, отчаянно пытаясь справиться с резко давшей крен реальностью.

— Я хочу, чтобы у вас не было иллюзий о том дерьме, в котором мы с вами оказались, несмотря на то, что спасли мир, — сухо отзывается Хансен, пока взгляд Германна медленно опускается в пол и замирает на его ботинках. — Чтобы вы осознавали, что у ваших действий есть последствия, и они носят глобальный масштаб. Все выходки вашего коллеги, может быть, и могли показаться ему простительными на фоне достигнутого результата, но теперь настали мирные времена. В их период частенько некогда военных героев отдают под трибунал. И это в лучшем случае, - Хансен многозначительно замолкает, и Готтлиб осознаёт, что смотрит на нового маршала с плохо скрываемым ужасом. - Представьте себе, что будет, если кто-то из вышестоящих чинов узнает, что он дрифтовал с инопланетными захватчиками дважды. Вы же учёный, доктор Готтлиб, вы должны себе представлять, что его вряд ли выпустят из лаборатории в ближайшую декаду.

- Вы не можете.. - только и удаётся выговорить Германну.

- Чего не смогу я, смогут другие, - Геркулес пожимает плечами, в его глазах даже не заметно раскаяния, сочувствия или хотя бы печали. - Хотите вы того или нет, вы теперь собственность PPDC. Сотрудничество и продление контракта на добровольной основе в ваших же собственных интересах.

-24.02.2025, CNN-
[indent]"Буквально через считанные минуты после стрельбы в Конференц-центре Пенсильвания, жертвами которой стали по последним данным пятнадцать человек, включая троих детей, в Гонконге, в районе, известном как Костяные Трущобы произошёл взрыв. Разрушенным оказался центральный храм Церкви Зверя, среди погибших на настоящий момент числится практически вся руководящая верхушка культа. Следом за этим взрывом последовали ещё два более мелких - близ штаб-квартира ООН в Нью-Йорке и Женеве. Ответственность за стрельбу и взрывы почти сразу взяла на себя радикальная группировка, назвавшая себя Приветствующими Треспассера, отколовшаяся от основного состава Церкви Зверя в связи с недавним закрытием Разлома.
[indent]Глава Приветствующих, доктор Стивен Янг, некогда физик, входящий в состав научного отдела PPDC, заявил, что их намерения серьёзны и не имеют ничего общего с тем пассивным принятием нового положения вещей, что позорит любого истинного верующего Церкви. От лица всех Приветствующих он требует сказать им истинную правду о закрытии Разлома и выдать скрываемых Корпусом своих бывших коллег - докторов Германна Готтлиба и Ньютона Гайзлера в течение двадцать четырёх часов. В противном случае взрывы будут продолжаться, целями..."

Германн проводил Фаулера с сочувственной улыбкой, прекрасно осознавая иронию - молодой человек, как и все остальные, жалел его, брошенного, скучающего, скорбящего, одинокого, странного. Дверь с лёгким шуршанием закрылась наконец за нарушителем спокойствия, вновь оставляя математика одного, но музыка скользнула вверх лишь на несколько октав, повинуясь его мысленному приказу. Маленький модуль управлением стерео системой был одним из их тестовых экземпляром, первым в своём роде примером сплетённой воедино технологии и биологии, чем-то средним между живым организмом и компьютером. Биокомпьютером, наделённым интеллектом лишь в достаточной степени для регулировки звука и переключения треков. Удачный эксперимент и ещё один маленький сувенир от Ньютона.




Подойдя к своему столу, он берёт в руки планшет с последними данными. Язык Отачи довольно расправляется и вылезает из-под задравшегося рукава халата на полную длину, привычно обвивая его запястье тонким ветвящимся кончиком. По силе и бездонности их невежество можно сравнить лишь с твоим интеллектом. Он улыбается, буквально почувствовав затылком, как Ньютон фыркает в ответ и едва не вибрирует от нетерпения увидеть результаты. Но Фабиан и так уже сказал, что это успех, а значит, им осталось всего ничего, может, ещё каких-то четыре месяца, максимум - полгода. Его код уже готов, уже даже протестирован и, подобно Отачи, он вьётся по его коже, обнимает за плечи, как если бы это был сам Ньютон, набитый его рукой у Германна на плечах с использованием особых чернил. Ньютон сам же и синтезировал их из вещества, добытого его доильной машиной из гормональных желёз Отачи. Они были безопасны, невероятно удобны в работе, светились у них под кожей и обладали уникальной способностью проявляться и исчезать по одному их желанию.

Ему не нужно больше нигде его держать. Ему не нужно его даже помнить - он всегда видит его перед своим мысленным взором глазами Ньютона. Наверное, он всё же слишком сентиментален, или же - просто слишком сильно влюблён. Влюблён настолько, что готов ради одного человека уничтожить планету. Настолько, что вот уже пять лет строит из себя посмешище, изображая раздавленного трауром по живому, но бросившему его возлюбленному старика. Настолько, что инопланетный коллективный разум в его голове завывает и ломается, а затем скуля заползает на самые задворки его сознания каждый раз, когда он пытается вытрясти из него новую информацию, новые знания.

До очередной годовщины победы остаётся три с половиной дня.
Три с половиной дня до очередной их с Ньютоном встречи.

Отредактировано Hermann Gottlieb (25-01-2019 11:59:51)

+1

3

the kills // sour cherry

Он не знает точно, когда именно все это началось. В какой-то момент стало все более проблематично проследить все первопричины и следственные связи – и теперь кажется, что все именно к этому и шло. Возможно, все действительно медленно и неотвратимо шло к этому – по крайней мере, в этой версии, в этой вселенной и в этой параллельной реальности все обернулось именно так, пошло именно по такому сценарию.
Ньютон порой задумывается о том, как все могло сложиться, поступи они на том или ином отрезке времени иначе, скажи они что-нибудь другое – или не скажи они ничего вовсе. Что бы случилось, если бы цепочка событий сплелась совершенно иным образом…

И каждый раз где-то примерно на этом этапе все эти размышления выливаются для Гайзлера монотонной головной болью – и ничем больше. Он проваливается в эти никому не нужные раздумья слишком легко – и успевает очухаться примерно за полторы секунды до того, как возле левого виска не начнет противно стрекотать надоедливый хайвмайнд. В такие моменты Ньютон лишь морщится и раздраженно ведет плечом, словно отгоняя назойливое насекомое.

Так или иначе, сколько бы он ни раздумывал над всем этим – для них есть только здесь и сейчас.
Здесь и сейчас, которое вершат только они вдвоем – и никто другой. И даже тысячи Предвестников по ту сторону сознания – всего лишь неясный шепот на самой грани слышимости.



//05.01.2030, Tokyo//

– Ну серьезно, ребята, давайте хотя бы пиццу сюда закажем, мм? Я не ел со вчерашнего вечера, между прочим. Или я могу уйти? Потому что, если честно, у меня вообще нету времени на все эти расшаркивания – все, что вам нужно, написано в отчете, а если есть какие-то конкретные вопросы, то добро пожаловать ко мне в лабораторию!

Ньютон успевает вклиниться в паузу между репликами – он же не совсем грубиян, чтобы прерывать людей на полуслове – и буквально чувствует кожей, как обостряется вокруг тишина, а вместе с ней и напряжение.
Напряжение, источником и сосредоточием которого в данный момент является Готтлиб-старший, сидящий во главе стола.

Кажется, этот взгляд способен в буквальном смысле убить на месте – но Ньютон его выдерживает без всяких проблем, пожимая плечами и чуть сползая вниз на стуле. Уж к чему, а к таким грозным взглядам у него в свое время сформировался иммунитет.
Гайзлер тихо фыркает себе под нос, чуть ерзая на воспоминании о Германне, пока наблюдает за тем, как Ларс Готтлиб старательно пытается сохранить лицо. Ньютон действительно искренне не понимает, какого черта он лично забыл на этих совещаниях – но из раза в раз он вынужден на них являться и из раза в раз все повторяется по одному и тому же сценарию.
Ньютон Гайзлер всего лишь ведет себя как Ньютон Гайзлер – совершенно ничего нового.

Больше всего в этой ситуации его доставляет то, что Готтлиб-старший ничерта не может  ему сделать. Это совершенно не тот случай, когда можно совершить легкую и безболезненную рокировку – выгнать Гайзлера к чертовой матери и на его место поставить кого-нибудь удобно, не такого эксцентричного и скандального. Но проблема в том, что даже спустя почти пять лет с окончания войны Ньютон Гайзлер является едва ли не единственным специалистом в своей области. Даже при всем желании Готтлиб-старший не может отдать его место кому-нибудь другому.
И старик может сколько угодно потом грозно хмурить брови и занудно читать нотации над ухом – «Доктор Гайзлер, это, между прочим, не просто совещание, а собрание совета директоров!» – но они оба прекрасно знают о том, что Ларс вовсе не вправе что-то там ему указывать. И Ньютон дает ему это понять каждую секунду их крайне плодотворного общения и совместного пребывания в одном помещении.

С несколько секунд Ньютон выжидающим взглядом наблюдает за тем, как все остальные, сидящие за столом, смущенно и беспокойно переглядываются, косясь в сторону Ларса, а затем, с шумом отодвинув тяжелый и жутко дизайнерский стул, резюмирует:

– Окей, чуваки, все понятно – если что, вы знаете, где меня искать. Чао-какао!

Его едва ли не потряхивает от всей этой ситуации – потряхивает, конечно же, в хорошем смысле. Он едва сдерживается, чтобы не начать хихикать. И Ньютон почти может видеть, как вздыхает и закатывает глаза Германн от такого уровня позерства – но что он, черт возьми, может поделать?
Гайзлер закусывает губу, чтобы совсем уж не расплыться в довольной улыбке, и, скрипнув подошвами новых Мартинсов, вышагивает к лифту.

– Доктор Гайзлер, а вас не затруднит задержаться на пару минут?

И Ньютон пытается вспомнить, в какой момент его жизнь стала похожей вот на это.
Они уже успели разыграть этот грядущий диалог с Готтлибом-старшим едва ли не по ролям – потому что кому, как не Германну знать старика как свои пять пальцев и видеть его буквально насквозь.

Гайзлер должен согласиться – как бы больно от этого ни было, как бы ни стрекотали в голове Предвестники – то ли от восторга, то ли от предчувствия удара в спину. Он думал, что его – их – будут одолевать муки совести, но к тому моменту ничего подобного уже не осталось. Слова Хансена еще долгое время звучали у Ньютона в ушах, как если бы он сам лично находился рядом с Германном во время этого разговора. Но маршал предпочел вывалить все на плечи Германна – и бог знает, как бы все обернулось, не будь между ними этой связи, переливающейся разрядами кайдзю блю.
Они оба понимают – для того, чтобы совершить задуманное, им надо пройти этот путь именно так. Сценарий расписан в их голове едва ли не на несколько лет вперед – и чтобы дойти до конца, нужно чем-то пожертвовать.

По крайней мере, они есть у друг друга – и этот факт никто и ничто не в силах изменить.

– Да, конечно, – пожав плечами, отзывается Ньютон, прочищая горло. – Остались еще какие-то вопросы?

Даже спустя столько времени Ньютон все еще не может привыкнуть к этой выбеленности его новой лаборатории – кажется, что все здесь кристально чисто и стерильно. Но на деле именно на такой белоснежной стерильности лучше видны яркие росчерк кайдзю блю и прочих физиологических жидкостей разной степени токсичности.
Он сам – как яркий росчерк. Хотя, наверное, скорее как темная клякса на белом листе бумаги – особенно сегодня, когда на нем из относительно яркого только ботинки в созвездиях и жилетка с яркой вышивкой на спине поверх рубашки. Все остальное – безукоризненно черного цвета.
Ньютон все еще презирает халаты, предпочитая закатанные рукава. Лишь иногда он сдается в пользу защитных очков и иногда перчаток – так-то ему не нужно на предплечьях еще больше ожогов от кайдзю блю, чем у него уже имеется.

Все остальные ассистенты, снующие туда-сюда, облачены в белые халаты, так что Гайзлер еще более выделяется и на их фоне.
Поначалу было непривычно – на самом деле, было просто ужасно непривычно работать с кем-то не просто бок о бок, как это было у них с Германном, а именно над одним делом. Гайзлер привык все делать сам, во всем полагаться только лишь на самого себя – а теперь большую часть времени ему приходится лишь раздавать указания или же разжевывать помощникам не вполне очевидные для несведущего человека тонкости работы. В первое время он срезал ассистентов пачками – и приходилось объявлять новый набор чуть ли не каждую неделю. Только лишь спустя полтора года все более или менее устаканилось.

По силе и бездонности их невежество можно сравнить лишь с твоим интеллектом.
И Ньютон, тихо фыркнув себе под нос, напяливает на голову налобный фонарь – одна из немногих вещей, которые он забрал с собой из Шаттердома. Гайзлер коротко облизывает губы и покручивает скальпель между пальцев, улыбаясь уже совершенно неприкрыто – если постараться, то можно даже представить, будто бы Германн стоит где-то позади, заглядывая ему через плечо.
На самом деле, никакой нужды в налобном фонарике сейчас нет – в этой лаборатории света более чем достаточно – но это уже слишком вошло в привычку. Да и, к тому же, фонарь является неким индикатором того, что в данный момент к доктору Гайзлеру лучше не подходить – он, может быть, и вверил большую часть работы ассистентам, но что-то все же предпочитает делать сам.
В такие моменты обычно музыка начинает звучать громче – на самом деле, она звучит здесь всегда, но служит скорее фоном. Сегодня фоном звучит инди-рок начала двухтысячных.

Даже несмотря на громкую музыку, Ньютон чувствует, как в лаборатории разом меняется атмосфера в тот момент, когда в нее заходит Ларс. Все разговоры разом прекращаются, а ассистенты разбредаются кто куда, в итоге оставляя Ньютона наедине с Готтлибом-старшим. Он демонстративно не отрывается от образцов – ровно до тех пор, пока за спиной не звучит сдержанное, но несколько раздраженное покашливанием. Гайзлер цокает языком и вздыхает, откладывая скальпель в сторону и разворачиваясь на крутящемся стуле ровно на сто восемьдесят градусов, попутно снимая с головы фонарь.

Доктор Гайзлер, мы, мне кажется, условились, что… – Ларс начинает без всяких преамбул, словно продолжая уже когда-то давно начатый разговор, на что Ньютон только закатывает глаза, бесцеремонно обрывая того:
– А я, кажется, тоже уже говорил о том, что меня тошнит от всех этих ваших бюрократических расшаркиваний, окей? Я не собираюсь сидеть там чисто для вида – знаете, уже сыт по горло всеми этими бесконечными брифингами и совещаниями, – вздернув брови, Ньютон стягивает перчатки, отправляя их затем трехочковым в ближайшую урну. – Мне это все нигде не упало, честно говоря.

– Мы тут все работаем над одним делом, доктор Гайзлер, так что…
– Так что, да, вспомните, пожалуйста, кто кого упрашивал и кто кому предлагал сотрудничество – ну так, чтобы сейчас не предъявлять друг другу лишнее, – снова перебивая Готтлиба-старшего, ледяным тоном добавляет Ньютон, слезая со стула и выпрямляясь, скрещивая руки на груди. – Вы же в курсе, что я могу в любой момент свалить за порог лаборатории и никогда больше не вернуться – знаете, всегда мечтал работать в океанариуме, медузы это просто мечта!

Ларс молчит, поджимая губы и глядя на Гайзлера чуть прищурившись – и в этот момент тот так напоминает Ньютону Германна, что он едва не теряет свое лицо, тем не менее выдерживая этот взгляд с легкостью.
Эти гляделки продолжаются с несколько секунд – первым зрительный контакт разрывает Ларс, глядя за спину Гайзлеру и кивая на образцы:
– Как все проходит?..
– Проходит просто охренительно, я это описал в дурацком отчете, – бесцветным тоном отвечает Ньютон. Он никогда не говорит больше, чем сам считает нужным, и дает в отчетах ровно ту информацию, которую следует знать – ни больше, ни меньше.

Еще несколько секунд ледяного взгляда, и Готтлиб-старший, смерив Гайзлера глазами, уже почти разворачивается, чтобы удалиться, как вдруг, вспомнив что-то, вновь обращает внимание на Ньютона.
– Вы, кажется, собираетесь уезжать куда-то через пару дней?

Ньютона так и подмывает ответить на это что-нибудь вроде «да, встречаюсь с вашим сыном» – чтобы просто посмотреть на реакцию, а потом выдать это все за дурацкую шутку. Но Гайзлер почти может услышать, как шикает Германн, не одобряя подобное – как говорится, в каждой шутке есть только доля шутки, и Готтлибу-старшему это тоже известно.

Порой ему кажется, что Ларсу не хватает совсем немного, самой капельки для того, чтобы, наконец, самому не спросить Ньютона о Германне – хотя бы что-нибудь, чтобы вызвать того на какие-то реакции и эмоции. Но, видимо, все и так видно по внешнему виду Ньютона, который он старательно выстраивает все эти годы – вид «только-попробуйте-что-нибудь-спросить-у-меня-о-моем-прошлом-я-уже-давно-сжег-все-мосты». Хотя, едва ли что-то подобное способно в самом деле остановить Готтлиба-старшего. Скорее всего, тот просто выжидает наиболее неудобный во всех смыслах момент.

Поэтому Ньютон ничего не уточняет, ограничиваясь лишь коротким ответом:
– Никогда не был в Швейцарии, решил, наконец, наверстать упущенное, так сказать.

Ой, geliebt, я же тебе не сказал – в этот раз едем в Майринген.

Ларс смотрит на него еще несколько задумчивых секунд, а затем, развернувшись на каблуках, направляется к выходу из лаборатории. Гайзлер следит за его удаляющейся спиной все то время, пока он не скрывается за створками, а после выкрикивает на всю лабораторию, обращаясь к попрятавшимся ассистентам, перед тем, как снова прибавить звук музыки:
– Все, ребята, он ушел, не ссыте. Давайте, вперед-вперед, кайдзю сами по себе не клонируются!

Что уж тут говорить – Ларс это совершенно не тот Готтлиб, с которым Ньютону в кайф пререкаться.

Отредактировано Newton Geiszler (28-08-2018 15:57:56)

+1

4

Я никогда не заглядывал тебе через плечо, - он качает головой, разблокируя было планшет, но потом останавливается. Хотя, знаешь, наверное, стоило бы. Не накручивать себя всё больше и больше, аккумулируя и приумножая негативные ощущения от всех этих внутренностей, а попытаться привыкнуть. Может, я бы даже мог класть подбородок тебе на плечо... Глупо, да?

Чертовски глупо и чрезмерно сентиментально. Тряхнув головой, он всё же пытается сосредоточиться на работе, отгоняя непрошенную рефлексию по всему тому, что было, по всему тому, что могло бы быть. Ведь все их ошибки, все неровности их отношений, все проблемы и та боль, что они сознательно или по глупости причинили друг другу - тоже результат всего того, что им пришлось пережить, всего того, что с ними сделали окружающие, того, как к ним относился мир. Кто-то скажет - глупая, старая, детская обида, но бессмысленно спорить с тем, что, например, Ньютон Гайзлер так и не вышел психологически из подросткового возраста, и виной этому не только его природная гениальность и идущий с ней рука об руку ворох проблем. Сам же Германн... себя анализировать сложнее, к тому же, биолог не единственный давал ему характеристику из серии "он всегда был душой уже стар", здесь было что-то обратное, но не менее нездоровое, сломанное в чуть других местах, но всё же сломанное.

И, несмотря на всё это, они оба пошли в PPDC, оба подписались на внесение вклада, оба работали не жалея себя и своих сил, они вытягивали мир со дна, когда тот тонул, сначала в команде с другими, потом практически в одиночку. ТОК был для Германна надеждой, он был для него почти семьёй, заменившей ту, что дала ему жизнь, но с которой у него совершенно ничего не сложилось. ТОК демонстрировал ему всё самое лучшее в людях, самое идеальное, почти утопичное, нечто сродни тому, что он видел в том сериале, что вдохновлял его в детстве - Звёздный путь - то, о чём он мечтал и к чему стремился. Объединение, стремление, работа на общее благо и презрение разницы и недостатков. Но потом...

Первым звоночком для него должен был стать как минимум тот пренебрежительный тон.

-04.01.2025, Hong Kong Shatterdome-
— И это ваше научное подразделение?

— Времена изменились, мистер Бэккет.

-17.04.2018, Vladivostok Shatterdome-
— Доктор Германн Готтлиб, дамы и господа. Человек, благодаря которому Егери функционируют и помогают нам с вами защищаться и давать надежду на завтрашний день. Он - один из тех, кого мы имеем в виду, когда говорим, что в PPDC работают лучшие из лучших. Следующие шесть месяцев он проведёт с вами, цените и оберегайте.

Как быстро и легко они обесценились, утягивая за собой свои усилия и вклад. Программа "Егерь" медленно умирала с 2020-го, когда свою сокрушительную совсем не в том смысле победу одержал Бродяга, когда Германн едва ли не в последний раз до конца войны встретился с отцом.
К 2025-му они превратились в тараканов.

Графики на экране планшета прыгают и переливаются оттенками бирюзового, зелёные цифры в плавающих в зависимости от времени теста столбцах значительно превалируют над красными. Да, здесь есть, определённо есть над чем подумать, есть простор для улучшения и корректировки, чуть больше скорости здесь, чуть больше стабилизации там, уточнение расстояния... Но в целом Фабиан не ошибся - это действительно успех, его (их) ракетное топливо на основе кайдзю блю всё же работает и работает почти идеально. Ценой лишь двух взрывов и уже подживающего ожога на его левом предплечье.

-27.06.2035, Moyulan Shatterdome-
— Топливо? Из кайдзю блю? Не говори ерунды, Германн, ты только зря себя подорвёшь... - Ньютон замолкает и хмурится, ловя ставший чуть виноватым взгляд бывшего коллеги. - Эээ, подожди. Ты ведь так и сделал, да? Ты подорвался на своих же экспериментах. Господи, да ты..

"Сошёл с ума" он не договаривает - кто он такой, чтобы судить о состоянии разжижения чужих мозгов? Тем более, если это мозги Германна, разжижить которые он в своё время более чем помог, а потом так и оставил. Молчание затягивается куда дольше комфортного времени, и Готтлиб выпрямляется, опуская руку со светящейся колбой.

— Значит, ты мне не поможешь.

И это даже не вопрос.

Он смаргивает наваждение, раздражённо ворча на стрекочущих на фоне Предвестников.
Ньютон иногда задумывается над этими вероятностями явно под влиянием протекающих в его разум знаний о мультивселенных, а Германн едва ли не видит их порой, все эти вероятности, все эти вариации существования их с Ньютоном - профессора, библиотекари, океанологи и музыканты, смотрители маяка и рейнджеры в парке, космические путешественники и жители морских глубин, андроиды и искусственные интеллекты - он видит их всех и каждого в дробящихся гранях фасетчатых глаз зудящего хайвмайнда, таких разных, но всегда, всегда находящих друг друга. Сквозь время, сквозь людей, сквозь пространство и здравый смысл, разрывая недоверие, сомнение, ткани реальности и вероятности, пусть даже на один единственный раз, на одну, навечно помечающую их встречу, но каждая вселенная всё равно сводит их вместе, сталкивает лбами, даёт им шанс.

Германн знает, что так и так справился бы с уравнением стабилизации, позволяющим удержать контроль над взрывоопасной составляющей крови кайдзю, просто с Ньютоном этого удалось достичь гораздо быстрее, гораздо легче. Он бы и рад сказать, что меньшими жертвами, но повязки с руки сняли только на прошлой неделе - влюблён он или нет, хайвмайнд или нет, а он всё так же упрям и непреклонен, он всё ещё Готтлиб, черти вас дери.

Дверь снова предостерегающе пищит и открывается, математик автоматически отключает экран планшета и опускает его на стол, укладывая сверху руки и поднимая на вошедшего глаза. Нэйт Ламберт, как всегда, мнётся на входе, явно чувствуя себя неуютно. Ничего удивительного - ни один рейнджер никогда не чувствовал себя в своей тарелке в лаборатории кей-науки вообще и конкретно в присутствии Германна Готтлиба.

- Док, есть пара минут? - засунув руки в карманы, а потом вынув их снова, он всё же проходит и направляется прямиком к рабочему столу, где, не дожидаясь ответа, забирается на высокий стул. Наверное, потому что ещё ни разу не получал от Готтлиба отказа.

Германн снова растягивает губы в улыбке, но на этот раз она получается чуть более естественной, затем стягивает с носа очки и позволяет им свободно повиснуть на цепочке. Ламберт оглядывается, бесцельно и бессмысленно - даже если бы очень сильно хотел, он бы здесь ничего не уловил и не понял. Его взгляд даже не задерживается на досках и уравнении, Германн давно перестал даже вздрагивать от вероятности.

- Он разорил ещё одно захоронение, - коротко бросает наконец рейнджер, то ли собравшись с мыслями, то ли подобрав наконец формулировку так, чтобы она устроила обоих. - Забрал всю приманку, но мы так и не смогли его взять. Слишком юркий, чтоб его.

- Мне жаль, мистер Ламберт, - математик качает головой, даже сам до конца не понимая, от сочувствия Нэйтану или досады и если от досады, то на что именно? Что Пентекост-младший который год самозабвенно позорил и фамилию отца, и ранги ТОК своим поведением? Что он даже не проверил наживку, пусть и удачно, но полностью её заглотив?

- Ничего, Док, - отзывается тем временем его собеседник. - Я знаю, что бывает гораздо хуже...

Ляпнув последнее, он спохватывается и испуганно открывает рот, чтобы начать извиняться, тараща на учёного глаза, но тот останавливает его поднятой рукой и устало улыбается, на этот раз совершенно по-настоящему.

- Я так плохо выгляжу?

Внезапный разрыв связи между двумя ко-пилотами, некогда делившими одно сознание на двоих, всегда плохо и грозит тяжёлыми последствиями, если его запустить. К моменту, когда Джейк Пентекост покинул ТОК, бросая Ламберта в не слишком гордом одиночестве, уже были наработки и способы компенсации, но ничто никогда не заменит живого общения с тем, кто действительно может понять и разделить. И, словно ассоциацию анонимных алкоголиков, они организовали группу поддержки брошенных пилотов. Разумеется, чуть менее анонимную, но о своём опыте Готтлиб поведал только Нэйту.

- Если честно... - рейнджер хлопает себя по коленям и встаёт. - Вы выглядите как половина чего-то, что давно перестало существовать.

Поджав губы, он делает несмелый шаг вперёд и хлопает Германна по плечу, задерживая на нём руку на четыре мгновения дольше, чем следовало бы. Готтлиб отводит глаза и только кивает в ответ. Это - именно то, чего он и добивался.

И всё же даже он, со всеми своими умениями и возможностями так и не стал неуязвим для сомнений. Временами те возвращаются - вот как сейчас - и окутывают его своей пеленой. Он злится и в растерянности от того, как это было легко. Как легко, просто и без лишних вопросов все вокруг поверили в то, что Ньютон мог вот так просто взять и бросить его одного. Укатить в частный сектор. Принять предложение Ларса. Никто вокруг не усомнился, быть может, только Мако и Тендо, но и на их лицах удивление очень быстро сменилось печалью и сожалением, скорбным принятием неизбежного. Неизбежного. Выходит, никто никогда не верил в Германна Готтлиба, даже когда он писал коды, когда помогал восстанавливать Бродягу едва ли не по винтику.

Может, Ньютон не зря ушёл?

Его вновь отвлекает шум открытой двери, и он уже автоматически поднимает глаза, но смотрит в стену - это не его на этот раз навестил гость, это там, примерно за 2 878 километров от него, в Токио, в лабораторию Ньютона входит Ларс.

Германн ничего не может с собой поделать - он вздрагивает, хоть ещё и не видит отца, потому что биолог его целенаправленно игнорирует, не отрываясь от работы скальпелем, но он чувствует его присутствие едва ли не всей кожей. Он не знает толком, это его собственное ощущение родной плоти или тревожностью Ньютона, или же какой-то животный инстинкт кайдзю, ввинтившийся в мозг вместе со всем остальным. Наконец Гайзлер поднимает глаза, и они даже о чём-то разговаривают, а Германн так и продолжает сидеть, уставившись в стену, но глядя на него, не разбирая слов и значений, только чувствуя раздражённые интонации.

Они не виделись и не обменивались и парой слов все эти пять лет. Даже во время войны, даже когда они полностью были друг другу противопоставлены, их с Ларсом ещё что-то связывало, они очень условно, но общались, признавая существование друг друга. После победы всё изменилось.

-22.01.2025, Hong Kong Shatterdome-
— Ты спишь с доктором Гайзлером?

- Нет.

— Двенадцать лет. Почти двенадцать лет, Германн, а ты всё так же жалок. Твои егери выиграли войну? Оглянись! Ты не можешь даже его удержать. Хотя.. было бы что удерживать - даже сказать ему об этом? Я видел, как он подпрыгнул на вопросе... Ничего удивительного, что доктор Гайзлер согласился - он смотрит вперёд, его цель явно развитие, когда как ты - устаревший и закостеневший балласт. Оставить ТОК, восстановить Шаттердомы, егери, егери, егери. Подумать только, ты грезишь ими до сих пор! Собирался управлять одним из них, но мы же оба знаем, - он кивает на трость, но Готтлиб-младший даже не шевелится, - если бы не это, ты бы ещё больше опозорился. Разве может быть хоть кто-то с тобой дрифт-совместим?

- Если тебе больше нечего сказать по решению комиссии, и мы договорились, просто убирайся.

Тогда он не опустил глаза, сам не зная, какими силами выдерживая этот взгляд, он должен был его выдержать, потому что в противном случае это бы означало, что он сдался. Капитулировал и проиграл себя, Егерей, PPDC и то шаткое обещание данное Хансеном. Защитить Ньютона, пока они служат Корпусу, как они будут выкручиваться? Германн знал, что сможет заменить Ньютона и что сможет убедить в этом Геркулеса. Вот с Ларсом Готтлибом... Почему-то оказалось проще. Ньютон был кладезем знаний и, конечно, всегда существовали насильственные способы извлечения информации, лишь расцветшие с высвобождением свободных мощностей и переходом дрифт-технологии в более свободное пользование, но они всегда несли в себе сложности и побочные эффекты. Извлекаемые против воли знания могли потеряться, рассыпаться, исказиться - бог знает, что могло произойти в процессе. Плюс это долго, муторно, громко и иногда кроваво. Зачем так надсажаться, когда Ньютон Гайзлер и так готов всё отдать?

Сомнения портят всё, сомнения отравляют душу и лишают воли, растворяя мотивацию и затуманивая рассудок.
Они же вместе с тем делают всё в разы проще. Мир разочаровал его, мир сделал ему больно, мир ответил на его веру враньём, враньём, враньём. Его собственный отец отобрал у него последнее и единственное, что ему было дорого, и Германн очень внимательно смотрит на уравнение Разлома.

Майринген? Это почти дом. Оттуда до Гармиш-Партенкирхен всего ничего, едва ли не рукой подать в масштабах их обычного местоположения. Не то чтобы он хотел - это скорее что-то инстинктивное, глубоко человеческое, ещё оставшееся с тех времён. Неясная тоска, с каждым годом всё менее и менее его, менее и менее привычная, едва ощутимая. Даже сейчас она чувствуется чем-то автоматическим - он слышит знакомое название, и это просто рефлекс. Рядом Германия. Место происхождения. Я бы спросил, кто из нас Мориарти, но, кажется, всё и без того очевидно. Разве что Ньютон не Моран и даже не Шерлок, но здесь сомнений вообще не может быть - если Майринген, значит, они едут на водопад.

Позволив себе улыбнуться, Германн качает головой и встаёт, подцепляя трость из её привычного паза в раме стола, а затем неторопливо выходит из лаборатории. Ему надо напомнить маршалу о ежегодной традиции покидать на время празднования Шаттердом на четыре дня.

Отредактировано Hermann Gottlieb (23-01-2019 13:44:32)

+1

5

И Ньютон даже может представить это – то, как Германн подходит к нему со спины, касаясь свободной рукой его лопатки, и укладывает подбородок ему на плечо. Если постараться, то можно даже почувствовать его теплое дыхание на коже – где-то возле самой мочки уха.
Гайзлер едва ли не вздрагивает от волны мурашек, скользнувшей по позвоночнику вниз. Ему катастрофически не хватает этого физического контакта. На сколько бы ни было богатым его воображение, на сколько бы сильно благодаря их нейронной связи он ни чувствовал все то, что чувствует Германн – гладкость планшета под пальцами, рукоять трости, тянущая боль в ноге в ее не самые удачные дни – это все равно не то.
Ему порой до тремора в пальцах не хватает настоящих, физических прикосновений Готтлиба.

Но в то же время Ньютону все сложнее выносить чужие прикосновения – его едва ли не перетряхивает каждый раз, когда кто-то касается его плеча, а рукопожатия это просто какой-то отдельный вид пытки. Раньше такого совершенно точно не было – но ведь и раньше их с Германном не разделяло две с лишним тысячи километров.
В их случае все переносится как будто бы легче – их нейронной связи все нипочем, она без всяких проблем и перебоев работает даже на таком огромном расстоянии. И порой Ньютону действительно кажется, что Германн где-то совсем рядом – стоит только протянуть руку, и можно будет ощутить под кончиками пальцев шерстяную мягкость его кардигана.
Один такой ему удалось стащить – не то, чтобы Готтлиб был очень уж против.

Он тоже видит в их общем дрифт-потоке яркие хаотичные картинки того, как все могло случиться – как уже случилось в одной из сотен тысяч вселенных. Ньютон видит эти картинки во сне – и порой те бывают настолько болезненными и тошнотворными, что потом приходится изматывать себя сеансами депривации сна.
Часто ему не хватает чего-то физического, чего-то осязаемого, чтобы не проваливаться так часто в свои беспорядочные ощущения и не теряться в этих кислотных картинка не-их реальности.
И поэтому на одну из их первых секретных встреч после официального «разрыва» Ньютон просит Германна привезти ему кусочек мела. Да, он мог бы достать такой же в любом канцелярском отделе любого гипермаркета, но ему нужен был именно кусочек мела, которого касался Готтлиб. Быть может, чересчур сентиментально и сопливо – но Ньютону порой недостаточно просто ощущения фантомной меловой крошки на пальцах.

А, тем временем, какой-то хлыщ, заявившийся в лабораторию Германна, вдруг хлопает того по плечу – и Гайзлер неприкрыто морщится, едва сдерживаясь, чтобы не начать дергаться в попытке сбросить с плеча фантомную ладонь.
Ньютон пытается не сильно вслушиваться в этот разговор, но на данном этапе совершенно ничего не может с собой поделать. Что-то, что давно перестало существоватьда черта с два, ты понял?

Гайзлер хмурится, поправляя сползшие на нос очки, и с едва ли не переливающимся через край возмущением остервенело надевает обратно налобный фонарик.
Хотя, кто он для них все, как не самый главный предатель? Ну, окей, может и не самый главный – но определенно нечто, близкое к этому. В свое время он и сам считал таковыми всех тех, кто пачками сваливал из подразделения Кей-науки, когда им срезали все финансирование – и для него все эти сбежавшие крысы разом переставали существовать в тот момент, как только они скрывались за порогом Шаттердома.
А теперь он стал одним из них.

Ньютон помнил этот страх, скребущийся в самой подкорке – страх того, что если он посмеет покинуть эти стены, то вся их с Германном нейронная связь лопнет, как мыльный пузырь, оборвется без всякой надежды вернуться снова.
И пока посреди ночи он собирал свои вещи, Готтлиб сидел там же, в его бараке, на все еще его постели – и это ощущалось настолько дико и неправильнонеправильнонеправильно, что Гайзлер думал, словно он вот-вот потеряет сознание.
Германн чувствовал это – конечно же, он чувствовал все это. Они тогда не произнесли друг другу ни слова, предпочитая использовать нейронную связь – и прикосновения, которые одновременно жглись как разряды тока и которых катастрофически не хватало.
Ньютон помнит, как Германн тогда протянул ему его старенький, сохранившийся еще со времен студенчества, но все еще работающий диктофон Olympus – тот самый, на который сам Гайзлер оставил Готтлибу то стремное сообщение перед своим первым дрифтом с куском мозга Мутавора. Протянул и сказал – Ньютон уже не помнит точно, вслух или в дрифт-поток –

послушай, когда останешься один.

//15.03.2025, Hong Kong International Airport//

Его накрывает слишком рано – Ньютону казалось, что это произойдет чуть позже. Однако эффект неожиданности все равно слишком оглушительный.
Гайзлер не помнит, когда в последний раз Предвестники в его голове поднимали такой шум – его едва ли не сгибает пополам от пронзительной головой боли прямо в аэропорту. Ньютон едва находит в себе силы, чтобы добраться до туалета и запереться в кабинке.

Они мигом чувствуют, что он остался один – а Ньютон к тому моменту оказывается слишком разбит для того, чтобы более или менее стойко сопротивляться. От этого противного стрекота уже натурально подташнивает – и Гайзлер, облизав пересохшие губы, чувствует на языке металлический привкус крови, а в следующую секунду уже размазывает ее пальцами под носом. Кровь кажется какого-то уж чересчур яркого и ненатурального оттенка – или это все из-за освещения?
Во всем этом шуме в своей голове Ньютон пытается отыскать Германна, но каждый раз он как будто наталкивается на какую-то стенку, не дающую сигналу пойти дальше.

Кажется, кого-то уже вызывают по громкой связи на посадку – кажется, даже его. Но все, что ему хочется в этот момент – это сжаться в комок прямо тут, на полу общественного туалета в аэропорту, и чтобы его никто не трогал.
И в этот момент Гайзлер вспоминает про диктофон.

Он не понимает, как ему удается выудить из кармана диктофон, как у него получается нажать кнопку – но у него получается.

А потом тесную кабинку наполняет голос Германна, звучащий чуть приглушенно и чуть шипяще – но в этот момент только это не дает Гайзлер окончательно рассыпаться на части.
Кажется, Готтлиб что-то говорит, кажется, даже что-то на немецком – но по своему воздействию это оказывается чем-то куда более сильным, чем стрекот Предвестников.

И потом Ньютон уже в состоянии различить голос Готтлиба в своей голове, которому уже не мешают никакие невидимые преграды, расстояния и фоновый шум.

Ньютон, я здесь.

Ему казалось, что хотя бы кто-нибудь, хотя бы ради приличия запротестует. Что кто-нибудь вроде Тендо обязательно вмешается, воскликнув что-нибудь вроде «Да вы с ума посходили, парни?! Ньютон мать твою Гайзлер, ты никуда не поедешь, слышишь меня?!»
Но ничего подобного не было. Возможно, никто просто не смел вмешиваться, вклиниваться между ним и Германном, давая возможность им самим все решить.
И никто из них не имел ни малейшего представления о том, что же они вдвоем решили на самом деле.

В какой-то момент, на одну невыносимо болезненную секунду, Ньютон вдруг подумал о том, что он на самом деле совершенно не хочет всего этого. Не хочет бросать все вот так, оставаться в памяти бывших коллег и друзей предателем.
Но потом он вспоминает слова Хансена, отпечатанные едва ли не на подкорке. Вспоминает о том, во что превратился мир, совершенно не желающий быть спасенным.
И понимает, что другого варианта просто нет.



– Доктор Гайзлер, все нормально?

Ньютон едва ли не подскакивает, разом стряхивая с себя оцепенение – и лишь после запоздало замечает, что все это время бездумно покручивал между пальцами кольцо, все это время висящее на цепочке под рубашкой. Гайзлер тут же спохватывается, сжимая то в ладони, и прочищает горло, обращая взгляд на Эрика.

– Да, все супер… Просто ничерта не спал, как обычно, – со смешком отзывается Ньютон, пряча цепочку обратно под рубашкой, и тянется за упаковкой с латексными перчатками.
– Так я за кофе как раза иду, вам принести?
– Отличная идея, – щелкнув пальцами, кивает Гайзлер, вздернув брови. – Что-нибудь без сахара и с тройной дозой кофеина… Ну ты сам знаешь!

//26.12.2026, Paris//

Получается все просто до ужаса клишировано – а, может, именно чего-то такого Ньютон и добивался. У них в жизни и так все запутано до чертиков – так почему они не могут позволить себе разок нечто подобное?

В этот раз кольца тоже нет. Точнее, оно есть – только едва ли тянет на обручальное.
Сразу после Рождества вечерний Париж кажется полуживым – даже обычно оживленный Монмартр сейчас выглядит каким-то эфемерным и ненастоящим, едва припорошенный снегом.

Ньютон встает на одно колено прям тут, на покореженной временем и сотнями тысяч шагов брусчатке. Встает на одно колено, сперва сам не вполне понимая, что делает – но после это ощущается чем-то до ужаса правильным.
И пока Германн смотрит на него с совершенно нечитаемым выражением на лице, Ньютон снимает со своего мизинца кольцо с черепом, чтобы затем надеть то на палец Готтлиба – в отличие от его собственных, пальцы Германна более изящные, так что кольцо с легкостью налезает на безымянный палец.

Он хотел сделать все именно так – не размениваясь на раздумья, чтобы все было максимально неожиданно. В их нейронной связи дофига плюсов, но она почти не оставляет простора для сюрпризов.
Но эта выходка определенно того стоит – по лицу Германна невозможно точно определить, хочет ли он поцеловать Ньютона или же огреть тростью.

Конечно же, он сказал «да». А как же иначе?!

Это уже потом они купят в ближайшем бутике Cartier (благо, что они в Париже) неоправданно дорогие обручальные кольца, чтобы потом все равно повесить их на цепочки. Когда-нибудь они обязательно придумают какой-нибудь уникальный дизайн и сделают кольца на заказ – а пока что сойдут и эти.

Для тебя я готов быть даже миссис Хадсон. Или собакой Баскервилей. Прикинь, собака Баскервилей, только светится она кайдзю блю! Просто охренеть.
Ньютон фыркает себе под нос, покручивая скальпель между пальцами – он ни секунды не сомневался в том, что Германн поймет эту аллюзию. Так или иначе, но они в любом случае круче, чем все Мориарти и Шерлоки вместе взятые.



//09.01.2030, Meiringen//

В Майрингене не так уж и холодно – днем всего лишь градуса два ниже нуля – но Ньютону кажется, что он все равно слегка не угадал с гардеробом. Впрочем, ничего удивительного.
На нем хоть и пальто, но оно как будто бы не совсем предназначено для такой чуть сырой, но промозглой погоды – благо, что на нем германнов теплый свитер.

Они условились остановиться в отеле прямо тут, возле водопада – благо, что в этот сезон поток туристов не особо большой. Тут в принципе все больше напоминает обычную деревушку – если бы не водопад и история, с ним связанная, то сюда бы черта с два кто-нибудь приезжал. Хотя, два с половиной часа на поезде из Цюриха это еще не так уж и много, если так подумать.

Ньютон все равно прибывает с небольшим опозданием – черт бы побрал токийский аэропорт с постоянными задержками рейсов – но он уже знает, что Германн ждет его в кафе на первом этаже отеля, даже чувствует на языке привкус Эрл Грея и то, как чуть ноет с дороги нога.
Из вещей у него всего лишь небольшая сумка, так что он направляется прямо к Готтлибу, еще издалека заметив его затылок.

Все внутри разом подпрыгивает и, похоже, там же и остается – даже дышать получается с трудом.

Entschuldigung, ist dieser Platz besetzt? – подойдя к столику Германна и наклонившись чуть ли не к самому его уху, произносит Ньютон, чувствуя, как собственный голос практически звенит.

Черт возьми, ему до сих пор не верится.

Отредактировано Newton Geiszler (29-08-2018 16:51:11)

0

6

Blue Stahli //Shoot 'Em Up [Thomas Vent Remix]

-09.01.2030, Meiringen-

Уже в Майрингине, сидя в лобби отеля – из-за миниатюрных размеров толком и не поймёшь, ты уже в миниатюрном ресторанчике или всё ещё в зоне ожидания – он сжимает в отказывающихся согреваться руках чашку эрл грея и смотрит в окно, но не замечает почти идеалистического, обманчиво спокойного, словно бы выдранного из общего временного потока и законсервированного в каком-то давно потерянном отрезке, успокаивающего земного пейзажа. Вместо гор и лесов, и дорожек, разбегающихся в разные стороны от ступенек отеля, он видит мрачные, покрытые завихряющимися грозовыми облаками, спускающимися до самой земли, просторы Антивселенной. Видит шпили энергетических установок и инкубационных модулей, биомеханические системы контроля среды, роста и направления мутации, серпоподобные модули управления и плящущие меж них цепочки электрических разрядов цвета кайдзю блю, слепяшие своей резкостью и яркостью на фоне полутьмы местного красного неба. Солнце мира Предвестников – красный карлик, чьё обращение вокруг планеты и вращение вокруг собственной оси синхронизированы, подобно Луне. Их планета вечно повёрнута к нему одной стороной, и это солнце висит в тёмном небе над скоплением густых облаков, перекрываемое небольшим планетоидом подобно всевидящему оку, у которого никогда не смыкаются веки. И куда бы ты ни уполз, куда бы ни спрятался, в какой обитаемой части планеты ты бы ни находился, как глубоко под облака бы ни заполз, оно смотрит прямо в твою маленькую никчёмную, чуждую и лишнюю здесь человеческую душу и видит тебя насквозь.

По началу этот пейзаж пугал его на столько, что кровь стыла в жилах, что слова замирали у него в глотке, и он с трудом мог дышать. Он просыпался, с беззвучным криком подскакивая на кровати, и инстинктивно пытаясь найти опору, которой не было.

”I still have nightmares. About what we saw.”
“Yeah. But sure was hell of a rush, wasn’t it?”

Теперь оно воспринимается знакомым, оно почти кажется родным.

Германн скользит взглядом по вздымающимся в небо скалистым образованиям, напоминающим сталактиты, завивающимся спиральными лестницами и вырезанными прямо в камне помещениями, и думает о Ницше, о его душевной болезни, о кризисе, о его разрыве с Вагнером, и это почему-то до отвращения напоминает ему себя. Последние несколько месяцев у него буквально не идёт из головы один философский трактат – «Человеческое. Слишком человеческое». Попытка найти и познать себя, осознать себя заново, определить мораль, надломить привычки и поведение, переродиться сквозь призму изменившегося восприятия и ставших неактуальными идеалов прошлого. Проходимые меж ними параллели почти настораживают. Та лёгкость, с которой Германн подставляет инопланетных насекомоподобных тварей в кавычки, заключающие в себе ницшеанскую фантазию о понимающих собеседниках, «свободных умах» -

...таких “свободных умов” [Предвестников] нет и не было – но, повторяю, общение с ними было мне нужно тогда, чтобы сохранить хорошее настроение среди худого устроения (болезни, одиночества, чужбины, acedia, бездеятельности); они были мне нужны, как бравые товарищи и призраки, с которыми болтаешь и смеешься, когда есть охота болтать и смеяться, и которых посылаешь к черту, когда они становятся скучными, - как возмещение недостающих друзей. Что такие [Предвестники] могут когда-нибудь существовать, что наша Европа будет иметь среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких веселых и дерзких ребят во плоти и осязательно, а не, как в моем случае, в качестве схем и отшельнической игры в тени – в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут, медленно-медленно; и, может быть, я содействую ускорению их прихода, описывая наперед, в чем я вижу условия и пути их прихода?

- почти пугает, но не с похожего ли всё началось? Они посылали картины, нашёптывали идеи, обещали знания. Единение. Разделение. Общность. Нечто такое, что невозможно даже вообразить вечно замкнутым на самом себе и неизбывно страдающим от этого примитивным человеческим рассудком. Он создан – Богом, случайностью, биологией? кем-то – таким, индивидуальным, завязанным так туго на проявлении воли, на её свободе и значимости,  и по величайшей иронии сущего от неё же, от этой уникальности, от этой изолированности, слишком легко перерастающей в изматывающее душу одиночество, он и начинает сильнее всего страдать.

«Человек – существо социальное», говорят философы, сами не понимая при этом, что он собой представляет. У всех величайших умов, исследующих эту единицу существования, у всех гениальных мыслителей не было достаточно опыта, не было достаточно знаний, не было этого материала, что плещется во все стороны, бурлит и закипает в его голове, порой едва ли не извергаясь из неё через уши, красными густыми каплями вытекая через нос. Иногда Германн просыпается с широким кровавым кольцом вокруг левого зрачка и просит больничный, ссылаясь на то, что у него невыносимо болит нога и болеутоляющие уже не помогают. Социальное, но вместе с тем к этому совершенно непригодное. Германн Готтлиб как никто другой, наверное, знает, что социальный навык с оглушительным треском ломается чуть ли не одним из первых, и ты даже не замечаешь его, пока впервые не оказываешься выброшенным перед толпой других людей, словно рыба на берег.

Чужая душа – потёмки, чужая душа – почти всегда ад, поэтому нам так страшно, так невыносимо и до чёртиков страшно – и Антивселенная, он не верит сам себе, но он понимает, что Антивселенная по началу пугает точно так же. Неизвестность, отдалённость, бездонная пропасть, отделяющая каждого индивидуума от другого, какой бы несуществующей она не казалась. Наш собственный страх, из которого мы черпаем силы отталкивать и защищаться – как они с Ньютоном, - из которого выстраиваем вокруг себя стены.

Предвестники его уничтожили. Развеяли взмахами своих перепончатых крыльев, заглушили мягким убаюкивающим, позаимствованным шёпотом, в который вложили, облекая в неизвестные им, но понятные Германну с Ньютоном слова свои привычные образы:

We'll help you pull the trigger, we'll tell you what to say
Just leave it all up to us and we'll help you make 'em pay

Сидя здесь, в далёкой от накрывающей мир волнами разрухи и смятения, разногласий и продолжающейся бессмысленной борьбы за глобальное влияние коммуне Швейцарии в пятую годовщину победы в Кей-Войне, пятую годовщину их проклятого дрифта, он вдруг спокойно думает – это всё было слишком легко.




Ньютона он чувствует заранее.
Значительно приглушив их дрифт-поток, чтобы не следить за каждым моментом передвижения, за каждым нервным мгновением ожидания, чтобы не чувствовать всё нарастающее волнение, он по-настоящему чувствует его только сейчас, чувствует совершенно иначе. Волосы на руках – там где они остались, в любом случае – встают дыбом под влиянием электрического импульса, дыхание заметно учащается – Ньютон едва ли не взвинчен, и это передаётся. Вблизи их связь расцветает, расширяется за пределы их существования и понимания, за пределы их тел. Иногда Герману кажется, что она зарождается где-то внутри и растёт, пока не начнёт угрожать проломить ему рёбра в  попытке выбраться.

Что есть человеческого в том, как синхронизируется их сердцебиение – вплоть до удара? Что есть человеческого в том, что они дышат, мыслят и чувствуют в унисон, единовременно воспринимая мир с двух различных точек, с двенадцати органов чувств, двойного набора всех зрительных нервов, барабанных перепонок и рецепторов? Вместе и раздельно, каждый раз, когда перед глазами плывёт, и то, что они видят, переливается с одного угла обзора в другой, смешивается и накладывается? Что человеческого в том, что они чувствуют, как они чувствуют друг к другу, друг друга, когда желание слиться воедино - в единое неразделимое существо - столь сильно, что ослепляет, буквально сводит с ума и заставляет утратить ощущение собственной целостности, границ собственного тела?

Когда-то Германн боялся потеряться в этом, утратить свою индивидуальность и те черты, что делают его им. Каким он был глупцом, цепляясь за старое. Он больше не пытается, позволяя этому свободно течь по его венам, разбегаться электрическими зарядами по коже, звенеть едва различимой мелодией в самом центре его бытия, каким бы оно ни было.

Шёпот посылает волну мурашек вниз по спине, и он едва не вздрагивает, медленно выдыхая через приоткрытые губы, застывшим взглядом в неизвестность смотря вперёд.

- Ich habe auf jemanden gewartet. Aber ich denke, ich habe gefunden, was ich brauche, - не гладя в его сторону, он протягивает руку и ловит пальцы Гайзлера, сжимает в своих едва ли не до побелевших костяшек, а затем прикладывает к губам.

Больше всего хочется встать, плюнув на всё, и заключить его в объятья. Прижать близко-близко, так невероятно близко, что дальше останется только вспороть себе грудную клетку и запихать Ньютона туда, лишь бы он остался, лишь бы скрыть его ото всех и никогда, никогда больше... Но вместе этого Готтлиб ведёт рукой в сторону, заставляя биолога выйти из-за его спины, обогнуть стол и усесться на стул напротив. Пусть здесь никто не знает. Пусть он был вынужден оставить свою парку в Шаттердоме, чтобы не выделяться. Пусть на нём сейчас не привычная чуть мешковатая и нелепая местами одежда, а неприлично подогнанный по фигуре строгий деловой костюм, а волосы убраны и уложены. Это не значит, что они должны привлекать внимание поведением.

И всё же он не отпускает его пальцы, упирая руку локтем в стол и подаваясь вперёд, чтобы вновь прикоснуться к ним губами.

Newton, Liebling, ich habe dich so sehr vermisst.

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-08-2018 17:31:03)

+1

7

death cab for cutie // when we drive



Германн говорит, что скучал, а Ньютону кажется, что он продолжает скучать даже сейчас, пока смотрит на Готтлиба во все глаза, пока они, наконец, не касаются друг друга, сплетая пальцы. Слишком он привык к этому состоянию скучания, чтобы сейчас вот так разом перенастроиться. Гайзлеру кажется, что его едва ли не прошивает насквозь этим прикосновением – он чувствует волну мурашек вдоль позвоночника и то, как гулко начинает стучать о грудную клетку сердце. Или же так ощущается сердцебиение Германна? К этому моменту уже трудно определить, потому что все ощущения синхронизируются полностью.
Как тогда назвал это Готтлиб? Калибровка проприоцепций?
Боже мой, он до сих пор это помнит, хотя прошло уже так много времени. Хотя, так ли это много в масштабах обеих Вселенной и Антивселенной?

Ньютон усаживается напротив и, не глядя, бросает свою сумку где-то возле стула, чтобы освободить руку и взять вторую ладонь Германна в свою.
Прикосновения губ к коже заставляют тягучее тепло скручиваться в солнечном сплетении – и Ньютон почти может почувствовать, как Предвестники недовольно стрекочут где-то у левого виска. Им не нравится, когда они с Германном вдвоем – потому что так они становятся еще сильнее. Потому что так они в состоянии задвинуть весь этот скрипящий хайвмайнд на самые задворки сознания – еще дальше, чем обычно.

Порой он все еще удивляется тому, как им это удается – не прогибаться под эту громадную махину, а из раза в раз чуть ли не затыкать ее за пояс, подавлять и отмахиваться, как от назойливой мухи.
Ньютон никогда не считал себя в достаточной степени сильным, и хоть с пограничным расстройством он все же научился жить, но оно, так или иначе, периодически расшатывало почву под его ногами, не давая толком встать ровно. Даже сейчас все еще случаются дни, когда приходится едва ли не переступать через самого себя, выкручиваться всем нутром наизнанку, чтобы хоть как-нибудь протянуть до вечера. Но даже в такие дни, когда у него бывает обед из трех видов нейролептиков, хайвманд не шумит громче, чем обычно – они все равно не в состоянии полностью оккупировать его голову.
Гайзлер знает – не будь там же Германна, то он вряд ли бы смог. Вряд ли бы смог хоть что-нибудь. Фишка в том, что есть они – всегда двое против черт-знает-скольки тварей. Всегда вместе, что бы они ни задумывали, что бы ни вставало у них на пути.

Ему ужасно хочется поцеловать Германна – и он понимает, что всей этой немногочисленной публике будет абсолютно все равно. Всем и всегда было на них все равно – даже в те времена, когда они с Готтлибом были единственными, способными предугадать и предотвратить конец этого гребаного мира. Всем и всегда было все равно – они как будто бы были привычной и почти всегда пререкающейся декорацией где-то на фоне, дефолтными персонажами в этой симуляции под названием жизнь, выдающими заранее заготовленные фразы и совершающими набившие оскомину действия – только для того, чтобы заполнять окружение.
После победы все изменилось – но в итоге совсем не так, как хотелось бы.

Ньютон часто задумывается о том, что, быть может, все бы сложилось иначе – подбери Хансен немного другие слова во время того разговора с Германном, не будь мир и большая часть населяющих его людей такими мелочными и безнадежными…
Возможно, тогда не было бы и всего этого. И им с Германном не пришлось бы разлучаться на неопределенное время, чтобы потом вырывать у случая краткие момент для встречи…

Ему ужасно хочется поцеловать Готтлиба – но пока что Ньютон сдерживается. У них еще будет время, они уже привыкли вмещать в эти несколько дней столько всего, чтобы хватило до очередной встречи.
Только, кажется, Ньютону этого всегда будет мало.

– Спорим, я скучал больше, – вполголоса отвечает Гайзлер, словно боясь слишком громким голосом разрушить всю эту атмосферу, а после фыркает себе под нос от абсурдности этой фразы – едва ли тут можно адекватно рассчитать. Не в их случае уж точно, когда все эмоции и чувства сплетаются в один плотный клубок. – И вообще, мне казалось, мы отменили правило протии ПВЧ еще лет пять назад, разве нет?

Ньютон хмыкает, смещая одну руку так, чтобы обхватить пальцами запястье Германна – именно там, где сейчас переливается люминесцентным язык Отачи. Он почти чувствует, как тот извивается под кожей, чувствует это кончиками пальцев – и сейчас Ньютону ужасно бы хотелось проследить линии этой татуировки пальцами. Да и не только пальцами, если честно.
Гайзлер коротко скользит языком по губам, подаваясь еще чуть ближе и тем самым смещаясь чуть ли не на край стула. Он просто все никак не может насмотреться на Германна, скользя взглядом по его лицу – пусть тот и не особо изменился с их предыдущей встречи.
Возможно, все дело в одежде – Ньютон помнит этот костюм, который они выбирали вместе в одном магазинчике в самом центре Будапешта. И там же они подгоняли его по фигуре, потому что, черт возьми, Германн, это же костюм, он должен сидеть на тебе так, будто ты в нем родился!

И Ньютон вдруг думает о том, видит ли Готтлиб какие-то изменения в нем самом? Конечно, он мог бы сейчас забраться ему в голову, чтобы посмотреть на самого же себя его глазами – но именно сейчас делать это совершенно не хочется. Для этого у них есть все остальные дни, когда они не вместе.

Порой у него тоже возникало ощущение, что в этом бесконечном дрифт-потоке, переливающемся кайдзю блю, он как будто бы теряет частички себя. Теряет себя в Германне, в зудящем хайвманде, в назойливо стрекоте Предвестников. Но, на самом деле, так просто кажется.
В Германне он снова и снова находит себя – каждый раз, когда кажется, что он вот-вот рассыплется на мириады стеклышек калейдоскопа. Их разумы сплетены настолько, что невозможно определить, где заканчивается один и начинается другой – но это было ожидаемо. Это неизбежный этап их общей эволюции – или все же мутации? Ньютону все больше кажется, что тут уже не просто вопрос точности определений и терминов – тот лежит уже в куда более глубокой, куда более концептуальной и даже экзистенциальной плоскости.
В конечном итоге они приспособились – насколько можно вообще приспособиться к тому, что у тебя в голове звучат мысли не только твоего дрифт-партнера, но еще и мысли враждебного хайвмайнда. В конечном итоге у них получилось не только приспособиться – у них получилось извлечь из этого всего выгоду.

Способы клонирования, структура разлома, новые уровни биологии, физики, генетики – и это только самая верхушка всех тех знаний, которыми они с Германном располагают на данный момент. Моментами, когда Ньютону кажется, что голова вот-вот взорвется от этого количества информации, он спешит записать это все – чтобы потом спрятать где-нибудь в надежном месте.
Временами он думает о том, сможет ли он когда-нибудь явить это все миру – каким вообще будет мир, когда все сложится по их сценарию? Вероятностей просто великое множество – Ньютон может в буквальном смысле проследить каждую.
Но он знает точно, что нет ничего, с чем бы они с Германном не справились бы.

– Что-нибудь желаете? – звучит вдруг над ухом, и Ньютон, подняв взгляд, с несколько секунд тупо пялится на официантку, словно пытаясь понять, где они находятся и какого черта им мешают. Рук Германна он так и не отпускает – а потом все же собирается с мыслями.

– Да… Американо с молоком, пожалуйста, – кивает он, запоздало понимая, что, наверное, доза кофеина будет лишней – его и так нефигово потряхивает. Хотя, в первый раз, что ли?
Ньютон коротко фыркает, а после снова обращает свой взгляд на Германна, чуть сжимая его ладони и поглаживая кожу большими пальцами.
– Хочет сгонять на водопад сейчас или попозже?

Или можем вообще никуда не идти – запереться в номере и не выходить все дни.
Меня устроит любой вариант.

Отредактировано Newton Geiszler (31-08-2018 00:15:00)

+1

8

- Всё так, но калибровка нужна была для того, чтобы разделить ощущения и восприятия пилотов, помочь им снова почувствовать и обрести себя, - мягко и плавно проговаривает Готтлиб, скользя кончиками пальцев по знакомой, чуть шероховатой, покрытой мелкими шрамами и ожогами самого разнообразного происхождения коже Гайзлера. - У нас всё наоборот...

Они давно перестали отделяться, распутываться и ревностно выстраивать обратно собственные границы, опасаясь того, что без них они просто растворятся друг в друге, в хайвмайнде и совершенно утратят себя. Но получилось всё совершенно иначе, так, как никто из них никогда и не мог предположить. Новое всегда пугает, тем более, когда оно настолько выходит за рамки. Им просто нужно было некоторое время, чтобы приспособиться.

- Правило? Какое правило? - улыбается Германн, поворачивая голову чуть боком и игриво глядя на своего собеседника, наслаждаясь ощущением его пальцев на запястье. - Я просто боюсь, что стоит мне начать, и я не смогу остановиться.

Он почти видит, почти чувствует, как усаживает Ньютона на колени - находит оптимальный угол, под которым нужно поставить левую ногу, чтобы на неё приходилось меньше веса, чтобы она ныла не так настойчиво - как гладит его по бедру, а потом забирается руками под свитер и притягивает ближе, пока Ньютон не принимается его целовать, обхватив лицо руками, пока не разворачивается поудобнее, буквально седлая Готтлиба и едва не начиная двигаться. А дальше всё тонет в ослепляющем взрыве эйфории. И если одна мысль, одна лишь фантазия способна сотворить с ним такое, то что будет, когда он наконец дорвётся?..

- Знаешь... - заметно хрипловатым голосом начинает математик, чтобы хоть немного отвлечься от накрывающего его волнами магнитного притяжения к мужчине напротив, - что во всём этом мне нравится больше всего? Что на всех этих ваших сборищах, как и между ними, Ньютон Гайзлер ведёт себя как Ньютон Гайзлер, потому что это, - он высвобождает одну руку и подцепляет пальцами тёмную цепочку, пижонски скрепляющую между собой кончики выправленного поверх свитера воротника наверняка кричаще дорогой рубашки, - совершенно не он.

Германн улыбается чуть шире и многозначительнее. Стоит чуть согнуть фалангу, чуть сильнее потянуть на себя, и Ньютон едва заметно подаётся вперёд. Цепочка напоминает ошейник и, честно говоря, совершенно не способствует прочистке мыслей и попыткам держать себя в руках. Он опускает руку и медленно выдыхает через рот, закрывая глаза и повторяя про себя простые числа до второй сотни. Голос подошедшей официантки обрывает его в районе 151, но это не страшно, это тоже своеобразное отвлечение.

Биолог просит очередную дозу кофе, и Германн непроизвольно морщится: куда им ещё, и так едва-едва удаётся удержать сердце в груди, а ноги - от постоянного желания плясать чечётку.

- Мой штрудель? - как можно более спокойно интересуется он историей своего предшествующего встрече заказа.

- Почти готов, мистер Сэлдон, - девушка миролюбиво улыбается.

- Будьте добры две вилки, - добавляет Германн, всё ещё ощущая своеобразный дискомфорт от использования чужого имени и отсутствия привычного титула. Пять лет, а он так до конца и не привык.

В ответ он получает дежурную улыбку и кивок, с которыми официантка упархивает в сторону кухни, захлопывая на ходу блокнот для заказов.

- Нет, я хочу на водопад, Ньютон, - математик вновь обращается к Гайзлеру, когда вокруг них не остаётся никого, - мы что, зря тащились в такую даль? К тому же место... И ущелье, я хочу в ущелье Ааре обязательно. Просто не сегодня, - его тон слегка изменяется, хотя Германн уже почти, почти научился заставлять его не звучать виноватым. - Нога после длинной дороги и при таком резком изменении климата не настолько хорошо мне подчиняется. К тому же вечером здесь будет небольшой праздничный ужин, у нас уже есть столик.

Вопреки всякой логике и, возможно, чужому здравому смыслу, они не относятся к самым большим поклонниками J-DAY. Даже само название - День Е, День Егерей, - данное последнему дню войны по аналогии с самым первым, когда появился Треспассер, вызывало больше какого-то странного ощущения неуместности, непонимания, глупости. Оно одновременно и подходило, и нет, было почти правильным, но и вызывало диссонанс. Для них этот день, эта победа, эта дата были слишком многослойными, многозначными, наполненными двойным и тройным смыслом. Не отмечать его было невозможно, праздновать его казалось неправильным. Именно поэтому Германн почти сразу дал понять, что это время - несколько дней до, сам J-DAY и несколько дней после - он будет брать в качестве отгула, отпуска, отдыха, пусть называют, как хотят, как им будет удобно, главное - что его не будет в Шаттердоме даже близко.

Он должен был проводить это время с Ньютоном, пусть даже для всех остальных это выглядело скорее так, что он позорно сбегал, поджав хвост, будучи не в состоянии выносить всеобщего ликования, сжимающихся вокруг него душных стен Шаттердома и гулкого одиночества. Пусть они даже думали, что он посещал в это время определённого специалиста, это всё было не важно. Важен был только Ньютон.

- ...и потом - какое имеет значение одна жизнь в сравнении с остальным миром?
- ..Но же доктор Гайзлер, как всегда, ошибается. Порой один человек куда важней.

- Мы можем пройтись вокруг отеля, если тебе некуда девать энергию, - Германн укладывает их всё ещё сцепленные руки на столе, - а можем закончить чай с кофе и просто отправиться наверх. Расскажешь мне о своих успехах и росте образцов. У тебя же почти наверняка весь телефон забит свежими фотографиями вне зависимости от того, видел я их или нет.

Возвращаясь к мыслям о человеческом - да, он действительно видел глазами Ньютона очень многое из того, чем тот занимался за закрытыми наглухо ото всех дверьми своей лаборатории, как для целей и по наводке его отца, так и по собственной инициативе и в тайне ото всех. Но всё же, несмотря на всё их единство и всю их связь, они всё ещё чувствуют что-то особенное, что-то нужное в том, чтобы делиться, общаться и демонстрировать какие-то вещи обычным, привычным ранее, более примитивным опосредованным способам. И Германну отдельно греет душу то, что Ньютон собирает для него кусочки своей текущей жизни точно так же, как делал это почти пятнадцать лет назад во время их активной переписки.

Отредактировано Hermann Gottlieb (31-08-2018 00:03:56)

+1

9

Смотрите на него – и он еще спрашивает у меня, какое правило? Ньютон вздергивает брови, отзеркаливая взгляд Германна и чувствуя, как волоски на затылки почти встают дыбом.
Он не знает точно, чьи именно образы расцветают сейчас яркими горячечными красками в их голове – но это, на самом деле, не особо и важно. Потому что в конечном итоге они думают абсолютно об одном и том же.

Готтлиб прав – на данном этапе они совершенно не нуждаются в этой самой калибровке, потому что за все эти пять лет их сплетенные сознания работают как отлаженный механизм. На данном этапе между ними никто не в состоянии вклиниться – Предвестники пытаются прорвать оборону, пытаются изо дня в день, но за все это время у них так ничего и не получилось.
А сейчас, когда перед глазами практически мелькают все эти образы, вместе со стрекочущими тварями на второй план уходит и весь остальной мир.

Ньютон чуть ерзает на стуле и прикусывает изнутри щеку, ни на секунду не отводя взгляд от Германна и почти не мигая. Не такая уж рубашка и дорогая, фыркает Гайзлер, коротко скользнув языком по губам, и чуть подается вперед, повинуясь движению Германна, когда тот подцепляет цепочку пальцем. Кажется, на несколько мгновений он даже перестает дышать.
В этом жесте слишком много всего – того, что не описать простыми словами. То, что не в состоянии заглушить даже этот поток простых чисел, что прорывается и в голову Ньютона – но он практически не замечает этого. Только лишь чувствует, как сердце в груди начинает биться сильнее, гулко ударяясь о ребра.

В конце концов, одежда – это всего лишь внешняя мишура. Они могут сколько угодно одеваться в самое дорогое и дизайнерское, но для них важнее то, что курсирует в их голове бесконечным дрифт-потоком. Ньютон может быть каким угодно с другими людьми – но только Германн досконально знает то, что находится у него в голове. Так же, как знает и Ньютон. То, как видят их окружающие – лишь разрозненные стороны их личности, которые только в их головах собираются в общую картинку.
И только с Германном Готтлибом Ньютон Гайзлер ведет себя как настоящий Ньютон Гайзлер – каким он и является на самом деле. Потому что от самого себя не сбежать – а особенно если у вас общее сознание на двоих.

Он вдруг думает о том, в какой момент все стало таким? в какой момент все приобрело именно такие краски, именно такой подтекст? Ньютон медленно выдыхает, приоткрыв губы, думая о том, что если податься еще вперед, буквально на несколько сантиметров, то можно будет, наконец-то, поцеловать Германна…
Так или иначе, но, скорее всего, оно просто не могло не стать вот таким. Сплестись разумами, мыслями и сердцами – а потом и на всех остальных уровнях, в том числе и на физическом. И по этому физическому они оба соскучились за все это время разлуки – настолько, что сейчас любое, даже самое случайно прикосновение имеет свой скрытый смысл.

Чувак, вряд ли все так же в курсе того, какой Германн Готтлиб на самом деле. Так что мы с тобой как двойные агенты.

Хотя, почему как? Если так подумать, они и правда самые настоящие двойные агенты, только работающие не на благо правительства или какой-то суперсекретной организации. Этот стартап они замутили на двоих – даже не пришлось открывать краудфандинг, чтобы все это организовать.

Мистер Сэлдон… – тихо повторяет Ньютон, улыбаясь уголком губ. Он чувствует, как тому неуютно и непривычно от этого обращения, но это вынужденная мера – ему самому пришлось воспользоваться именем своего близнеца, чтобы забронировать номер в отеле. Чарльз Шварц, может, и не самое обычное сочетание, но оно хотя бы не вызывает никаких ассоциаций. Главное – не светить лишний раз своими татуировками, но в такое прохладное время года с этим проблем не возникнет.
Когда мы останемся одни, я могу называть тебя исключительно доктор Готтлиб. Ну, знаешь, чтобы компенсировать, так сказать.

– Решил не экспериментировать с меренгами? – фыркает Гайзлер, а после на словах Германна о фотографиях едва ли не подскакивает на стуле, рефлекторно сжимая пальцы Готтлиба чуть сильнее и глядя на того во все глаза. – О, geliebt, я думал, ты и не попросишь. У меня много, что есть тебе показать! Так что водопад и правда может подождать…

Все же, одно дело делить на двоих одно сознание и считывать всю информацию в реальном времени, что, несомненно, жуть как круто, однако совершенно другое дело делиться этой информацией вербально – Ньютону ужасно этого не хватает в процессе работы. Он либо делает то, что от него и так ждут, либо работает над чем-то секретным, которое и обсудить особо не с кем.

Возможно, в нем и правда все еще осталось слишком много человеческого – даже наличие Предвестников в голове не особо это изменило. Моментами Ньютон все так же легко проваливается в саморефлексию, так же паникует и накручивает себя, так же периодически испытывает на себе последствия своего пограничного расстройства – глупо было надеяться на то, что оно пропадет или куда-то исчезнет. Его тоже не особо воодушевляет идея именно празднования J-Day, но Германн сказал, что будет ужин – а это ведь практически свидание. А у них не так уж и часто выдается случай для чего-то подобного.
Все это – тоже ч е л о в е ч е с к о е. То, что Ньютон не в состоянии из себя вытравить – да и, на самом деле, не особо этого хочет. И пусть они с Германном находятся на абсолютно ином уровне, чем все остальное человечество – но это самое человеческое все еще живо в них. Это человеческое – именно то, что недоступно тем же Предвестникам. И в этом их главное различие.

И когда, наконец, приносят кофе и штрудель, они вынуждены расцепить руки – Ньютон запоздало осознает, что они не переставали сжимать ладони друг друга с самого момента воссоединения.

– К твоему сведению, это не очередная доза, – вздернув брови и попутно выпутываясь из пальто, запоздало подмечает Гайзлер. По привычке хочется задрать рукава свитера и открыть предплечья, но Ньютон вовремя спохватывается, едва не смахнув чашку. – Упс… Я не пил кофе со вчерашнего дня, сегодня в дороге вообще не было времени. Двенадцать часов в пути это просто охренеть как долго. Но, видимо, у меня уже выработался иммунитет к джетлагу.

Отредактировано Newton Geiszler (31-08-2018 13:42:05)

+1

10

- Три мои зарплаты в PPDC, - смущённо опустив глаза, но всё же улыбаясь деланно произносит Германн. - Действительно, разве можно считать это дорогим?

Он вздыхает и замолкает на какое-то врем, всё ещё разглядывая узоры на скатерти и раздумывая над тем, чтобы заказать свежий и куда более горячий чай. Не исключительно, но я совершенно точно не буду против. Вновь подняв глаза на Ньютона, он с несколько мгновений молчит - молчит на всех уровнях коммуникации, просто разглядывая Гайзлера едва ли не с ног до головы, впитывая каждую деталь, каждый штришок, каждую складку его одежды, блеск цепочки и металлических наконечников воротника, каждую веснушку на его щеках и носу, каждую прядь идеально уложенной причёски и кольцо, так естественно сидящее сейчас на пальце, а не стыдливо прячущееся под тканью. Что он сделал в своей жизни такого, чтобы ему так повезло? Чтобы его заметил такой человек, как Ньютон? Чтобы он не просто написал ему, но и зацепился за него и даже та кошмарная, катастрофическая первая встреча не смогла развести их до конца? Чтобы Ньютон смог его выдержать и принял его...

Вынужден отметить, он чуть ёрзает на стуле - смена свободных слаксов на подогнанные строго по фигуре брюки не всегда положительно отражается на комфорте, особенно в первые несколько дней, вся эта смена амплуа на безумных учёных тире суперзлодеев пошла тебе на пользу. Ньютон всегда был невообразимо мил и очарователен в своём старом образе, сейчас же он выглядит... шикарно. Настолько, что Германн совсем немного завидует тем, с кем Ньютон имел дело ежедневно, и он даже ревновал бы, если бы для подобного оставалось место в их общем дрифт-пространстве. Хорошо это или нет, честно или нет, искренне или не слишком, но они связаны друг с другом так плотно и крепко, что там просто нет других вариантов.

- Мы здесь четыре дня, дойдёт очередь и до меренг, - отмахивается тем временем Германн, прекрасно осознавая, что не слишком интересуется десертом на самом деле, весь его интерес сосредоточен исключительно в человеке напротив. Но он не ел ничего последние семь часов и очень соскучился по штруделю. - Не знал, что мне нужно просить быть подвергнутым этой пытке.

Он картинно вздыхает, но это лишь игра, дань их старым добрым препирательствам, потому что он тоже невероятно скучает по тем моментам, когда биолог отвлекался от своих образцов и тараторил часы напролёт, размахивая руками и бросая в него одну за другой свои теории, чтобы услышать, как те отскакивают обратно, раскритикованные для поиска наилучших аргументов или разбитые подчистую. Вместе они всегда работали лучше, эффективнее, несмотря даже на то, что потом стало очевидно - объедини они свои усилия раньше, очень многих жертв и потерянных в войне лет можно было избежать. Факт остаётся фактом - если бы они работали по отдельности, в разных лабораториях, до операции "Ловушка" мир мог не дожить.

Как жаль, что сейчас все их старания, вся эта гонка, все жертвы на алтаре победы, все слова Пентекоста, вся их вера выглядят иначе. Нелепо и неуклюже, неуместно, странно, почти глупо, иногда страшно. За Ньютоном приходили культисты, Хансен пугал Германна выстроившимися за ним в очередь многочисленными учёными, готовыми истыкать доктора Гайзлера датчиками, нацепить на него коннекторы и отправить в псевдо-дрифт с особым интерфейсом для считывания образов сознания, новой разработкой, больше напоминающей математику пыточный механизм, чем аналитический прибор. Райли становилось всё хуже, Мако замыкалась в себе от накрывающего её волнами чувства разочарования. Новые лица, заполнившие коридоры восстающего из пепла Шаттердома, не знали всего этого, не испытывали проблем со смещением акцентов - из защитника человечества PPDC превратился в элемент устрашения, новый этап развития ядерной бомбы, удерживающей в своё время мир в состоянии шаткого равновесия. Часы одного внешнего апокалипсиса были остановлены, и тогда люди вернулись к более привычным - часам судного дня, что они накликали на себя сами.

Германн вновь улыбается, едва-едва и исключительно для Ньютона. Это свидание. Никаких "практически". Пусть они кричат и радуются, если будут - до Швейцарии кайдзю никогда не докатывались ничем иным, кроме новостей. В горах и уединении всегда кажется, что мир может закончиться, а они этого даже не заметят. Ущелье очень красивое, я сам не уверен, что мы дойдём сюда...

Приносят кофе, штрудель и две вилки. Германн даёт официантке знак всё же принести свежую чашку, а от этого чая избавиться, а затем берёт один из приборов. Отламывает кусочек, подцепляет им совсем немного мороженого и поворачивает к Ньютону, несмотря на то, что тот вполне в состоянии справиться сам. Всё это - одно большое свидание, и ему тоже, разумеется, есть, что рассказать.

Да, джетлаг действительно перестал быть проблемой, как и многое другое. Их тела остались почти полностью человеческими - если не считать некоторых, пока исключительно мелких и незначительных модификаций - а их вот их сознание изменилось вместе с их восприятием мира вокруг, изменилось и восприятие времени, ориентация в пространстве, позиционирование. Они словно не зависели от часовых поясов и географии, вне зависимости от своего положения на планете, оставаясь постоянной точкой. Если так подумать, той самой опорой, воспользовавшись которой можно будет легко перевернуть мир.

Ему есть, что рассказать, и это, разумеется, Егери, но они заканчивают штрудель, болтая о всякой ерунде, изредка перекидываясь бессмысленными подколками и лишёнными едкости оскорблениями. Германн встаёт аккуратно: отказ от использования трости - слишком заметная сама по себе, слишком характерный признак, к тому же ему интересно - заставляет его быть осторожным и чуть более медленным. Он уже не падает, когда долго находится на ногах и не устаёт так же сильно, но боль окончательно не покинула его тело и, честно говоря, нет никаких гарантий, что это когда-либо произойдёт. Всё, что они делают с полученными знаниями - экспериментально, всё это они тестируют на себе в лучших традициях сумасшедших учёных средневековья и фантастических историй так любимых когда-то Ньютоном. Они давно сами стали их героями, ещё задолго до того отчаянного дрифта, но с ним это достигло апогея.

И всё же Германн встаёт и выпрямляется, берёт Ньютона за руку, когда тот подбирает с пола сумку. Осталось потерпеть всего совсем немного - несколько шагов до лестницы, два пролёта, четыре номера, - ну а дальше весь его самоконтроль и самообладание разваливаются, потому что целовать Ньютона Гайзлера божественно. Особенно, когда на его губах в причудливом сочетании смешивается вкус кофе, корица и ваниль.

Отредактировано Hermann Gottlieb (03-09-2018 15:40:23)

+1

11

– Если твоя зарплата в PPDC осталась на том же уровне, который был лет шесть назад, то, даже помноженное на три, это не будет слишком уж дорого, – фыркнув, отвечает Ньютон, глядя на Германна с легким блеском вызова в глазах. – Но если ты сейчас делаешь работу за нас двоих, то тебе стопудово должны приплачивать чуть больше – а иначе это уже просто издевательство, чувак! Они ездят на тебе, я тебе говорю – ездят, как только могут.

Вздернув бровь, Ньютон улыбается уголком губ, но в этой улыбке все равно чувствуется оттенок горечи, как от чересчур крепкого кофе. Ему бы, наверное, хотелось говорить о PPDC более непринужденно – как-никак, прошло уже пять лет. Однако все равно не получается – временами то самое человеческое берет верх, и временами Гайзлер чувствует, что все же скучает по тем временам, когда все хоть и было хаотично, практически все время на волосок от смерти, на самой грани – но тогда, на удивление, все было куда более понятным. После того, как обнулились часы, кажется, обнулилось и все остальное. Легче не стало – все оказалось как будто бы еще более запутанным, чем прежде, и этот факт невозможно взрывал мозг.
Гайзлер скучает по тем временам, скучает по людям, с которым ему приходилось работать – скучает потому, что вся эта затея с уходом не была полностью добровольной. Они с Германном понимали, что у них просто нет иного выбора. Либо оставаться в PPDC, без возможности сделать в сторону хотя бы шаг, и в итоге рискуя навечно стать лабораторной крысой, либо…

Второе либо появилось не сразу – временами казалось, что оно был спровоцировано этим перманентным стрекотом на периферии сознания, но оно было слишком рациональным для простой зачистки планеты, слишком изощренное и в какой-то степени даже изящное, чтобы быть порождением Предвестников. Да и они с Германном не были настолько сильно под их влиянием, чтобы перестать различать ту грань, после которой заканчивались их собственные намерения и цели и начинались уже желания враждебного хайвмайнда, частью которого они хоть и были, но весьма и весьма условно.
И пусть Германн и говорит про амплуа безумных ученых, но они оба понимают, что на самом деле все не так просто, как кажется на первый взгляд. И если в фильмах суперзлодеи рано или поздно, но все-таки остаются ни с чем, то в их реальности все обстоит совершенно иначе. Потому что жизнь и кино это совершенно разные вещи – об этом Ньютон узнал еще в детстве.

Кто бы говорил, geliebt, улыбнувшись, Гайзлер скользит взглядом по чертам лица Германна, по его уложенной прическе и этому костюму, который невероятно ему идет. И Ньютон понимает, что это все – только лишь для него. Германн, в обычное время все так же облачающийся в свои кардиганы и бесформенные брюки, именно здесь и сейчас, в присутствии Ньютона, одет безукоризненно и с иголочки – хоть это совершенно не значит, что Гайзлеру не мила его обычная одежда, которую он наблюдал на протяжении многих лет. Это – еще одна сторона Готтлиба; та сторона, наблюдать которую позволено только Ньютону. И этот факт заставляет все внутри приятно скручиваться в тугой узел.

Германн прав – это свидание. Свидание, длиной в четыре дня – можно даже сказать, что это эдакий мини-медовый месяц?
И каждый раз первое время Ньютону кажется, что он невыносимо отвык от этого самого физического, по которому, тем не менее, он все это время ужасно скучал. Он слишком привык к тому, что Германн всегда в его голове – так что на то, чтобы перестроиться на более близкий физический контакт, уходит некоторое время.

Так и сейчас – примерно пару секунды Гайзлер, чуть вытаращив глаза, смотрит сначала на Германна, а затем на протянутую вилку, и после, наконец, до него доходит.
Оу, мы будем той парочкой, которая делает на публике невозможно милые и романтичные вещи, тем самым смущая всех вокруг? Вздернув брови, Ньютон подается чуть ближе, давая Германну в буквальном смысле кормить себя штруделем. Всегда мечтал побыть этой самой парочкой, знаешь.

Гайзлер даже не успевает толком оценить их номер – едва закрыв дверь, Ньютон отбрасывает пальто куда-то в ближайшее кресло, а сумку куда-то в сторону, чтобы прижать Германна к стенке и, наконец, поцеловать – впервые за черт-знает-сколько времени.
Он понимает, что безвозвратно проваливается – одновременно и в свои собственные ощущения и ощущения Германна, тут же путаясь в том, где чьи. Да это и неважно.

Не отрываясь от поцелуя, Ньютон запускает ладони под пиджак Готтлиба, скользя кончиками пальцем по мягкости кашемирового свитера, практически чувствуя изгибы ребер под кожей – и сам же ощущая отголоски не-своих мурашек, пробегающих вдоль позвоночника.
Пост-дрифт в разы обостряет ощущения, заставляя теряться в них до той степени, когда их уже становится трудно разграничить. Непривычности добавляет еще и то, что сейчас у Германна свободны обе руки – сегодня он без своей обычной опоры.

Когда Готтлиб только начал пробовать сыворотку, разработанную Ньютоном и в долгосрочной перспективе способную привести его менее дееспособную ногу в более или менее рабочее состояние, Гайзлер в шутку назвал его Капитаном Германией – по аналогии с марвеловским Капитаном Америкой. Благо, что никакого суперсолдата из Германна они не собирались делать – сыворотка всего лишь стимулировала поврежденные мышцы и суставы, запускала процесс регенерации на клеточном уровне – и тем самым появилась возможность едва ли не полностью вылечить ногу. Эта сыворотка не имела ничего общего с теми сомнительными товарами из различных частей кайдзю, которыми промышлял в свое время Ганнибал Чау – в основе этого была реальная наука, и сам Ньютон проделал немало тестов перед тем, как, наконец, испытать это непосредственно на Германне.
Но хоть Готтлиб сейчас и в состоянии находиться в вертикальном положении чуть дольше, Ньютон бы предпочел переместиться в немного иную плоскость.

Доктор Готтлиб, вы точно хотите прямо сейчас посмотреть фотки или мы можем немного повременить с этим делом, мм? – ведя кончиком носа вдоль линии челюсти Германна, Гайзлер запускает ладони под свитер, чувствуя, как от соприкосновения с кожей кончики пальцев едва ли не покалывает как от разрядов тока. – Или я могу рассказывать все, так сказать, в процессе – как насчет того, чтобы совместить приятное с полезным?

Последнюю фразу Ньютон уже почти шепчет Германну на ухо, после поднимая взгляд – и оставляет поцелуй прямо возле мочки, спускаясь губами ниже.

+1

12

- Если позволите, доктор Гайзлер, - таким же полу-деловым тоном отзывается Германн, обеими руками скользя по его бокам и спине, чтобы затем оказаться ими на заднице биолога и крепко её сжать, - я бы предпочёл отложить ознакомление с так называемыми "фотками" на сладкое. И, возвращаясь к предыдущей теме... Разумеется, они платят мне больше. И не только потому что я делаю работу за нас двоих. Я не делаю ничего такого, что сделать бы не мог. Я делаю то, чего не могут они. - Он чуть задирает голову назад, удобнее подставляя Ньютону шею, и закрывает глаза. - Помнишь уравнение на доске? Я считаю, что никто не просто не может его понять, я уверен, что никто даже не пытался.

Когда ощущений становится слишком много, он снова открывает их и смотрит на Ньютона с заговорщицкой улыбкой, прижимая его за ягодицы ближе и выставляя одну ногу ему на встречу.

- И поверь мне, - добавляет он на полтона ниже, выразительно перекатывая "Р", - ездишь на мне только ты.

Возможно, то, что они делают дальше, непристойно. Возможно, неприлично, нескромно, неподобающе.
Возможно, оно хаотично или же - наоборот, развивается по экспоненте, в которой Ньютон был и всегда останется числом Эйлера. Оно совершенно точно начинается с чего-то мягкого и плавного, исследовательского характера их взаимодействия, где главенствующим опытом является исключительное ощущение друг друга, тактильная нежность, доходящая до такого уровня, когда нервы буквально воспламеняются, и всё тело кричит от жажды чего-то более твёрдого, жёсткого, чрезмерного. И вероятно заканчивается глухим стуком оголовья кровати в стену... Нет, поправка - закончилось бы, если бы в отеле были настолько отвратительные кровати, чтобы ходить под ними ходуном. Однако и звуков, на которые Ньютон вовсе не скупится, может быть вполне достаточно для того, чтобы на них пожаловалось сразу три этажа.

Да, Германн Готтлиб совершенно точно собирается все четыре дня быть именно той самой парочкой, в присутствии которой всем некомфортно, и щёки при этом горят от стыда. Не их щёки, разумеется, потому что у Ньютона отродясь не было стыда, а Германн очень хорошо учится.

Ну, или это всё дрифт. Всё ещё дрифт, спустя столько времени.
После него Германн стал более тактильным, более лёгким в принятии и проявлении каких-то основных эмоций и чувств, более открытым - не кому попало, разумеется, но их взаимоотношения с Ньютоном это, вне сомнения, улучшило. Изменений в них обоих было много, от совсем незаметных до почти кардинальных, всё было плавно и от того воспринималось относительно легко. Предвестники, разумеется, присутствовали в уравнении, но всё чаще и чаще они возмущённо стрекотали и потерянно расползались по дальним углам - вот как сейчас. Они тонули в потоке незнакомой им химии, в густом тумане неизвестных, чуждых, невозможных, невоспринимаемых ими эмоций и чувств, захлёбывались и каждый раз, что Германн и Ньютон были вместе, эти твари понемногу умирали, превращаясь со временем в неясный след, бледные тени самих себя, полезные и совершенно безобидные.

Математик иногда с садистским удовольствием вслушивался в их панический жалобный крик, разломанный на тысячи беззвучных голосов - у них ведь нет связок, они не могут даже кричать от боли, страха и отчаяния, только метаться в замкнутом пространстве коллективного разума, пытаясь подделаться, подстроиться, воспользоваться чужими категориями и образами. Они всё ещё в человеческих головах и, запустив остатки тонких лап в почти несуществующее пространство меж их синапсами, они пользуются заимствованными понятиями, и тогда их неспокойный стрёкот перерастает в настоящий крик.

Это всё в голове, Они у меня в голове - так говорил Ньютон, да, но это их головы, их поле битвы, их территория, на которой в конечном счёте даже Предвестники не властны. Но они поплатятся за попытку. За боль Ньютона, за слёзы Ньютона, за страх Ньютона и все те разы, когда он чувствовал себя отвергнутым, осмеянным, неуверенным в себе, когда в нём открыто сомневались, унижали и насмехались - Германн иногда делал почти всё то же самое, но за свои грехи он дорого заплатил и отдал Ньютону всё сполна, больше, чем у него было, и отдал бы ещё и ещё. Эти мерзкие инопланетные твари ответят за Разлом, за K-DAY, за кайдзю блю, все вызванные им мутации, за все ожоги на руках Ньютона, каждого павшего Егеря, за то, что они послали за ним Отачи, за то, что посмели попытаться у него его отобрать.

Германн чувствует такой гнев, что тоскливый вопль в его голове давится самим собой и хрипит, задыхается. Они не знают. Как они могут не знать? Но даже если... даже если бы сомнение закралось в их чёртов хайвмайнд, неспособный охватить собой такую простую вещь, как настроенная на полную решимость человеческая психика, Предвестники бы просто не смогли их остановить. Когда всё только начиналось, когда те пытались шептать им на ушко свои сладкие обещания, мысль пришла сама собой. Чёткая, ясная и острая, словно лабораторная игла, словно скальпель в умелых пальцах Ньютона.
Если кайдзю - оружие, если их собирают, если Предвестники управляют их своим коллективным разумом, и Ньютон с Германном теперь часть его... значит, они тоже могут. Могут управлять кайдзю.

Сильно позже, отдохнув и приняв душ (естественно, вместе), они сидят в кровати, обмотавшись простынями и оперевшись спинами на оголовье. На коленях Германна - планшет всё с теми же результатами испытания ракетного топлива и многочисленными чертежами, заметками и прочим. В руках у него телефон, и он медленно и вдумчиво листает фотографии с чашками петри, инкубационными камерами, шприцами и вереницей образцов - у Ньютона Гайзлера куда больше фантазии, чем у Предвестников, и он добавил своим кайдзю куда как больше разнообразных узоров и цветов.

Германн говорит ему о Егерях и кивает на планшет: там есть картинки, есть полноценные чертежи и его собственноручно отрисованные концепты - умение рисовать он подцепил у Ньютона, который всегда делал для него самые интересные графики и прочие иллюстрации. Он говорит, что вообще-то Марк VI, что сейчас стоят в ангарах и используются для патрулирования, совершенно не нуждаются в обновлении ещё как минимум несколько лет, что всё зависит только от него, что они в целом потолок, но истинная, разумеется, вершина эволюции это вот это, то, что сейчас ещё находится на завершающем этапе конструкции, что ещё собирается, незаконченное, но уже идеальное.

Марк VII. Именно они - его истинное детище, его (их) продолжение, именно в них встроена система, которая позволит Германну (и в перспективе Ньютону) делать с ними всё то... Марк Седьмые встроены в хайвмайнд, их, маленький, личный. Для Шестой серии разработаны переходники, и они присоединятся, но именно Седьмая несёт на себе замаскированные под оружие части установки, необходимой, чтобы открыть Разлом.

Отредактировано Hermann Gottlieb (05-09-2018 16:29:14)

+1

13

Ньютона всегда сводила с ума эта «р», звучно перекатывающаяся на языке Германна – если немного постараться, то даже можно ощутить ее текстуру, узнать, какая она по цвету, какой имеет вкус. Ньютона всегда сводило это с ума – только раньше, скорее, больше в негативном ключе. Или ему на самом деле просто казалось, что в негативном. Потому что даже тогда он то и дело ощущал колкие волны мурашек вдоль позвоночника.
Сейчас же к мурашкам еще добавляется и тягучее возбуждение, скручивающееся в тугой комок в низу живота – и Гайзлер чувствует, как к щекам вдруг приливает кровь.

Они без труда вливаются в свой привычный ритм – как будто бы они и не расставались вовсе. Ньютон не чувствует ни единого оттенка неловкости или стеснения в их общем дрифт-потоке – только лишь ответное желание, которое распространяется по телу жаром.

– Что это еще за грязные инсинуации, доктор Готтлиб? – прижавшись губами к шее Германна – аккурат там, где под кожей бьется пульс, Ньютон все же не может сдержать короткого смешка, который тотчас же обрывается, стоит ему несдержанно и бесстыдно потереться о ногу Готтлиба и прижаться к нему еще сильнее.

Еще лет пять назад Гайзлер бы и не подумал, что Германн вообще способен на то, чтобы сказать нечто подобное. Но то было пять лет назад – пять лет, проведенных под влиянием присутствия друг у друга в головах. Пять лет, так или иначе, но все-таки проведенных под влиянием Предвестников – и пускай их воздействие было минимальным, но он же было? И есть.
Поменялось само восприятие мира – оно и не могло не поменяться с постоянным присутствием в их голове огромного хайвмайнда. С ним они вышли на какую-то совершенно новую ступень развития – и вместо того, чтобы отчаянно (и тщетно) пытаться его подавить, они решили взять от этого хайвмайнда всего по максимуму. Выжать его полностью, перетряхнуть, заглянуть в каждый уголок – а после использовать эту информацию в своих целях.
И потенциально – против самих же Предвестников. Только они пока что об этом не догадываются.

Непристойно? Боже мой, чувак, ты еще скажи, что трахаться до свадьбы это грех. Хотя, в принципе, мы вообще-то помолвлены – это же считается? Или нет?
Да, едва ли эта комната за все свое существование была свидетелем чего-то подобного. И на секунду Ньютону действительно становится жалко от того, что кровать настолько в хорошем состоянии – даже матрас не скрипит для дополнительного антуража, ну какая же жалость. Однако уже спустя несколько мгновений это становится неважно.
Абсолютно все становится неважно – кроме ощущения присутствия Готтлиба на всех уровнях, в том числе и на физическом, о котором Ньютон мечтал все это время.

Только ему все равно невыносимо мало Германна.
И за эти четыре дня Гайзлер намерен взять всего и сполна – чтобы хватило как минимум до следующей их встречи.

И в тот момент, когда он смотрит в глаза Германна, он видит не только ярко-голубые росчерки их общего дрифт-пространства – он видит кислотные панорамы Антивселенной, которая умирает и рождается заново, стоит только им щелкнуть пальцами. Ньютон в очередной раз понимает, что ради этого человека, который сейчас глядит на него практически с идентичным выражением в глазах, он готов снова и снова разбирать по кусочками обе вселенные – и то, что находится за их пределами. Готов разбирать и соединять снова – уже совершенно не похожее на то, что было до этого, выкидывая лишние и ненужные детали и раз за разом начиная все с самого начала. И так до бесконечности.

И нет, он совершенно не думает о том, что за ними сейчас наблюдает многотысячная публика.
Нет-нет, и это совершенно точно нисколечко его не возбуждает – это же хреновы Предвестники, чье существование они уже практически перестали замечать. Они скорее напоминают аквариум с рыбками, о которых периодически вспоминаешь в тот момент, когда тех нужно покормить. Нет, ну как это может возбуждать, о чем вы вообще?

Ну, разве что, может быть, лишь самую малость?

– Это просто охренеть, как круто, чувак, – вырывается у Ньютона, пока он рассматривает чертежи и отрисованные концепты Егерей. Они оба устроились на кровати – и все это сейчас ощущается невозможно по-домашнему уютно, даже несмотря на то, что они сейчас обсуждают.

Конечно же, Гайзлер сначала обращает внимание на дизайн – и на мгновение ему даже становится жаль, что Германн не привез оригиналы набросков. Ему бы хотелось увидеть все это на бумаге.
Но даже и без этого Ньютон словно может воссоздать, как именно Германна работал над тем или иным чертежом, может в буквальном смысле проследить, как именно двигалась его рука, с зажатым в пальцах механическим карандашом.

– Они охренительные, – повторяет он, уже глядя на Германна и ощущая самую настоящую гордость – она почти рвется наружу. – И станут еще более охренительными, когда мы соединим их с этими крошками.

Гайзлер кивает на телефон в руках Готтлиба. Там, в отдельной папке, защищенной двойным шифрованием (спасибо умениям Германна), хранятся фотографии всех образцов на всех стадиях их роста – в том числе и тех, над которыми Ньютон работает втайне ото всех.
– Кстати, ты узнал? – подвинувшись поближе, Гайзлер пролистывает на несколько фотографий назад. – Вот эта вот с крыльями, как у Отачи, да и в целом это почти ее копия. Не знаю, может, я дофига сентиментальный? Я ведь именно ее увидел вблизи, как и ее детеныша... Чувак, не смотри на меня так – я же шучу! Мне просто нравится ее дизайн, если можно так выразиться. И вообще, кстати говоря, все образцы исключительно женского пола – прямо как динозавры в «Парке Юрского периода». Другое дело, что мы так не облажаемся уж точно… Хотя, скорее всего доктор Малкольм все равно был бы в ужасе от всего этого.

Коротко хмыкнув и поцеловав Готтлиба в плечо, на мгновение Ньютон кидает взгляд в сторону висящих на стене часов – приходится сощуриться, потому что тянуться за очками лень.

– Кажется, нам, вроде как, скоро пора на ужин и все такое, – тихо бормочет Ньютон, подвигаясь еще ближе к Германну и прижимаясь к его боку всем телом, чтобы оставить на изгибе шеи поцелуй – как раз в том месте, где сейчас цветет красноречивый засос. – Сходим, словим осуждающие взгляды тех пенсионеров, что остановились в соседнем номере? Ну-у-у, и, как минимум, в остальных номерах на этом этаже тоже.

Отредактировано Newton Geiszler (06-09-2018 11:34:12)

+1

14

Тебе обязательно... Как можно задыхаться в собственной голове? В собственных мыслях? Он никогда раньше и представить себе не мог, что такое возможно, но когда-то давно, очень давно, в прошлый и почти начисто позабытой жизни невозможным был и Разлом, и кайдзю, и гигантские роботы, расхаживающие по планете, всё это, что составляло их рутину, их обычную жизнь последние семнадцать лет, было за пределами возможного. Сейчас всё было иначе, и потому он запинается, задыхается на какое-то мгновение, но всё же потом восстанавливает ритм. ..обязательно быть таким вульгарным? Тем более, что ты знаешь, что проводить церемонию мы не собираемся.

Он почти видит, почти слышит, как какая-то другая, прежняя его часть возмущённо замирает и останавливается. Смотрит на Гайзлера со смесью гнева, оскорблённости и разочарования - так вот, что это для тебя? обычный перепихон? - несмотря на то, что выбор слов обрамлён упоминанием свадьбы и того, что они помолвлены, несмотря на то, что каждый из них знает, что значит друг для друга. Так откуда это и от чего? Как умудряются в нём ещё остаться эти остатки неуверенности, этот иррациональный ядовитый страх, несмотря на всё, через что они прошли вместе в последние годы? Германн не знает, не может понять его причину и отследить источник. Быть может, тот вообще спрятан где-то глубоко в центре его сущности, растянутой на десятки миллионом мультивселенных, как результат, отголосок, далёкое эхо того, что далеко не в каждой из них между ними всё так ясно и хорошо.

Ньютону нравятся демонстрируемые им Егери, и это немного успокаивает. Он не то чтобы сомневался, что будет так, но всё же слышать это одобрение, все эти комплименты, выраженные в фирменном гайзлеровском стиле, не просто приятно, оно.. в каком-то смысле почти создаёт иллюзию их совместной работы над ними в том числе. Можно даже закрыть глаза на краткий миг и попытаться вообразить, будто они в общей лаборатории до сих пор и трудятся вместе дальше. И все те вещи, что он видит на фотографиях в телефоне Ньютона, тоже здесь, рядом, достаточно шагнуть на вторую половину просторной комнаты. Однако нет никакого смысла долго об этом рассуждать, рефлексировать и расстраиваться - у них есть то, что есть, и Германн никогда в жизни не променял бы это - восторженно улыбающегося полуголого Ньютона в свей постели с обручальным кольцом на пальце - на что-либо ещё. Ньютона, с которым всё хорошо. Ньютона, с которым он может говорить, может говорить, действительно не боясь, действительно о том, что его волнует и что для него важно на любом уровне доступной коммуникации. Потому что те вещи, те ситуации, что он видит иногда во снах, когда они стоят напротив друг друга, внутренне горя в бесконечном голодном огне недопонимания, и не могут сказать друг другу ни одного истинного слова из-за сковывающего их страха, кажутся ему самым невыносимым и болезненным кошмаром. Всё, что угодно, только не продолжающееся молчание и тайны. Тайны однажды чуть не сгубили их и весь мир.

И да, разумеется, он узнал Отачи -разве были варианты?
Его (их) разум клеймён образом этого конкретного кайдзю (этой конкретной?), выжжен где-то на психике и периодически возвращается, снова и снова. Её крылья, её многочисленные глаза, её хвост и когти, её язык. Германн до сих пор не уверен.. он до сих пор не понимает - кайдзю ведь искусственные создания, в широком, пусть и примитивном смысле  - биологические машины, аналоги Егерей, не требующие топлива, энергозатрат и пилотов. Он видел, он чувствовал собственным телом, как их собирают по кусочкам, по клеткам, по волокнам тканей и мышц, сшивают, словно кукол в странных конвейерных установках Предвестников. По сравнению с этим процессом, то, что делает Ньютон - почти милосердие, он выращивает своих существ, он заботится о них и выбирает им внешний вид вовсе даже не исходя из практичности и их назначения (хотя, Германн надеется, что где-то там затерялось уточнение "не только").

И всё же. И те, и другие версии остаются машинами, так зачем?
Зачем в чреве Отачи было дитя? Миниатюрная копия изначальной версии, для чего? И значило ли это, что кайдзю действительно было женского пола? Они не размножались, не имели репродуктивной системы - и именно это должно было быть основным звоночком, нет - громогласным оглушающим перезвоном десятков колоколов, гулким и всеобъемлющим - но правда в том, что никто никогда... Как такое возможно?

Но математик не спрашивает этого, потому что сейчас ему кажется важным немного иное.

- Да, об этом... - он убирает в сторону телефон и укладывает обе руки перед собой на покрывало. - Твой идол, доктор Малкольм - вне зависимости от его реальности, ты всегда держался его морального компаса. Как ты это переносишь? И да, женского пола? - Германн вздыхает и слегка качает головой. - Я понимаю, что ты вряд ли восстанавливал цепочки их ДНК при помощи кусков генетического кода Hyperolius viridiflavus - и каким идиотом надо быть, чтобы так делать... вас, биологов, не поймёшь. Но всё же. Зачем давать им пол, Ньютон? Отсылка ради отсылки? Вряд ли кто-то это узнает, поймёт и оценит. Хоть когда-нибудь. И - снова да, ты "дфига" сентиментальный.

Он даже обозначает в воздухе кавычки, сгибая пальцы. Германн Готтиб сильно изменился за прошедшие пять лет.

- На этом этаже... - эхом отзывается он, а потом резко краснеет едва ли не в тон засосу и закрывает лицо обеими руками в приступе более привычного ему когда-то стыда. - Я боюсь, что не только этого этажа, но и этажа под нами и над. Я не удивлюсь, если нас сейчас ненавидит весь отель. Боже, Ньютон, когда это произошло? Когда мы стали такими?

Оно звучит смазано и сдавленно, если учесть, что говорит Германн, так и не убрав от лица руки - ему стыдно, ему странно, ему непривычно. Ему хорошо, и он почти счастлив, он был бы так счастлив, если бы это действительно были их выходные в череде рабочих дней PPDC, если бы ему - им - не приходилось всё скрывать, если бы они тайно не готовили фактически самый настоящий конец света, если бы... Но он не жалеет о том, что они делают. Скорее, возможно, о том, что они могли бы сделать гораздо больше, если бы только человечество не было на столько упрямо и позволило бы им.

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-09-2018 00:15:56)

+1

15

Geliebt, ты же прекрасно знал, на что идешь, когда говорил «да». Ньютон фыркает, на несколько мгновений скашивая взгляд вниз, чтобы лишний раз полюбоваться кольцом на пальце Германна.

Он знает об этом.
Знал, когда только стягивал с мизинца свое любимое кольцо с черепом (серебро высшей пробы, между прочим – сколько ему пришлось торговаться за него в свое время в одной замшелой сувенирной лавке где-то на задворках Гонконга!). Когда слишком усердно вставал на одно колено посреди запорошенного инеем Монмартра, рискуя заработать синяк.
Свадебная церемония – чрезмерная и непозволительная для них роскошь. Роскошь, в которой они, в общем-то, и не нуждались вовсе. Возможно, будь все иначе, Ньютон бы настоял – он бы забацал такой охренительный праздник! Или же наоборот – сделал бы все тихо и незаметно, только для исключительного и узкого круга лиц. В зависимости от того, какое у него в тот момент было бы настроение.

Но им не нужны никакие свадебные церемонии и прочие формальности – потому что они и так уже повязаны узами, которые гораздо более витиеватые, гораздо более тонкие, но вместе с тем куда более прочные. Узы дрифта это нечто совершенно особенное. А конкретно их с Германном узы – нечто абсолютно уникальное, не имеющее никаких аналогов. Узы их дрифта способны протягиваться на многие сотни километров, ни на секунды не затихают и перманентно вибрируют где-то в самой подкорке.
Достаточно, чтобы никогда не чувствовать себя одинокими.

Ньютону бы тоже хотелось.
Хотелось, чтобы Германн был всегда рядом – и именно в физическом смысле. Чтобы Ньютон мог так же, как и раньше, раз за разом бесцеремонно нарушать импровизированные границы желтой линии – Гайзлер бы обязательно настоял на том, чтобы та осталась в их новой лаборатории PPDC, пусть в свое время он и был ее самым яростным противником.
Линия – как напоминание. Линия, которая не разделяет, а соединяет – соединяет два полушария в одну общую систему, между частями которой ничто и никогда не сможет протиснуться. В том числе и огромный хайвмайнд.

Но пока – так. Пока что приходится выискивать моменты встречи, шифроваться как какие-нибудь шпионы времен Второй Мировой, о котором они с Германном читали только в учебниках по истории. В конце концов, в этом есть нечто интригующее.
Или же Гайзлер всего-навсего просто непроходимый романтик – даже сейчас.

Ньютон чувствует мысли Германна – они как частички пыли в воздухе, произвольно перемещаются туда-сюда. Если попытаться, то их даже можно попробовать поймать.
Сейчас они могут обходиться без всяких слов, с легкостью коммуницируя в своей голове – но они оба слишком соскучились по вербальному общению. И потому Гайзлер терпеливо молчит, разглядывая чуть нахмуренное и сосредоточенное лицо Готтлиба.
И Ньютон не может не закатить картинно глаза на его фразе про биологов – и это так похоже на фразу с тех времен, когда они ругались практически нон-стопом, что Гайзлер чувствует, как внутри все прямо теплеет от этого ощущения и осознания. Еще скажи, что биология не наука, а просто ковыряние в физиологических жидкостях, пф!
И конечно же он думает о практичности – зря я, что ли, все годы выискивал слабые места кайдзю? Уж поверь мне, я точно не облажаюсь, как наши приятели по ту сторону разлома – я учитываю все факторы, дорогуша.

– Ну ты же заметил эту отсылку. И заценил ее – ну скажи же, что заценил, да? – склонив голову набок, хмыкает Ньютон, думая вдруг о том, что они так и не посмотрели вместе «Парк Юрского периода», пусть после дрифта никакой нужды уже в этом и не было. – Не знаю, чувак, мне просто так захотелось… Может, это немного глупо, – пожав плечом, добавляет Гайзлер, подтягивая под себе ноги, чтобы сесть напротив Германна. – И, да-а-а, доктор Малкольм едва ли был бы в восторге… Думаешь, меня не терзали муки морального выбора и вот это вот все? Ну, не прям уж терзали, конечно. Не так сильно, как, возможно, должно было, – чуть понизив голос, Ньютон с пару секунд бесцельно разглядывает свои ногти, затем все же поднимая взгляд на Готтлиба. – Но, знаешь, Йен и сам не был бы офигеть как рад тому, во что превратился нынешний мир.

Хотя, временами ему казалось, что таким образом они просто ищут себе оправдание – легко свалить все на несовершенство мира, чем принять свое искреннее желание перекроить этот мир на свой лад, имея на то все ресурсы. Но Германн прав – у мира был шанс. А их терпение далеко не железное, слишком уж много они натерпелись – вместе и каждый из них по отдельности…

А потом происходит это.

Ньютон уже и не помнит, когда видел такое в последний раз – Готтлиб вдруг краснеет едва ли не до кончиков ушей, пряча лицо в ладонях. Это зрелище вдруг невыносимо умиляет, почти вызывая на лице Гайзлера глупую улыбку – но в итоге он просто застывает с приоткрытым ртом после слов Германна.

Когда это произошло?
Когда мы стали такими?

И Ньютон невольно замирает, опуская плечи и всматриваясь застывшим взглядом куда-то в стенку поверх склоненной макушки Германна.
Это похоже на момент осознания – но этот этап они уже давным-давно прошли. Если прибавить чуть больше драматичности, свойственной прежнему Германну Готтлибу, то можно было бы сказать, что уже поздно поворачивать назад.

Но нет, Ньютон сейчас думает совершенно не об этом. И Германн тоже. И, возможно, ему тоже очень-очень хотелось бы, чтобы все было куда понятнее, не так запутанно. Возможно.
Потому что в конечном итоге Гайзлеру абсолютно все равно на то, что происходит вокруг – главное, чтобы голос Германна ни на секунду не затихал в его голове.

Сбросив оцепенение, Ньютон вдруг подскакивает, подвигаясь чуть ближе к Готтлибу – а затем и вовсе касается его запястий, мягко, но настойчиво заставляя Германна отнять ладони от лица, чтобы затем сесть еще ближе, седлая Готтлиба и в то же время ни на секунду не забывая про его ногу.
Так они находятся лицом к лицу, максимально близко. Ньютон перехватывает ладони Германна чуть удобнее, сплетая пальцы – а спустя несколько секунд расцепляет их, но только для того, чтобы крепко обнять Готтлиба и уткнуться носом в его волосы на макушке.

Когда мы стали такими?
Чувак, ты еще не понял? Мир просто не оставил нам выбора.
Хотя, нет. Нет-нет-нет, не так, зачеркни.
Мир предоставил нам выбор – а мы в итоге выбрали именно то, что хотели.

И они совершенно ни о чем не жалеют, черт возьми.

– Ладно уж, королева драмы, можешь все валить на меня. Тем более, что от меня и так было больше шуму, – фыркает Ньютон в макушку Германна, одной рукой перебирая волосы на его затылке, а другой скользя по коже, тем самым каждый прикосновением приводя в движение набитый под кожу язык Отачи.
Вот так, кожа к коже – невероятно правильно. И Гайзлер чувствует, как в унисон бьются их сердца, спустя несколько секунд переставая различать, где чье.

– В следующий раз можешь заткнуть мне чем-нибудь рот, если ты так уж паришься о нашем нравственном облике в глазах всех этих старперов, – смеется Ньютон на ухо Германну, напоследок жарко выдыхая. – Все равно мы никогда и никого из них больше не увидим.

+1

16

С тобой никогда нельзя ничего знать наверняка...

Никакое количество уравнений, формул и цифр, ни одна предсказывающая модель любой степени сложности не могла подготовить его хотя бы отдалённо к тому урагану, что представляет из себя Ньютон Гайзлер, имперсонификация переменной, перед которой меркнет и стыдливо обращается в константу любая, даже самая изысканная непостоянная. Ньютон заставляет всю его математику ломаться и осыпаться вокруг них дождём покорёженных символов. И это должно его пугать, правда, должно выбивать почву из-под ног, окутывать его туманом неуверенности и бесконечных вопросов, но всё происходит с точностью до наоборот - Германн выбирает именно его центром своей личной вселенной и методично, с упрямством и вниманием, доступным только его математическому гению, выстраивает весь остальной мир вокруг него.

Ты первый бросил, что мои цифры ни на что не годны, что математика для трусов и слабаков, не годящихся для настоящей науки или боящихся запачкать руки. Это старый спор, настолько старый, что даже сейчас, когда он уже не имеет прошлого значения и по сути своей звучит второсортно, цитатами, Германн всё ещё ощущает, как тяжело тянет где-то в груди. Когда-то это было важно, когда-то именно эти споры переносились им особенно тяжело - Ньютон звучал так, словно искренне презирал его, не ставил ни во что ни его самого, ни его работу, ни его труды, ни всё то, что было для Германна его жизнью, его миром очень долгие годы. Ему было больно, но разве это новость? Вся его жизнь состояла из разнообразных её тонов и оттенков, тянущих, тупых, колющих, жгучих - на любой вкус, цвет и уровень восприятия, Германн мог рассказать о боли такое, что ни один другой человек в мире, кажется, не мог бы и вообразить. А ещё была потерянность и разрывающее его кожу на части желание провалиться куда-нибудь под землю, раствориться, исчезнуть - зачем он здесь, если настолько бесполезный - входящее в постоянный, сводящий суставы конфликт с долгом, с меркнущим и загорающимся снова, как какая-нибудь неисправная лампочка, осознанием того, что его работа важна, что она спасает жизни, что бы так доктор Гайзлер себе ни болтал.

Не самое лучшее время, чтобы вспоминать об этом, но мысли сами по себе текут этой рекой, словно бы магнитом притянутые в привычное русло, стоит только триггерам прозвучать в его мозгу. Это глупо - было глупо и осталось глупо - разделять друг друга и свою работу, когда совершенно очевидно, что вместе они создают в своей замкнутой системе идеальный баланс. Знаний, навыков, намерений и вектора действий.

- Разумеется, я оценил твои попытки, - тихо и неохотно соглашается Готтлиб. - Хотя что-то и подсказывает мне, что делал ты это вовсе не с подобной целью. И нет, не думаю, я знаю из первых рук, что они тебя терзали, потому и спрашиваю.

Спрашивает, потому что вербальное всё равно важно, потому что основа их природы людская, потому что многолетняя привычка воспринимать внешние источники воздействия и раздражения сильна на столько, что им до сих пор где-то подсознательно кажется, что всё, выпущенное на волю и выраженное физически имеет куда большую реальность, больший смысл и значимость. Это старая привычка, кроящаяся в тенях тех самых секретов - всё, что оставалось внутри, в голове, в мыслях, было сокрыто, подавлено, сдержано, спрятано так глубоко, чтобы не нашла ни одна живая душа, чтобы она не могла ранить, причинить вред, воспользоваться твоим самым сокровенным против тебя самого. Помимо всего прочего Ньютон - его тайна, но, по крайне мере с ним рядом, Германн больше не хочет, чтобы Ньютон ею был.

Он не совсем это имеет в виду, но разве это не замечательно? Что во всём их дрифт-пространстве ещё осталось место для лёгких флуктуаций смысла и его восприятия? Для непонимания, не столько требующего уточнения и моментальных разъяснений, сколько позволяющего им рассмотреть проблему с двух разных концов, с двух точек, которыми они, по сути своей, являлись, представляя разные стороны науки, разные способы познания, разные способы применения и распространения получаемых знаний. Это непонимание помогает и дополняет вместо того чтобы разделять.

Физически Германн почти хочет мотнуть головой, но так и не может отодрать от лица руки - все ощущения усиливаются, жар собственных щёк почти кажется горячечным, но вот Ньютон смещается и двигается ближе, шурша простынями и скидывая куда-то в сторону их телефон и планшет, а затем и вовсе садится на него, с небольшим применением силы отцепляя руки. Мгновение они смотрят друг на друга, и это едва ли не лучшее мгновение в его жизни, хотя следующее за всем этим объятие имеет все шансы это утверждение оспорить. Их объятия редки, подобные - тем более. Он выше Ньютона практически на пол головы, и это, вместе с его страстью к формализму, контролю и прямой спиной, с его более чем превалирующим положением сверху почти всегда означает, что он - их опора и скала, на которой стоит биолог и смотрит далеко вперёд вечно ищущим взглядом.

Сейчас - нет. Сейчас Ньютон обнимает его и утыкается ему в макушку носом, вызывая неконтролируемый поток давным давно позабытых ощущений. Как редко с ним делали что-то подобное? Как редко он чувствовал себя защищённым, любимым, в безопасности? Едва ли не всхлипывая, он обхватывает Ньютона в ответ с таким отчаянием, будто единственное, что держит его в сознании, в этой реальности, в этом мире, это тёплое татуированное тело его миниатюрного биолога.

Он легонько царапает его кожу, стараясь не оставлять слишком явных следов, чтобы не потревожить цветущие под ней картинки, те самые, что он когда-то едва ли не ненавидел и от которых теперь с трудом может оторвать взгляд. Прижимает к себе Ньютона так крепко, как только может, как только позволяет хрупкая человеческая плоть, скользя кончиком своего носа по цветастым рисункам на его груди. Ему хочется уменьшиться ещё, стать совсем маленьким, чтобы иметь возможность спрятаться в его объятиях навсегда, чтобы задрать голову и смотреть на Ньютона так, как он действительно его видит - своим [маленьким] идолом, почти божеством, путеводной звездой, яркой и обжигающей куда сильнее безымянного центрального светила туманности Жук, самого горячего в доступной для человеческого исследования вселенной.

Германн прекрасно понимает своё место и свою роль - вне зависимости от всего совершённого до J-DAY, от всех прежних их достижений и диспозиций, с того момента, как Ньютон взял в руки собственный нейромост, Германн - его дополнение. Второй пилот, не менее важный, существенный и обязательный, но всё же второй, идущий следом, завершающий, влюблённый до потери пульса, сознания и самоощущения. И Ньютон позволяет ему себя любить, способный в любой момент сотворить с ним всё, что угодно, всё, что хочется, всё, что необходимо. Ньютон разобрал бы ради него вселенную на атомы - он это знает, чувствует, это знание горит у него под кожей, вибрирует в грудной клетке, грозя разодрать ту на части, светится у биолога в глазах. И точно так же играючи, незаметно и легко он разобрал бы математика самого.

Опуская руки скользящими движениями по коже, он останавливает ладони на бёдрах Гайзлера, чуть отстраняется и смотрит в кои-то веки снизу вверх. Германн почти готов ему поклоняться, вознося беззвучные молитвы в безразличные небеса в отчаянной попытке выразить всё то, что он чувствует. Почти? Почему почти?

Что есть жизнь? Строгое и начисто лишённое высшего смысла следование правилам? Воспитание, которое дал ему Ларс, к чему оно его привело? К Ньютону. В конечном итоге. И вот уже Ньютон научил его, открыл ему глаза, дал возможность наконец понять, что жизнь это не поток бессмысленных действий во имя чужого блага, и даже не слепое и самоотверженное следование высшей цели, единой и конкретной. Нет. Это духовное путешествие, на протяжении которого ты собираешь опыт, учишься, познаёшь мир, себя и других. Формируешь его собой и своими поступками, формируешь себя и людей вокруг.

Да, мир дал им выбор.
И Германн выбрал Ньютона Гайзлера.

Это был едва ли честный, но всё же обмен вариантами, возможностями, будущим.
Они - ему. Он - им.
И каждый сделал свой выбор. Мир - внутренний хаос саморазрушения.
Они - очистительное пламя чистого знания, зудящее у них в головах, бурлящее у них под кожей, срывающееся с пальцев тонкими язычками. Они могут и могут так много, что порой кажется, что всё.

Их сердцебиение снова синхронизируется и подскакивает на пару ритмов, сбивая Германну дыхание, когда Ньютон перебирает его волосы, когда шепчет на ухо, заставляя закрыть глаза и мысленно прикинуть, сколько ещё до ужина у них есть времени и хватит ли его...

- Заткнуть тебе рот? - Если только чем-то весьма определённым.. Но когда тебя это останавливало? - И не слышать всего этого? - Он ведёт кончиками пальцем по бёдрам биолога, совершенно не пытаясь скрыть свои намерения, тем более, когда они более чем красноречиво твердеют у него между ног, уже практически упираясь в тело Ньютона. - Не знать, что это я заставляю тебя быть таким громким?

Он улыбается краем рта, и это выражение придаёт ему странной хищности, когда он обхватывает Гайзлера поудобнее и подаётся вперёд, чтобы уложить того на спину и многообещающе поцеловать. Медикаменты недостаточно сильные, недостаточно быстрые, и боль всё ещё здесь, прошивает всю его ногу и левую сторону туловища ослепляюще белой иглой чистейшей боли, но Германну всё равно.

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-09-2018 15:03:09)

+1

17

Ньютону кажется, будто его вот-вот снесет потоком этих эмоций и ощущений – он даже уже не пытается различить, где чьи. Он только крепче обнимает Германна, прижимаясь щекой к его макушке и чувствуя, как их сплетенные в одно сердца чуть ли не захлебываются в учащенном ритме.

Чувак, в этих же твоих егерях нет никаких «первых» и «вторых» пилотов. Есть два пилота – одинаково равнозначные и равноценные. И у нас с тобой все точно так же.
И если бы тогда он самолично бросился дрифтовать с детенышем Отачи – дрифтовать с мозгом кайдзю во второй раз – то ничего бы этого сейчас не было, он бы просто поджарил себе мозги, не успев передать важную информацию. Германн – такая же неотъемлемая составляющая, а никак не второстепенная.
Ньютон всегда скептически относился к концепции судьбы, к тому, что где-то там чьей-то рукой уже все заранее предначертано. Но отчего-то в случае с Германном ему хочется думать, что нечто хотя бы отдаленно похожее на эту самую судьбу все же сыграло свою роль. А иначе что еще могло свести их вместе после той кошмарной первой личной встречи?
Или у него уже попросту поехала крыша.

Ньютон уже едва ли не задыхается от этого потока мыслей в голове Готтлиба, который врывается и в его собственную голову тоже. И Гайзлер зажмуривается, делая судорожный вдох и чувствуя, как все внутри сжимается от всех этих эмоций.
Даже сейчас моментами он все еще не бывает в полной мере уверен в том, что все это он действительно заслужил. Что он заслужил быть рядом с Германном, делить с ним одно дрифт-пространство на двоих, заслужил носить одинаковые обручальные кольца. И пусть из раза в раз Готтлиб убеждает его в обратном – с этим все равно чертовски сложно смириться. Ньютон слишком уж привык к тому, что при всех стараниях его никогда не будет достаточно – что уж тут говорить, когда даже спасение мира обернулось локальной катастрофой.
И теперь, невольно окунаясь с головой в этот поток эмоций и чувств, которые волнами расходятся сейчас от Германна и едва ли не заполняют их номер до потолка, Ньютон не знает, куда ему деваться. Какая-то часть его все еще думает, что он вовсе не достоин этого.

Но Гайзлер знает, что не везде он думает точно так же. В каких-то вариациях он наоборот думает о том, что достоин большего – и потому уходит, громко хлопнув дверью и предварительно разругавшись со всеми.
Ньютон видел – знает уже наизусть все эти вариации событий, где они с Германном расходятся взаправду. Расходятся с громким скандалом и вагоном недосказанности, расходятся на многие годы, подсознательно зная, чем это будет чревато для каждого из них, а вибрирующая между ними связь попросту сходит на нет, более ничем не подпитываемая. И во все этих вариациях он остается один на один с голосами в своей голове, становится их безвольной марионеткой – и в конечном итоге порывается провернуть примерно то же, что сейчас планируют они с Германном. Только на деле все получается гораздо более топорно, поспешно (хоть и занимает в два раза больше времени) – и в конце концов неотвратимо безуспешно.
Потому что один в одиночку это совсем не то же самое, что вместе.

В каждой из вариаций сценарий событий всегда разный, но в финале этот подвал из раза в раз один и тот же.
Гайзлер уже не помнит толком, откуда взялся этот образ – возможно из-за фразы Хансена, брошенной даже не ему, но которую Ньютон слышал отвратительно четко. Темное помещение, кресло, закованные руки – и куча, куча датчиков, подключенных к его голове.
Без Германна все неминуемо обернулось бы именно так.

Наличие Германна в голове как будто действительно его стабилизирует – его калейдоскоп теперь не так часто рассыпается на мелкие части, и Ньютону не приходится раз за разом собирать себя в нечто более или менее цельное. С Германном он чувствует себя цельным в полном смысле этого слова – таким, каким он никогда не чувствовал себя раньше.

Но сейчас, вот так крепко обнимая Готтлиба, Ньютону хочется думать – хочется верить – что и он сам может быть для него чем-то таким – крепким, нерушимым; тем, на что можно опереться в те минуты, когда кажется, что все валится из рук и рассыпается на части. Это же должно работать в обе стороны, ведь так?
За все эти годы они настолько развили и укрепили свою связь, что теперь могут перенимать  умения и навыки друг друга, даже какие-то привычки и черты характера – и часто даже неосознанно. И потому каждый из них может быть поддержкой для другого – в этом и вся прелесть.
И Гайзлер действительно готов ради Готтлиба разобрать на составляющие обе вселенные, что есть у них в распоряжении, сделать с ними все, что тот пожелает – и в то же время он ни за что не позволит себе сделать Германну больно. Больше никогда.

И кто-то говорил, что это я вульгарный?
По ухмылке Германна Ньютон уже знает, что случится в следующую секунду, но по инерции он все равно захлебывается воздухом от удивления, когда Готтлиб вдруг резко меняет их положение, нависая сверху и целуя так, что вдохнуть уже попросту не представляется возможным. И каким-то краешком своего сознания Гайзлер тоже успевает задуматься о ноге Германна – кажется, он и сам отдаленно чувствует, как ту прошивает уколом боли – но остановиться сейчас кажется чем-то кощунственным. И вместо этого Ньютон сцепляет ноги на пояснице Германна и несдержанно стонет в поцелуй, даже сейчас отказываясь быть тихим.

Порой он задумывается, что в такие моменты происходит с Предвестниками по ту сторону разлома – когда они с Готтлибом в буквальном смысле захлебываются от общего желания и концентрированного возбуждения, которое практически течет по венам и выливается вовне. Кажется, за все годы эти твари успели навидаться и натерпеться всякого – Ньютон готов поклясться, что даже их двоих против целого хайвмайнда бывает чересчур.
Ну и кто у кого в голове на самом деле, ублюдки?

И он почти может почувствовать, как они едва ли не бьются в конвульсиях – они ведь так мечтали разлучить этих людишек, разделить их раз и навсегда, чтобы потом по одиночке их было легче сломить, а вместо этого они получили вот такое шоу.

– Доктор Готтлиб, неужто вы уже готовы ко второму раунду? – коротко облизав горящие от поцелуя губы, выдыхает Ньютон, но под конец фразы он все же невольно срывается на громкий несдержанный стон, потому что в буквальном смысле чувствует – Германн более чем готов ко второму заходу.

Быть может, они действительно много понахватались не только от Предвестников, но и от кайдзю – все эти инстинкты, граничащие с животными, эта какая-то отчасти даже звериная жажда обладать и брать свое. Предвестники холодны и расчетливы, можно даже сказать, что беспринципны, если предположить, что у таких существ вообще существует сама концепция принципов. И все эти качества были необходимы им с Германном для того, чтобы настолько близко подобраться к их конечной цели.
Но когда они остаются вдвоем, наедине, а учитывая еще ко всему прочему долгую разлуку – верх берут те самые животные инстинкты.

И в тот момент, когда Гайзлер чувствует, что еще совсем чуть-чуть и боль в ноге станет близкой к невыносимой, он совершает рокировку, мягко толкая Готтлиба в плечо и заставляя того улечься на спину.
– И все же, дорогой, давай-ка я сверху, окей? – нависая над Германном, шумно выдыхает Ньютон, одной ладонью упираясь в постель возле его головы, а второй осторожно касаясь бедра, прослеживая линии застарелых шрамов самыми кончиками пальцев. И сейчас он уже не чувствует того напряжение, которое обычно прошивало Готтлиба насквозь, стоило только коснуться этих шрамов. – А не то мне придется нести тебя на руках… Хотя, на самом деле, я даже не против, знаешь.

+1

18

- Не говори и не думай ерунды, Ньютон, - суровым, едва ли не профессорским тоном произносит Германн, одаривая коллегу и партнёра неодобрительным взглядом. - Мы оба прекрасно знаем, что ты достоин большего. Самого лучшего. И миру невероятно повезло, что ты у него есть, - "мне повезло" как будто бы звучит где-то фоном, но не облекается в физические слова. - Просто он оказался слишком слеп и глуп, чтобы это осознать. Даже после победы.

И никаких подвалов.
Никогда.
Не в его смену совершенно точно. Пока Готтлиб жив, ни одна живая душа, ни одна сущность не осмелится прикоснуться к Гайзлеру с сомнительными намерениями. Он и раньше готов был защищать его любым доступным способом - хоть и провалил однажды эту задачу, не оказавшись рядом в самый ответственный и важный момент - теперь же у него море возможностей. И начинаются они со шпаги в его новой трости.

Временами ты невероятно вульгарный, Ньютон, Германн улыбается. Я не сказал ничего такого, не свешивай на меня свою интерпретацию.

- Хотя бы немного веры в меня? - довольно полувопрошает он, вздёргивая брови, когда Ньютон меняется с ним местами, снова оказываясь сверху. В конце концов, он не настолько стар. - Хотите побыть у руля, доктор Гайзлер? Я мог бы позволить... Исключительно ради праздника. Стоп-слово "брецель"?

Он едва сдерживает смех, прикусывая нижнюю губу, чтобы не сорваться.
Глупости, какие глупости. Чистой воды ребячество, совершенно не соответствующее его статусу, его возрасту, положению... Зато полностью подходящее Ньютону и его привычному способу держать себя и преподносить. И этого хватает, этого достаточно для них обоих.

Германн только глубоко и быстро втягивает ртом воздух, когда Ньютон касается пальцами шрамов - против изуродованной кожи ни одна кайдзю-сыворотка не может сделать ничего, но вот его мышцы, его покалеченные суставы она может залечить. Но и боль всё равно может остаться. Это парадокс, да, но биология Антивселенной слишком сильно отличается от их, Ньютон может переплести мышечную ткань, заделать его кости, но исправить работу нервов ему может оказаться не под силу. Всё может быть, всё может быть. Пока же он заводит руку чуть выше и касается упирающегося в кровать запястья, скользит пальцами выше, чуть надавливая на предплечье и останавливаясь на шее.

Слишком нежно, так нежно, что всё его тело хочет кричать, каждая клеточка вибрирует от желания касаться и обладать. Да, может быть и правда в этом есть что-то от кайдзю - совершенно точно есть что-то от кайдзю, дикое, животное, несдержанное - но У них не было репродуктивной системы... он снова задыхается, потому что вторая рука поднимается, оказываясь у биолога между ног, обвиваясь пальцами вокруг твёрдого ствола, и начинает двигаться вверх вниз. Нет размножения. Нет инстинкта. Ньютон, они.. могут быть только маленьким триггером. Всё остальное - мы сами.

Почти десять лет воздержания и подавленных чувств, ощущения обречённости и бесконечного одиночества - они пережили войну с кайдзю, инопланетными захватчиками и самими собой, своими демонами, своими комплексами и страхами. Судьба? Может быть. Обречённость друг на друга? Определённо.



Несмотря на позицию и "аккуратность", когда наступает время выйти на ужин, он не может толком ходить.
Он не может стоять ровно и приходится всё-таки воспользоваться тростью: чёрта с два он бы позволил Ньютону себя нести - слишком привлекает внимание. Они снова причёсаны и одеты с иголочки, правда рубашка с цепочкой на воротнике в этот раз осталась на вешалке отдыхать. Доктор Гайзлер идёт с ним рядом, обеспечивая дополнительную точку опоры, поскольку Германн держит его под руку. Доктор Гайзлер не может сидеть.

И никак не понять, смотрят на них или нет. Смотрят ли с тем самым выражением, которое говорит "я вижу вас насквозь, господи, какое бесстыдство" или же с недоумением. Или - что было бы хуже всего - с осознанием и узнаванием? Сегодня J-DAY, пятая годовщина с момента остановки часов, с момента старта благой вести, которая потом волной покатилась по земному шару, возвещая о победе над вторгшимися к ним монстрами, над "карой божьей", над вымиранием. И хотели они того или нет, но они тогда оба засветились так или иначе, а его расчудесный папочка потом ещё и подлил масла в огонь. Огонь, в котором в один не слишком прекрасный момент едва не сгорели они оба.

Перестрелка и взрывы.
Спустя всего лишь месяц с момента условного освобождения от гнёта нависшей над человечеством гибели, оно уже снова пролило кровь. J-DAY с самого начала был странным днём. Странным и страшным.

Когда все в ресторане встали, дабы почтить жертв и павших героев минутой молчания с бокалами шампанского в руках, Германн попытался вспомнить их. Вей, Кайдановских, Эбернати, Лайткэп, Д'Онофрио, Адама, остальных. Он попытался вспомнить маршала Пентекоста, но вместо этого увидел перед глазами лишь едва живого Ньютона, бледного, с покрасневшими воспалёнными глазами и слезами на щеках, с трясущимися руками и дрожащим тихим голосом, звучащим на самой грани истерики, с испуганным взглядом и залитым кровью левым глазом. Он вспомнил "Ньютон, мне нужно, чтобы ты сделал это ещё раз" и то, каким загнанным стал этот взгляд, как Ньютон начал заикаться снова.

Бокал треснул у него в руках.

Отредактировано Hermann Gottlieb (12-09-2018 17:43:33)

+1

19

И Гайзлер уже почти открывает рот, чтобы деланно проворчать что-то вроде Зачем каждый раз придумывать новое стоп-слово, если мы все равно ими не пользуемся? – но следом до него запоздало доходит и само это слово, которое на этот раз выбрал Германн.
С пару секунд Ньютон просто молча смотрит на него, вздернув от удивления брови, а затем, не сдержавшись, прыскает со смеху, как какой-нибудь школьник от глупой шутки своего соседа по парте.

Кажется, что эта ремарка грозит испортить все настроение – но уж точно не в их случае. Но Ньютон, отсмеявшись, все равно показушно цыкает языком и закатывает глаза – однако его истинные мысли и желания выдает многозначительный блеск на глубине зрачков.
– Германн, вот тебе обязательно нужно все испортить, да? – изо всех сил изображая оскорбленную невинность, деланно вздыхает Гайзлер, копируя интонации самого Готтлиба и то, как тот бы сказал это все в прежние времена. Он даже демонстративно ерзает на его бедрах, словно бы вот-вот намереваясь встать, но легкое прикосновение пальцев Германна к его запястью практически пригвождает его на месте. Не то, чтобы Гайзлер на самом деле собирался свалить – да как вообще можно, за кого вы его принимаете?

И Ньютон понимает, что не может отвести взгляда, не может разорвать этот зрительный контакт, когда Готтлиб касается его так – невыносимо нежно и медленно скользя по коже, прослеживая кончиками пальцев все изгибы татуировок.
И когда эти пальцы смыкаются на его шее, Ньютон вздрагивает всем телом – но вовсе не от страха или неуверенности, нет. Ничего подобного нет и в помине. Ощущение пальцев Германна на шее невероятно интригует, заставляя пульс еще сильнее стучать под кожей – кажется, Ньютон уже слышит его гулкие раскаты у себя в ушах, хоть Готтлиб и сжимает его шею совсем легко, лишь обозначая свое присутствие. Гайзлер коротко скользит языком по разом вдруг пересохшим губам, чуть нервно сглатывая и подаваясь чуть ближе.
Ужасно хочется поторопить, потому что от этой медленной тягучести все внутри едва ли не разрывается на части – однако и в этом есть своя прелесть. А, может, Ньютон просто немного мазохист.

Им не нужны никакие стоп-слова – зачем, когда они понимают друг друга без всяких слов? когда перманентно присутствуют друг у друга в головах и знают досконально все мысли?
И пускай поначалу было страшно. Страшно быть раскрытой книгой, буквально выставленным напоказ вместе со своими мыслями, желаниями и тайнами, в которых ты порой не готов признаться и самому себе. Но они влились в это все удивительно быстро и естественно – с каждым днем их дрифт-пространство лишь сильнее расцветало разными оттенками кайдзю блю, а связь становилась лишь прочнее.
Подобной связи не существует ни у кого – даже у самых первоклассных пилотов егерей. Повязанные инопланетным хайвмайндом, они стали только сильнее – не слились с ним, а обособились и стали чем-то полностью независимым и неразделимым.

Германн прав – кайдзю едва ли привнесли что-то новое. Они лишь помогли проснуться тому, что уже и так было в них – только оно по какой-то причине дремало все это время, пребывало в состоянии гибернации.
Возможно, за это даже стоит сказать им спасибо.



Уже в ресторанчике Ньютон пытается поймать хотя бы один осуждающий взгляд, направленный в их сторону – ну или хоть сколько-нибудь смущенный, который он смог бы записать в их личную победу. Быть может, это и глупо и по-ребячески, но он бы от души позабавился и даже, быть может, накалил бы ситуацию еще больше, поцеловав Германна прямо тут, у всех на глазах, нисколько не прячась.
Но то ли у них в номере настолько хорошая звукоизоляция, то ли чем-то подобным здешнюю публику не удивить. Или же, скорее всего, мысли у всех заняты совершенно другим – и Ньютону даже кажется, что он читает в чужих глазах оттенки застарелой скорби. Странная штука – тут, почти на окраине Европы, вдали от всего остального мира все еще помнят. Хотя, Гайзлер не знает, кого еще собрал под своей крышей этот отель в тихом Майрингене. Быть может, кто-то поднимается со всеми во время минуты молчания в знак солидарности и уважения, а кто-то – в порыве искренней скорби, оплакивая погибших.

Гайзлер до сих пор не может понять, что он чувствует насчет этого всего. Но скорбеть у него не получается – во всяком случае, не получается так же сильно.
Слишком резво тогда все закрутилось – особенно после той самой победы. У них с Германном как будто бы совершенно не было времени, чтобы толком осознать это все – слишком уж зациклены они оказались друг на друге, на вибрациях их расцветающего дрифт-пространства. Наверное, можно сказать, что с тех пор они как будто бы обособились от всего остального мира, просто на тот момент они еще не знали, насколько сильно…

Воспоминание сверкает яркой вспышкой, отдаваясь колким ощущением в висках – воспоминание не Ньютона, но он видит его так же отчетливо, пусть и длится оно всего лишь с полсекунды. Его самого едва ли не перетряхивает – Гайзлер как будто бы снова оказывается в их с Германном старой лаборатории, как будто бы снова чувствует эту дрожь, пробивающую все тело насквозь – и слышит голос Пентекоста.
Ньютон хмурится и мотает головой, чувствуя вдруг фантомное ощущение бегущей с носа крови. Он знает, что на самом деле крови нет – но все равно рефлекторно тянется пальцами к носу.

А потом слышит треск.

Гайзлер едва ли не подскакивает – хотя, нет, он в самом деле подскакивает, ошалело глядя на Германна, как будто бы вырванный из транса. Оттого он и смотрит на треснутый бокал в пальцах Готтлиба слишком долго – целых три секунды – прежде чем опомниться и полностью прийти в себя. Благо, что никто из присутствующих не обращает на них внимания – все как раз начинают рассаживаться на свои места.

– Черт, чувак… – Гайзлер не знает, почему собственный голос так дрожит. Ньютон спешно тянет из салфетницы пару салфеток, не замечая, что в итоге вытаскивает следом почти все – и как можно осторожнее берет Германна за запястье, заставляя и так уже ослабевшие пальцы перестать сжимать треснувший бокал.

– Боже мой, – выпаливает вдруг подскочивашая откуда-то официантка, принимаясь собирать со стола осколки. – Давайте я позову врача из местного медкабинета, он наложит повязку…
– Нет-нет, все в порядке, просто немного оцарапало, – мотает головой Ньютон, внимательно осматривая ладонь Германна – та и правда пострадала совсем несильно, никаких мелких осколков, просто небольшая царапина вдоль ладони.
Он плотно прижимает салфетку к пострадавшему участку кожи, мягко сжимая ладонь Германна в своей – и, наконец, поднимает взгляд, чтобы посмотреть тому в глаза. Ньютон вдруг запоздало чувствует, как собственное сердце бьется в груди как-то рвано и загнанно. Или это сердце Германна?
Хотя, какая разница.

– Так ведь нужно было, – тихо и чуть хрипловато произносит Ньютон, кажется спустя целую вечность – за это время Германну успели принести новый бокал, а пространство ресторанчика наполнилось отзвуками какой-то ненавязчивой мелодии на фоне. – И не будь второго дрифта... Ничего бы не было, Германн.

Ньютон дергает уголком губ, а затем на пару мгновений отводит взгляд, отстраненно рассматривая окружающую обстановку. А после, опустив взгляд на их сплетенные ладони, добавляет уже чуть тише:

– Ты его тогда возненавидел, да? Пентекоста.

Гайзлер знает, что может в любой момент найти ответ в дрифте, но он хочет услышать это от Германна.

Отредактировано Newton Geiszler (13-09-2018 01:01:03)

+1

20

Готтлиб хмурится - вернее, ему кажется, что он хмурится, когда как на самом деле это происходит в воспоминании.

Он слишком сконфужен, перепуган, он впервые в жизни - впервые в жизни - действительно не знает, что делать, лишь ощущая, как всяческая иллюзия контроля выскальзывает у него из пальцев. Не знает, что делать, не знал, что делать, но понимал, что Ньютон нашёл что-то важное, что-то существенное, и поэтому позвал первым Пентекоста, а не медиков. Или... что происходит, когда из двоих детишек один накосячит больше всего? Второй бежит жаловаться взрослым, жаловаться и искать помощи.

Германн задыхается, сейчас точно так же, как тогда - столько страха, концентрированного, неестественного, что он буквально висит в воздухе. Страх Ньютона. Его страх. Общий. Лёгкие блокируются, или его рассудок просто забывает, как дышать, какие мышцы должны для этого сокращаться и в какой последовательности. "Это невозможно." Рефлекс. Словно защитная реакция. Как это чертовски страшно и иронично - его разум не помнит, как дышать и видеть, но помнит, как спорить с Ньютоном. И это плохо, потому что Пентекост рявкает на него - это естественно, это кошмарно, ему это нужно. Это приводит его в чувства, но и ломает что-то внутри, Германн ещё очень долго будет приходить в себя, в отличии, кажется, от доктора Гайзлера, очень быстро скользнувшего обратно в свой пре-дрифтовый энтузиазм. "Р-р-разве что у в-в-вас есть свежий кусочек мозга.... У вас есть?! Как так можно?

Почему он отправил Ньютона одного, зачем оставил Германна в Шаттердоме?
Сирена звучит очень громко и на её фоне совершенно диким кажется спокойный голос, которым им же и написанная операционная система буднично возвещает о том, что происходит Двойное Явление. Как будто это не катастрофа, как будто не подтверждение его теории, как будто это не переломный момент в войне, как будто случается такое каждый будний день.

Смутно он понимает, почему его оставили - он медленный. Он бы только задерживал Ньютона, мешался и путался под ногам. Он - неудачник и его модель бесполезна. Он ошибся на два дня - тогда не пришло ещё в голову задуматься о том, что дело было в дрифте. Он ошибся, и всё летело к чертям. Он бы обязательно всё испортил, конечно бы испортил - своим внешним видом, своим скептицизмом, своими комментариями. Он не видел Чау тогда, но пост-дрифт знания смешиваются с воспоминанием, и он понимает - своим поведением он мог добиться того, что их убили бы раньше, чем до города добрались кайдзю.

Германн смотрит перед собой, всё ещё будто находясь в трансе - Не падайте в кроличью нору, не гонитесь, просто позвольте ему, пусть течёт, - и не чувствует, как Ньютон хватает его за руку, выпутывает из пальцев жалкие остатки бокала и прикладывает салфетку. По всем законам мира он должен был изрезать руку в клочья, залив стол дешёвым шампанским и тёмной кровью, но он как-то умудрился лишь оцарапаться, и та не льётся, а лишь слегка проявляется через бумажную белизну.

Официантку и её предложение он даже не воспринимает - в ушах шумит так сильно, что может показаться, что он просто оглох. Ньютон чувствует воспоминание, фантомную кровь из носа, у Германна же она течёт вполне натурально, агонизирующе медленно сползая из левой ноздри, но не падая ни на пиджак, ни на стол. Он не столько слышит слова, сколько чувствует их и их смысл в дрифт-потоке, наконец фокусируясь на обхватывающих его повреждённую ладонь руках биолога. Чтобы не привлекать больше ненужного внимания, они садятся за стол, продолжая держать руки сцепленными.

Так ведь нужно было.
Или я м3ртв, и я х0чу ч7обы 7ы зн4л, ч7о э7о 7в0я вин4.
Мы оба знаем, что ты это сделал не потому что так было нужно. Ты никогда не страдал болезненными проявлениями чувства долга, ты хотел этого. Хотел. Доказать всем, что ты прав, мне, что я не прав, что тебя надо принимать всерьёз. И повесить на...
На него ответственность в случае провала. Это старый спор, они прошли через него не один раз в первые дни и потом ещё несколько в первые годы. Зачем это всё сейчас, почему он никак не успокоится? Это просто время, период, этот чёртов день. Разве может J-DAY хоть однажды стать для него праздником?

Ньютон задаёт ему вопрос, и Германн наконец оказывается в состоянии сфокусироваться на нём, на его глазах, а не на общем направлении. Этот вопрос он тоже чувствует куда больше, чем слышит - шум только сейчас начинает отступать, унося за собой окружавший его вакуум. Он крепко сжимает руку биолога, но ещё долго, очень долго молчит, а потом снова опускает глаза, но на этот раз не на них руки, а на стол.

- Я не знаю, - это звучит тихо и слабо, устало и невероятно болезненно.

У Германна всегда были проблемы и "проблемы" с властными фигурами, и началось всё это ещё в глубоком детстве с его собственного отца. Затем учителя, преподаватели, коллеги. Он всегда искал авторитет и восхищался им, потому что самому ему недоставало всех этих качеств - харизмы, уверенности в себе, способности держать и удерживать одним своим видом, одной позой, одним образом. Ему для чего-то подобного приходилось непокладая рук работать, тоже доказывать, биться за каждый кусок. Стакер Пентекост... был особенным. И не только потому что провёл тот бой с Онибабой, несколько часов управляя Егерем в одиночку, всё как раз наоборот. Под его руководством PPDC был более чем в надёжных руках, под его руководством Германн Готтлиб чувствовал, что у них есть шанс, верил, уважал, искал его помощи.

- Я не могу.. - он начинает, но голос срывается, разламывается и звучит неправильно. Приходится замолчать снова, закрывая глаза и делая глубокий вдох. Голова гудит так, что кажется, кровь вот-вот поползёт и из второй ноздри. Германн берёт свободной рукой салфетку. - Я не могу ненавидеть его одного за то, в чём виноват сам, правда?

Он должен был, обязан был быть там.
Второй дрифт - обязательный и спорить с этим нет никакого смысла, как бы сильно ему ни хотелось. Но он должен был быть там в первый раз, и, может, второго бы уже не случилось. Может, они успели бы раньше. Может, он не нашёл бы Ньютона в судорогах на полу. Может, Вей и Кайдановские были бы живы. Может, он бы наконец поступил правильно... Хотя, мир, скорее всего, всё равно бы рухнул, стоило Разлому только закрыть свою зловонную пасть.

- Но это сложный вопрос, - продолжает Готтлиб, едва заметно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони биолога. -  Он был таким, ты же знаешь. Всё для фронта, всё для победы - идеальная иллюстрация лозунга. Я мог бы ненавидеть его за то, что он бросил тебя в жернова милитаристской машины - как ты и говорил - прожевать и выплюнуть. Так было бы легче. Но он пустил туда и Мако. Он бросил туда и себя самого, в дополнение забирая Чарльза. Он знал цель и использовал все доступные средства. Мы, - Германн смотрит на Ньютона, накрывая его руки второй ладонью, с трудом сдерживая желание  обнять его и прижать, крепко-крепко, - все были для него средствами. Пентекост - герой, боец и идеальный манипулятор, но он и сам был средством в собственных глазах. Потому что это действительно был конец, финиш, они пришли втроем, ты видел эти армии. Наш последний рубеж, финальная битва, которую даже битвой нельзя было назвать - юнцы и калеки - это был отчаянный рывок. Я могу злиться и не могу злиться, хочу ненавидеть и ненавижу иногда. Вот только мы оба сломали тебя, это действие общее.

Он ведёт пальцем по кольцу на руке биолога. Глаза болят - он уже чувствует, как вокруг левой радужки проявляется знакомая сеть лопнувших капилляров.

И Ньютон думает, что может быть чего-то недостоин.
Германн невесело хмыкает. В кей-науке все не без греха.

Отредактировано Hermann Gottlieb (13-09-2018 16:46:32)

+1

21

Эти воспоминания до сих пор проходятся по коже касанием бритвы – слишком остро, слишком болезненно даже спустя пять лет. Едва ли это вообще отболит хоть когда-нибудь – потому что раз за разом это расцветает перед глазами в таких ярких красках, что Ньютону начинает казаться так, словно все это действительно повторяется наяву.
Гайзлер сильнее сжимает ладонь Германна в своей, не желая проваливаться во все это в очередной раз и изо всех сил пытаясь мысленно вытянуть оттуда и Готтлиба. Они многого тогда друг другу наговорили (Ньютон в особенности) – но еще больше они друг другу не сказали вовсе, найдя все это потом, в дрифте.

Geliebt, зачем ты вспоминаешь сейчас все это? хочется ему спросить у Германна, но Ньютон и так знает ответ. Сейчас это невозможно не вспоминать – у этого нет срока давности, хотя бы потому, что оно все до сих пор проходится по всем болевым точкам и едва ли не пронзает насквозь.
И Ньютону невыносимо хочется мысленно закатить глаза и по привычке начать возражать Германну в ответ на его реплику – пускай даже и в дрифт-потоке. Застарелый рефлекс, закономерная защитная реакция, пусть сейчас ему совершенно ни к чему защищаться – совершенно не от чего и не от кого. Но Гайзлер как будто бы замирает на полпути, уже формируя в голове фразу, но пока не облекая ее в слова – а потом все же нехотя признает.

Да, черта с два кто-нибудь бы заставил его делать что-то против его воли – лишь ради какого-то эфемерного чувства долга. Но маршал знал, что Ньютон не отступится, знал, что тот согласится и самолично отправится за свежим куском мозга, пусть ради этого ему придется несколько раз побывать на волосок от смерти.
Гайзлеру было страшно. Страшно до усрачки, до потери пульса – сотни голосов все еще продолжали звучать противным стрекотом в его голове, но в тот момент ему казалось, что это все отголоски дрифта. Ньютон и не думал, что все то время, пока он пробирался по неоновым улочкам Гонконга, эти твари готовили на него самую настоящую облаву.
А потом уже была Отачи, которую Ньютон чувствовал до последней клеточки. Которую, кажется, он чувствует до сих пор.

Гайзлер все еще так и не может заставить себя поднять взгляд на Германна, все так же продолжая смотреть на их сплетенные ладони. Голова к этому моменту начинает гудеть так сильно, что, кажется, будто она вот-вот взорвется.
– Слишком много «может», Herms… – начинает Ньютон, а потом тормозит на полуфразе, замечая бордовое пятнышко крови на белоснежной скатерти. На то, чтобы понять и осознать, что это, уходит две с половиной секунду – а после Гайзлер тянется пальцами свободной руки к своему носу, чувствуя теплое и липкое. Из фантомного ощущение крови стало самым что ни на есть реальным. Ньютон тянется к салфеткам, попутно едва не смахивая свой все еще недопитый бокал шампанского, и замечает, что у Германна на лице такая же ситуация. Впрочем, ничего удивительного.
Сейчас все равно уже ничего не изменить, чувак… Походу, ты слишком много понахватался у меня излишней саморефлексии.

Вытерев под носом кровь, Ньютон, наконец, поднимает взгляд на Готтлиба, в очередной раз убеждаясь в том, что Германн и кровь это то, что никогда не должно стоять рядом. Он видит и сеть лопнувших капилляров вокруг зрачка – и чувствует острый укол вины за все это, словно это все из-за него.
Хотя, возможно, именно так все и есть – пусть даже и отчасти.

– Если бы он не видел нас этими самыми средствами, то вряд ли бы у него получилось довести все до конца и выиграть, – чуть хрипловатым голосом отзывается Ньютон после недолгого молчания. Ему вдруг хочется снова оказаться в их номере – и чтобы никого постороннего не было вокруг. Гайзлер делает глубокий вдох, а затем тянется к бокалу с шампанским, одним махом допивая остатки. – Так что… За это я на него не в обиде. По крайней мере, Пентекост за каждого из нас стоял горой, несмотря на все наши закидоны и тараканы в башке – я иногда думал о том, как мужик вообще нас терпит? Да-да, я имею в виду сейчас нас с тобой, чувак. Будь на его месте все то время какой-нибудь Хансен, то все бы покатилось к чертям, еще бы даже не начавшись.

Ньютон невесело хмыкает, пожимая плечом, и с несколько секунд просто смотрит на Германна, вспоминая вдруг и тот тон, в котором Хансен говорил с Готтлибом, какие тот кидал слова – и как те до сих пор не стерлись с подкорки.
Он часто думал о том, что было бы, если бы Пентекост остался в живых – остался на позиции маршала. Или изначально то были размышления Германна, которые затем прокрались и в голову Ньютону? Уже и неважно.
В любом случае, при Пентекосте такой бы херни не случилось. А тот фашист уже изначально списал меня со счетов и смотрел на меня как на монстра какого-то. Или на того, в кого вселились бесы.

– Да и знаешь, – добавляет Ньютон, комкая салфетку и откладывая ее в сторону. – Нельзя сломать то, что уже было сломано изначально. В какой-то степени, – фыркает Гайзлер, перехватывая руку Германна, чтобы взять обе его ладони в свои. – Во всяком случае, все могло быть гораздо хуже – мы еще относительно легко отделались. Если можно так сказать.

По крайней мере, они оба живы. Никто из них не оказался один на один с инопланетными голосами в голове. И пускай они вынужденно по отдельности, но они имеют возможность видеться. А в дальнейшем все эти жертвы, так или иначе, оправдают себя и окупятся сторицей.

– И не вздумай винить себя, чувак, слышишь? – чуть нахмурившись, Ньютон подается ближе, внимательно глядя на Германна и сжимая его ладони сильнее. – В конце концов, мы оба оказались в этом дерьме.

И мы еще покажем всем, на что мы способны.

0

22

— Ты зато стал слишком рациональным, — слабо, но всё же искренне улыбается Готтлиб, сжимая руки биолога. — Я всё никак к этому не привыкну. Иногда это почти как разговаривать с самим собой, но не в неприятном смысле. Ты звучишь, как я, но это успокаивает, потому что я знаю причину.

Несколько следующих мгновений он смотрит на Ньютона молча, как тот обнаруживает носовое кровотечение и прикладывает к нему салфетку. Так происходит не каждый "праздник". Не каждую их встречу, но временами их мозг соскакивает с привычного рабочего режима и оказывается не в состоянии полноценно переработать нейронную нагрузку, совершенно естественную, если учесть их перманентное взаимодействие и инопланетный коллективный разум, постоянно функционирующий где-то на фоне. предвестники это были сейчас или они сами... скорее всего, они сами — совершенно обычное, его собственное воспоминание, всё ещё преследующее его в не самые удачные дни. В конце концов для своих коллег и работодателей в PPDC он играет роль брошенного и социально неадаптированного старика, страдающего от чувства вины, и временами этот образ берёт своё. Но не сейчас, разумеется, не сейчас, особенно, когда Ньютон...

— Ты очень давно меня так не называл,— произносит он тихо и нежно, почти виновато.

Совсем не так, как говорил однажды "Не называйте меня так, доктор Гайзлер, что за фамильярность!" Конечно, ему это нравится, нравилось и тогда, нравилось настолько, что пугало и вызывало приступы липкой паники. Криками и агрессией он защищался от неё и помогал себе ни на что не надеяться. Фамильярность была синонимом Ньютона Гайзлера, он вёл себя так со всеми. И вот, спустя столько лет, столько ссор, столько попыток изменить друг друга, переломить друг друга, они сидят за одним столом в тихом Майрингене, Швейцария, и держаться за руки, то и дело касаясь колец, которыми тайно обручили себя сами. Их сознания сплетены постоянно и больше просто не существуют по отдельности, они едины, практически общие для обоих и ещё для миллиона потерянных в этом потоке инопланетных тварей, но им же хуже - им приходится всё это терпеть, а не наоборот.

- Я не был бы так уверен, - вздыхает он всё же при мысли о Пентекосте. - Что происходит со средствами, когда они перестают быть нужны для высшей цели? Ты правильно сказал - он долго нас терпел и мирился с нашими тараканами, во всех их проявлениях. Но ты нарушил приказ и поставил под удар очень многое, в том числе и саму миссию. Твой дрифт - палка о двух концах, Ньютон, и нам с тобой очень повезло, что мы ей не убились.

В его словах нет осуждения, давно нет, да он и не уверен, что оно когда-либо там было, даже когда он произносил "Что ты натворил", даже когда стоял в потухшем после электромагнитного импульса LOCCENT думал что-то на подобие той фразы, что бросил Ньютону Ганнибал, когда узнал о его дрифте. Всё слишком комплексно и сложно для простой эмоции, для конкретной оценки. Оно танцует и издевается, ухмыляется, словно шут, балансируя на самой грани между успехом и истреблением - Ньютон всё это спровоцировал, Ньютон всё это закончил. Без него двое кайдзю могли не выползти в тот день из Разлома, но они бы выползти оттуда всё равно. Без него операция "Ловушка" была обречена на провал.

Каким-то удивительным чудом трибунала не было, но легче никому из них не стало всё равно. Германн тянет к себе его руку и целует тыльную сторону. Затем подаётся вперёд - стол не такой уж большой, чтобы это оказалось невозможным, и целует самого Ньютона, ощущая лёгкий, остаточный привкус крови на его губах. Целует коротко, но нежно, многозначительно, потому что любит его так и благодарен ему на столько, что никакими словами из двух - трёх? - языков просто не передать. И заканчивает всё поцелуем в лоб как раз когда им приносят наконец первое блюдо. Ужин распланирован заранее и состоит из блюд кухонь, чьи представители сыграли в победе основную роль. Будет и что-то немецкое, обязательно, но Германна это волнует меньше всего.

Перегрузка наконец отступает и кровь больше не грозит пролиться из носа, шум в голове стихает и давление на черепную коробку спадает. Это редкие приступы, но на J-DAY они всё ещё сильнее всего. Небольшой ужин им не помешает, чтобы набраться сил после бурного воссоединения - его до сих пор поражает, как легко они перепадают из беззастенчивого и ослепляющего занятия любовью вот в эту рефлексию, когда кажется, что даже касаться друг друга должно быть стыдно из-за всех ошибок, что по отношению друг к другу они совершили. Но, может быть, в этом отчасти тоже есть какой-то баланс? Может быть, именно это и придаёт дополнительную глубину их чувствам?

Снова слишком много "может" - он почти слышит повторную жалобу Ньютона и улыбается, кивая в сторону принесённых закусок, предлагая всё же присоединиться к остальным посетителям и перестать привлекать внимание, особенно не нужное именно сейчас. Когда тематика кей-войны столь явно витает в воздухе и оседает на их лицах, давая кому-нибудь возможность их всё же узнать.

+1

23

– Серьезно, что ли? Жуть какая, Германн, сбылся мой самый страшный кошмар – я становлюсь твоей копией! – вытаращив глаза, деланно возмущается Ньютон, а потом все же не выдерживает и прыскает со смеху.
На самом деле, они оба прекрасно понимают, что это всего лишь шутка – как и понимают то, что подобная метаморфоза была неизбежна. А чего еще можно ожидать, если вы присутствуете в голове друг у друга в буквальном смысле каждую секунду? И что бы Гайзлер сейчас ни говорил, как бы ни шутил – но в прежние времена, где-то глубоко-глубоко внутри, у него было это желание. Желание, в котором он порой не мог признаться самому себе, но которое все же было.
Желание быть похожим на Германна.

Ньютон помнит – это началось еще со времен их переписки. Сложно было не проследить в них то, как именно мыслил Германн – структурировано и четко. Казалось, у него все было рассортировано по полочкам, а каждая полочка была маркирована своей литерой, как стеллажи в библиотеке. Самому Ньютону подобного часто не доставало – его мысли имели свойство разбрызгиваться в пространство, витать вокруг подобно частичкам пыли. И пока он хватался за одну, другая уже успевала улететь куда-то в сторону – приходилось спешно ловить и ее.
Германн куда увереннее стоит на ногах – и трости. Возможно, как раз потому, что точек опоры у него на одну больше, чем у остальных людей. Хотя, по правде говоря, даже не в этом дело – Готтлиб сам по себе весь куда более целостный в сравнении с Ньютоном, который имеет привычку рассыпаться на части разноцветными стеклышками калейдоскопа.

И после дрифта он как будто бы перенял часть этих качеств – не поменялся кардинально, но все же позаимствовал кое-что германновское. Порой Ньютон с некоторой долей ужаса осознавал, что препирается с Ларсом Готтлибом фразами Германна – пусть и не один в один, но стиль и подача явно очень и очень похожи. Интересно, замечал ли это Ларс, не терзало ли его липкое ощущение дежа-вю в такие моменты?
Прежней фамильярности тоже заметно поубавилось – Ньютон как будто воздвиг между собой и всем окружающим миром стенку, прочертил границы, через которые никто не вправе переступать. Фамильярность простиралась ровно до этих самых границ – и ни миллиметром больше.

Если бы можно было отмотать назад, я бы все равно сделал все ровно точно так же – собрал бы нейромост из того, что было, и отправился бы в дрифт с куском мозга. Гайзлер чуть хмурится, чуть ерзая на стуле при упоминании дрифта – и чем в итоге всем это стоило, пусть и учитывая конечную вроде как положительную развязку. Да, в голосе Германна нету осуждения, но Ньютон все равно рефлекторно встает в защитную позу, готовый в любой момент начать спорить. Максимум, что бы я изменил – закрепил бы провода чуть получше, чтобы нигде ничего не шибало током.

Он не хочет сейчас думать о том, какие могли быть альтернативные варианты – потому что все эти гипотезы в любом случае все равно окажутся бесполезными и так ни к чему и не приведут, а лишь прибавят головной боли. Возможно, альтернативных вариантов и вовсе не было – этот дрифт с куском мозга Мутавора был необходим в той же степени, что и последующий, с детенышем Отачи. А, быть может, кому-нибудь из них в конечном итоге пришло бы в голову провернуть то, что они и сделали в конечном итоге – пробраться в разлом под видом кайдзю и разбомбить там все к чертовой матери.
Но какое это имеет значение сейчас?

Особенно в тот момент, когда Германн целует его вот так, заставляя сердце стучать едва ли не в горле; когда его настолько распирает изнутри ответной любовью, что дышать становится трудно. А от поцелуя в лоб внутри все сжимается так пронзительно сильно, что Гайзлеру на мгновение кажется, будто он вот-вот разрыдается прямо тут. Но вместо этого Ньютон каким-то образом берет себя в руки и делает глубокий вдох через нос, сжимая пальцы Готтлиба чуть сильнее.
В конечном итоге важно только здесь и сейчас. И Германн.

– Вообще… Если нас до сих пор никто не узнал, то вряд ли это уже случится в ближайшее время, – вполголоса произносит Ньютон, покручивая вилку между пальцами и с сомнением глядя на закуски – судя по всему, что-то из китайской кухни, потому что определить на глаз то, из чего это сделано, оказывается еще той задачкой. По правде говоря, Гайзлер до сих пор не чувствует голода, что одновременно и странно, и закономерно. Слишком уж много переживаний и впечатлений за день – взвинченные нервы несколько притупили аппетит.
– Но если что – все отрицаем и делаем офигевший вид. А ты пускай в ход весь свой навык британского акцента. Я, конечно, тоже могу попытаться говорить так же – но, боюсь, у всех в радиусе пяти метров пойдет кровь из ушей, – Ньютон фыркает, подцепляя с тарелки нечто китайского происхождения – на вкус оно оказывается кисло-сладким с легкой остротой.

На самом деле, их с Германном фамилии мелькали в масс-медиа только первое время – потом же все это стало понемногу сходить на нет, особенно после ухода Ньютона из PPDC. После этого к нему некоторое время подбивали клинья журналисты из различных изданий, желающие взять у него интервью и тем самым выведать всю подноготную Корпуса, но Гайзлер не дал ни одного, вместо этого предпочтя вести почти затворнический образ жизни. Он точно не собирался становиться в глазах общественности еще большим мудаком, чем он уже являлся, бросив своего партнера по лаборатории и практически перечеркнув прошлое, уйдя в частный сектор.
Если так подумать, то Ньютон стал воплощением того, что он раньше больше всего презирал.

– Мы с тобой как вышедшие в тираж рок-звезды, Herms, – усмехнувшись, добавляет Гайзлер после некоторого молчания, внимательно глядя на Германна. – Стремно все это вышло, конечно… Но я жуть как рад, что у нас с тобой все не так, как в тех дурацких кошмарах, – Ньютон чуть хмурится, мотая головой и мысленно ругая себя за то, что вообще вздумал напомнить об этом – благо, что сами эти кошмары не беспокоят их уже почти два года. В конечном итоге от них получилось избавиться практически полностью – еще одно очко против Предвестников.

Виновато улыбнувшись, Гайзлер с несколько секунд смотрит на Готтлиба, а затем, взяв свой вновь наполненный бокал, тихонько звякает им о бокал Германна:
– Ну что, за нас?

+1

24

- Не волнуйтесь, доктор Гайзлер, - с напускной серьёзностью возражает Германн, почти неестественно выпрямляя спину, - стать моей копией вам не грозит. Слишком много придётся стараться.

Его якобы оскорблённое возмущение тоже длится недолго. Стоит Ньютону захихикать, и Германн почти сразу присоединяется, разве что не так открыто и искренне, просто улыбаясь уголками губ и позволяя в кои-то веки этому веселью достигнуть его глаз. Редкое явление, редчайший по своей природе эффект, который производит на него всего одно существо во вселенной. У биолога всегда был заразительный и ничем не скрываемый смех, чётко и ясно выделяющийся во всём шуме столовой, иногда раскатывающийся эхом по ангару в самые спокойные его минуты, разрушающий остатки иллюзии концентрации и серьёзности в лаборатории или же - наоборот - злой и колкий (или так казалось?), ломающий ему кости и выворачивающий из груди сердце, заставляющий кровь кипеть. Очень многое зависело не столько от контекста, сколько от восприятия процесса Германном, сильно искажённого его прошлым опытом, его неуверенностью в себе, его защитными рефлексами.

Сейчас же всё было кристально ясно в тёплых волнах окутывающего их псевдо-дрифта, и смех Ньютона был тёплым, словно лучи солнца. Они оба хотели быть похожими друг на друга, каждый по-своему, каждый по собственному комплексу причин. И каждый молчал об этом все эти годы, осознавая всю глупость, всю уязвимость, всю бессмысленность, но их желание всё равно исполнилось, и они нашли для себя этот баланс. Быть может, не идеально настроенный, быть может, всё ещё иногда дающий сбои из-за очевидной глубины, на которой заложены основные определяющие настройки их личностей, но... Это максимально близко. Это забавно. Это невероятно интересно в том числе с научной точки зрения - каждый из них с самого первого момента проявления изменений вёл личный лог, в котором собирал детали, не для наблюдающих их врачей и даже не для психологов, а друг для друга, для их собственного исследования. Они всё ещё остаются учёными во всём.

- Если бы можно было всё отмотать, я бы пошёл с тобой сразу, - математик выговаривает это быстро, на одном дыхании, хоть и смотрит куда-то на свои руки, уже не улыбаясь. - Возможно, где-то так даже и было - хоть я и с трудом могу себе подобное представить. Наши "друзья" предпочитают транслировать нам негатив или нечто совершенно не связанное. Хотя, закреплённый контакт тоже было бы неплохо.

Тонкие разряды электричества от разболтанного электрода щекотали ему ушную раковину, кололи и кусали кожу, усиливая дискомфорт и заставляя страх волнами подниматься всё выше и выше по позвоночнику, через горло и прямо в мозг. Но он всё равно не отступил бы, совершенно точно не после того взгляда, которым одарил его при озвучивании предложения Ньютон, не после его смеха и их рукопожатия. Он был так удивлён - шокирован, - так тронут, так рад, будто Германн совершил для него что-то невероятное, разом перечёркивая все болезненные обиды и недомолвки, что они испытывали все эти годы.

Не сбрасывай со счетов людскую заторможенность, - осторожно, чтобы не накликать беду, думает Германн, так и сяк разглядывая аккуратно уложенные у него в тарелке баклажаны, жаренные в - судя по запаху - креветочном соусе. Любимое блюдо близнецов Вей Тэн. Он даже не знает, как относиться к этому странному способу почтить память героев войны с кайдзю - с одной стороны это своеобразный способ разделить между всеми людьми мира их вкусы, их ощущения - хоть и временные, хоть и весьма определённые - и это почти напоминает ему о тех временах, когда ТОК только формировался, когда способность людей к объединению, к единению поражала его до глубины души и дарила надежду на будущее. С другой... С другой это кажется вторжением в личную жизнь: всего лишь любимое блюдо, однажды упомянутое в многочисленных интервью и занесённое зачем-то в досье, но всё же эта попытка кажется лицемерной на фоне всего того, чем обернулись труды, усилия и жертвы ребят.

Германн никогда не пробовал это блюдо. К моменту его знакомства с тройняшками подобные изыски исчезли из их рациона - в лучшем случае им несколько раз перепадал сам баклажан в куда более простой модификации, и Джин Вэй мог только рассказывать под аккомпанемент из мечтательных вздохов братьев о том, каким он мог быть нежным, каким пряным или наоборот, как острота проявлялась в соусе только через несколько мгновений после того как ты успел ощутить сладость.

Он бросает взгляд на биолога, без энтузиазма ковыряющего вилкой в своей тарелке, и всё же делает выбор в пользу еды, тем более, что он уже чувствует это - его тело наконец полностью опомнилось от выпавшего на его долю шока и начинало предъявлять счета. Сначала лёгкий тремор в руках, напоминающий недостаток сахара, потом - жар, как при простуде, медленно разгорающийся где-то в районе груди и поднимающийся выше, расползающийся в стороны и вниз. Через несколько мгновений Германн почти горит, хотя пальцы у него ледяные и общее ощущение зябкости едва ли не витает в воздухе. Ему просто нужно поесть, хочет он того или нет.

- Кстати, об этом, - математик слегка тыкает вперёд вилкой, отвлекая тем самым от не самых радужных мыслей и ощущений себя и Ньютона. - Я до сих пор иногда не могу понять, почему никто не удивился. Не про себя, не тайно, не перешёптываясь за нашими спинами, но вслух? Никто не пошёл с тобой на конфронтацию, не призвал к порядку, не поинтересовался, всё ли с тобой хорошо, даже врачи... Которые за нами наблюдали. Или они просто делали вид?

Как можно было не заметить этой метаморфозы, произошедшей всего за несколько дней? Учёный до мозга костей, активист и ярый противник капитализма, доктор Ньютон "Зовите меня Ньют, только моя мать зовёт меня "доктор" Гайзлер принимает первое попавшееся явно коммерческое и крайне обязывающее его предложение от отца Германна Готтлиба и укатывает в Токио, едва попрощавшись с человеком, с которым провёл бок о бок пять лет и один страшный, но всё же дрифт. Никто не напрягся, когда он впервые появился в составе делегации Ларса, инспектирующей мобилизованные и отсортированные остатки PPDC и кей-науки, разодетый чёрт знает во что, в солнцезащитных очках и тянущий всем руку со словами "доктор Ньютон Гайзлер, Ферн Индастриз". Только Германна, вышедшего их встречать с совершенно идиотской улыбкой на лице - он слишком соскучился и ровным счётом ни-че-го не мог с собой поделать - всего передёрнуло настолько, что он едва не выронил трость.

Одно слово. Всего одно слово разницы, но образ почти тот же. Взгляд только не такой пустой, хоть и видеть его глаза тяжело за цветными линзами идиотских очков. И ощущение, окутывающее его почти полностью, не глухой холодной стены, как в кошмарах, не пустоты, разверзшейся под ногами, а волнения, возбуждения, плохо скрываемой радости и жажды, словно плед. Только поэтому, наверное, у математика тогда не подкосились ноги - хотя, он знает, они не подкашивались никогда, ни в одной части мультивселенной. Германн Готтлиб всегда и везде - каким бы наивным и слепым, каким бы упрямым он ни был - всегда оставался стойким оловянным солдатом.

- За нас, - он кивает, с некоторым опасением поднимая второй бокал, - и за науку! А ещё... - добавляет Готтлиб, сделав небольшой глоток кисло-сладкой золотистой жидкости, - я хотел поговорить с тобой о Нэйте. Рейнджере Ламберте. Я знаю, что он тебе не нравится, но из всех в Шаттердоме он, пожалуй, относится ко мне лучше всего. Напоминает мне Чарльза... - вздохнув и прикрыв на мгновение глаза, он отставляет бокал и снова принимается за закуску. - Среди людей всё ещё остались те, кто не виноват - весьма условно, правда? Кто не делал нам с тобой ничего плохого, кто... за неимением лучшего термина, чист душой и сердцем, - Германн и сам морщится от этого определения, тем более, что они не в каком-то пошлом фэнтэзи, где жизни оцениваются подобными категориями, но. -  Боюсь вся эта героическая ерундистика так не работает. Никто из нас не хотел, чтобы на них плечи выпало спасение мира - так уж вышло. И я вижу Нейтона как нового Райли. Чёртовы параллели, правда?

Отредактировано Hermann Gottlieb (17-09-2018 17:59:25)

+1

25

Ньютон и сам чувствует, как его начинает понемногу потряхивать – еще немного, и столик будет мелко вибрировать в такт его беспокойно дергающейся ноге. Он не знает точно, отголоски ли это ощущений Германна, которые они делят на двоих, или же это его собственная нервозность вдруг решила дать о себе знать. Гайзлер понимает, что поесть надо – от одной-единственной чашечки кофе и бокала с шампанским ничего хорошего ждать не придется в ближайшем будущем – но как такового голода он не ощущает. На самом деле, он и не помнит, когда по-настоящему чувствовал его в последний раз. Как будто бы этот привычный человеческий аспект оказался задвинутым куда-то на дальнюю полку – с одной стороны это, конечно, удобно. Можно не вылезать из лаборатории целыми днями, не тратить драгоценное время на прием пищи. Максимум – прогуляться до кофе-машины, чтобы уж совсем не лишать себя физических активностей.
Но сейчас поесть надо, необходимо. Черт бы побрал эту человеческую физиологию.

На упоминании Нэйта – о, извините, рейн-дже-ра Ламберта (как сорт сыра, ну реально!) – Ньютон совершенно искренне и неприкрыто кривится, глядя на Германна из-за своего бокала, а после делает короткий глоток, так и не отрывая от него глаз.
– О, да, конечно. «Новый Райли» – а старый же был просто чудо, ага! Наговорил нам в свое время столько охрененно прекрасных слов, – вздернув брови, отзывается Гайзлер, зачем-то начиная остервенело разрезать несчастный кусочек баклажана. А после сразу же продолжает, не давая Германну вставить слово: – Нет, конечно же, я не отрицаю его ценнейший вклад в операцию и все такое. Но черт, чувак, они все какие-то одинаковые, прям как на подбор! Вот реально – если бы дали им волю, они бы просто без разбору и раздумий хреначили по кайдзю. «Просто взорвем их к чертовой матери»! Ну-ну. Готов поклясться, что и этот твой Нэйт не блещет особым умом. А про его бывшего я вообще молчу, это полная жесть. Это каким надо быть конченым…

Ньютон вдруг замолкает на полуслове, краем глаза замечая взгляды с соседнего столика, направленные на него – судя по всему, в какой-то момент он перестало контролировать уровень децибелов своего голоса. Черт.
Гайзлер чуть хмурится в ответ на эти взгляды и прочищает горло, вновь обращая свое внимание на Германна. Но к этому моменту весь его запал уже иссяк, как будто бы растворился в воздухе.
– Мне просто он не нравится, окей? – чуть тише, но не менее возмущенно добавляет Ньютон, подперев щеку кулаком и начиная ковырять пальцем скатерть.

А еще невероятно стремно от того, что среди всех Нэйт – единственный.
Единственный, кто относится к Германну лучше всего.

Только за одно это у Ньютона из раза в раз расцветает в груди жаром желание размазать их всех по стенке. Желание настолько сильное, что кончики пальцев начинают подрагивать.
За все это время у  Гайзлера к ним всем набралось чертовски много вопросов.

На самом деле, ему бы хотелось уйти из PPDC громко и со скандалом – чтобы обязательно были долгие проводы и разборки, чтобы хоть кто-нибудь попытался бы его остановить. Тогда бы, быть может, надежда на человечество не была бы так с треском потеряна.
Никто, даже Тендо, не предположил, что, быть может, у Ньютона после двух дрифтов мозги встали набекрень – ведь кто бы в здравом уме смог согласиться на подобное предложение, да еще и от Ларса мать его Готллиба?!
Гайзлеру до последнего не хотелось верить, что все думали о нем настолько плохо – но реальность была сурова и немилосердна.

– Может, они просто не хотели вмешиваться. Мол, это не наше дело, разбирайтесь сами, чуваки, – задумчиво произносит Ньютон тихим голосом, наблюдая за движением пузырьков в бокале с шампанским. – Такое себе, конечно… Скорее всего, все думали, что раз уж я так наплевал на приказ начальства, то у меня вообще не осталось ничего святого. Не знаю, Германн… Все как будто бы заранее ожидали от меня чего-то подобного. Это и обиднее всего, знаешь.

Гайзлер невесело хмыкает себе под нос, обращая взгляд на Готтлиба, а затем протягивает руку, чтобы легко сжать в ладони его пальцы.

Воспоминания о том его визите в PPDC проносятся в голове яркой волной образов. В их голове это почти то же самое, что пролистывать альбом с фотографиями, только те движутся в каком-то бешенном и невероятном темпе –

//25.11.2025, Hong Kong Shatterdome//

В смысле, «черт знает что»?! Между прочим, это мой самый лучший костюм… Ну, на самом деле, есть и получше, но этот наиболее нейтральный, скажем так.

– Оу, Ге-е-ерманн… – произносит Ньютон вслух, глядя в пол и как будто бы избегая взгляда глаза в глаза. Как будто бы ему действительно все еще отчасти стыдно и неловко находиться здесь после того, как он всех бросил. Как будто бы Гайзлер сожалеет о том, что не может превратиться сейчас в невидимку – чтобы только Германн не смотрел на него вот так.
Как будто бы их нейронная связь не функционировала все это время, а у них в головах не зрел настолько масштабный план.

Ньютон настолько привык за все это время изображать из себя того, кто с легкостью и без всяких сожалений разорвал все прежние контакты и сжег к чертовой матери все мосты – но сейчас при виде Германна Ньютону кажется, что весь этот тщательно выстроенный фасад вот-вот безнадежно рассыплется.
Но они разыгрывают все как по нотам, ни разу не сбившись – Гайзлеру кажется, что это все уже когда-то было, и он сам просто читает уже заготовленный текст, берет его из головы так легко и просто, словно действительно имеет все это в виду.

Это все настолько странно – и настолько не вяжется с тем, что сейчас происходит в их дрифт-пространстве. Это даже ярче, чем фейерверки, а по силе превосходит самое мощное цунами.
Это их первая встреча за все это время их вынужденной физической разлуки.


– Черт, Германн, какого хрена ты сделал с нашей лабораторией – тут же одни гребаные окна, никакой приватности и интимности!

Их уже едва ли не разрывает на части – кончики пальцев подрагивают от желания, наконец, коснуться друг друга, но уже не этими дежурными прикосновениями напоказ, от которых за версту веет неловкостью.
Интимности?.. – вздернув бровь, медленно, едва ли не по слогам, повторяет Германн, когда они, наконец, остаются одни – и в ответ Ньютон лишь смотрит на него так же пытливо и внимательно, медленно снимая очки, чтобы методично и аккуратно сложить их в нагрудный карман пиджак, при этом не отводя ни на секунду взгляд. У него даже нету особого желания осматривать новую лабораторию, в которой Готтлиб теперь полноправный и единоличный хозяин. Уж точно не в тот момент, когда Германн смотрит на него так – и Ньютон чувствует, как начинают гореть щеки. Он читает все его желания и намерения как открытую книгу – множество их вариаций и альтернатив, и до конца неизвестно, на чем же в итоге Германн остановится.

Все оборачивается какой-то непонятной подсобкой – даже странно, что в обновленных стенах PPDC нашлось место для такого заштатного помещения, забитого едва ли не под завязку каким-то списанным хламом.
Однако места им вполне достаточно.

– Германн, а если нас засекут, то как ты будешь оправдываться? – едва сдерживая смех в груди, выдыхает Ньютон, откидывая голову так резко, что затылок не слишком удачно натыкается на стенку – а после несдержанно стонет после очередного укуса в шею.
– Если ты будешь потише, то никто и не засечет, – жарко шепчет Германн ему на ухо, а после замерев на пару секунд и словно приняв у себя в голове какое-то решение, расплавляется с узлом на галстуке Гайзлера, чтобы соорудить импровизированный кляп.

Ньютону только и остается, что вытаращить на него глаза и возмущенно промычать – а потом внимание рассеивается во все стороны, сосредотачиваясь только на этих губах и руках, которые творят просто что-то невозможное.
Благо, что Гайзлеру то есть, чем отплатить – в этом плане он не привык оставаться в долгу.


– Германн, сукин ты сын, теперь ты мне должен галстук...
Ньютон, ты должен быть благодарен мне за то, что я избавил тебя от этого образчика безвкусицы.

– и на несколько секунд Ньютон замирает с заставшим взглядом, чувствуя, как щеки почти горят от этих картинок.

– Надо будет как-нибудь наведаться к вам еще раз. Просто так, знаешь… Типа внезапная проверка, все такое, – медленно начинает Гайзлер, глядя на Германна уже более осмысленно. – Вряд ли твой старик что-нибудь заподозрит – он хоть и строит из себя черти что, но на самом деле нихрена дальше своего дурацкого носа не видит.

Как-никак, прошло уже целых пять лет. Целых пять лет, в течение которых Ньютон безукоризненно изображал пренебрежение ко всему, что он оставил в прошлом – так, что и не подкопаться.
Возможно, потому, что отчасти он именно это и чувствует.

Отредактировано Newton Geiszler (18-09-2018 00:46:27)

+1

26

Вот кто бы говорил, но только не человек, который предпочитает, чтобы его именовали земноводным, Германн вздёргивает одну бровь, выглядя при этом совершенно не впечатлённым. Никому не дано выбирать фамилию, данную при рождении. Конечно, впоследствии всё можно было сменить, но Ньютон остался Гайзлером, а Германн в своё время остался Готтлибом, хоть искушение и было в некоторые моменты весьма велико. И каждый из них с годами превратил свою едва ли в товарный знак.

Следующая же за этой мыслью тирада оставляет математика таращащимся на своего партнёра с неопределённым выражением на лице. Это ревность? Ньютон выглядит забавно, оскорблённо, раздосадованно и болтает почти так же, как тогда, как в прежние времена, когда они оставались одни, и биолог во внезапном порыве откровения выпускал наружу всю свою неудовлетворённость окружающим миром, отношением к себе, своему научному полю и - особенно - рейнджерами. И, несмотря на то, что Ньютон значительно повысил голос, едва не перейдя в ультразвук, чем заслужил внимание со стороны не шибко довольной подобным неуважением (?) публики, Германну даже не хочется его одёрнуть.

Случай с Райли действительно был особенным, отчасти, разумеется, потому что он был одним из последних, кто прошёлся по работе Ньютона унизительными комментариями, да ещё и аккурат после той приснопамятной реплики Пентекоста об изменившихся временах. В тот момент даже у Германна закралось подозрение, что по мнению окружающих его людей вся кей-наука это профанация, и все исследования, что всё время вели биологическое отделение и доктор Гайзлер в частности - бессмысленная трата времени, на выходе которого просто бумажки, которые идут прямиком в стол.

И всё равно тогда это ощущалось немного иначе, и Германн не принял весь вес этого мнения на свой счёт, потому что - да - тогда они с Ньютоном словно были в каком-то идиотском соревновании за внимание и одобрение начальства. Сейчас... Германн на мгновение приобретает отсутствующий вид, задумываясь о Нейтане Ламберте.

- Ты прав, - слышит он собственный голос, и часть его разума понимает, что Ньютон жизни ему не даст за то, что тот только что произнёс вслух эту фразу именно в такой формулировке, но он слишком погружен в размышления. А мысли о Джейке Пентекосте всегда имеют свойство вывести его из равновесия. - Надо быть абсолютно конченым.

Он не говорит, для чего и почему - всё и так ясно, без слов.
Вся эта история настолько вопиющая, что Германн практически отказывается верить в то, что подобное возможно. Конечно, он и сам - прекрасный образчик фразы "а тебя точно не подбросили?", потому что общего у них с доктором Ларсом Готтлибом ровно ноль - кроме характера? фамилии? и, наверное, ещё двадцати четырёх хромосом. Вот и здесь примерно та же история, но уж если у Ларса Готтлиба действительно мог вырасти совершенно неподконтрольный ему сын, то это едва не вводило его в ступор. Можно сопротивляться и ударяться в девиацию, когда у тебя кошмар вместо отца, но с таким человеком, как Стакер?

Готтлиб мотает головой и тяжело вдыхает через нос. Надо будет проверить, как ведёт себя наживка и сильно ли изменился сигнал. Ему не нравится врать Нэйту, но не может же он на полном серьёзе посмотреть парню в глаза и пообещать, что он отомстит за них обоих? Это даже в голове отдаёт дешёвым боевиком, и Германн морщится. Снова смотрит на еду, а потом на Ньютона. Все эти мысли о том, что ему практически не нужна нормальная человеческая еда и достаточно одного мусора из автомата и чёртового кофе, практически заставляют его рычать и, сдерживаясь внешне, он не скупится на эпитеты и ощущения недовольства и неодобрения, которые открыто отправляет в дрифт.

Снаружи же он только фыркает, протягивает руку и пододвигает ньютонову тарелку ближе к себе. Даже не глядя по сторонам, он подцепляет один из кусочков баклажана - идеального размера, совершенно не нуждающегося в дополнительной резке, и то, что Ньютон сотворил с остальными, просто кощунство - аккуратно приподнимает вилку с ним и протягивает биологу, едва ли не тыкая ему в губы. Если маленький упрямец не хочет есть самостоятельно, Германн более чем готов ему в этом помочь.

Германн размышляет о всех этих вопросах, пока держит вилку возле рта Гайзлера, ожидая его решения, а потом, наблюдая как тот нарочито графично пережёвывает оскорбляющий его своим присутствием во рту овощ. Их к этому моменту действительно очень много у них обоих и только лишь часть касается их собственной неуверенности в себе, в первое время отправляющей их в спиралевидное приключение на самое дно саморефлексии.

- Не хотели вмешиваться? - Эхом повторяет он, на этой очереди радуя себя кусочком и пережёвывая куда быстрее, чем хотелось бы. - Это чушь собачья, Ньютон. Для кого-то ты был другом. Для кого-то я был другом. Для кого-то мы оба были людьми, которые... - он осекается и цепляет вилкой для Ньютона новый кусок. Никогда нельзя быть чрезмерно осторожным, даже если ты пять лет планируешь конец света прямо под самым носом PPDC и до сих пор не спалился. - Никто не удивился твоему поведению. Никто ничего не спросил у меня. От тебя ждали свинства, безрассудства и дурачества, ждали, что ты поступишь, как последний мудак - а если не ждали, то не удивились? А от меня? Чего ждали от меня, если ты меня буквально выбросил на помойку, и никто не засомневался? Иногда мне кажется, что с кайдзю дрифтовали все вокруг, только не мы с тобой.

Вынужденный замолчать, Готтлиб прячется в бокале с шампанским, потому что его голос вопреки воле начал приобретать истеричные оттенки, которые он туда не пускал. Всё это было игрой, их собственным решением, и они на протяжении всего времени оставались на связи... кроме тех пары часов, что потребовались Ньютону на перелёт до аэропорта и паническую беготню по нему - всё до момента, пока Ньютон включил диктофон. Германн подумал об этом, позаботился о такой миниатюрной, но столь многозначительной детали, а вот у него самого не было ничего подобного. Его собственная паника была тихой, и переживать её ему пришлось в опустевших и невыносимо тихих стенах их когда-то общей лаборатории.

Он не воспринимает это всё реальным - он знает, что его не бросили, не отвергли, что он не один - но актёр из него вышел чертовски хороший. Настолько хороший, что в свои слова он иногда верил и сам, к тому же образы, услужливо подбрасываемые снами и Предвестниками были такими живыми и яркими, что в какой-то момент терапии, которую ему назначили, у Германна обнаружили суицидальные наклонности и выписали антидепрессант.

Издав нервный смешок, он вспоминает про оранжевый тубус с голубыми таблетками, так напоминающими ему кайдзю блю - какая жестокая ирония! Он написал жалобу. Ему сменили психолога. Мистер Соболь сказал, что ему надо вести дневник своих обращений к Ньютону, как будто бы он снова пишет ему письма. Германн ответил, что одну из его вариаций это довело до передозировки. Соболь вернул антидепрессант, сопроводив его другими нейролептиками. Они имели приятный розово-фиолетовый цвет.

-25.11.2025, Hong Kong Shatterdome-
Костюмы, Ньютон.. Твой лучший костюм? И ты возмущаешься? С тобой всё в порядке?

Он так тянет его имя и избегает взгляда, что для того чтобы ошибиться в тоне, надо быть слепым и глухим идиотом.. или отчаянно влюблённым, и Германн играет как раз второй вариант. Хотя, если так подумать, они оба друг от друга не слишком далеки. Он улыбается и произносит заготовленные слова, а Ньютон отзывается заученными фразами, не забывая досадливо смотреть на часы и уже в этом действии есть немного правды.

Первая реакция - возмущённый выпад, сопровождающийся всплёснутыми руками, и Ньютон в этот момент так напоминает себя времён января, что Германн не в состоянии сдержать улыбку, хоть сердце и сжимается болезненно у него в груди. С нашей лабораторией. И он оглядывается вокруг так, словно видит её тоже в первый раз.

- Зачем мне интимность и приватность, Ньютон, если я здесь почти всегда один? - он всё ещё улыбается, но теперь улыбка не достигает его глаз, застывая на нижней части лица, лишь искривляя его черты. Так надо, каждый из них знает, каждый согласен. В принципе - они уверены - они могут отменить и изменить всё в любой момент, у них, вопреки всему, есть варианты. А пока приходится адаптироваться, и да, это окна, потому что Германн устал от темноты, от которой болят глаза и пропадает всякая надежда, устал от давящего ощущения бетона, устал от серых стен, тишины и пустоты, что заполнила их с уходом Ньютона. Устал от этой приватности, которая нахрен ему не нужна. - Боишься, что кто-то подглядывает?


- Ты сам сказал, - снова кусочек баклажана себе, снова - Ньютону, - мы были средством. К тому же лишь в глазах Пентекоста. И вот мы потеряли того, для кого представляли ценность, а ещё одновременно с этим исполнили свою цель. Что становится со средствами, когда они больше не нужны?

Если бы Германну Готтлибу кто-то однажды сказал, что когда-нибудь будет так думать, он бы ударил этого человека по лицу. И написал бы него жалобу. Ещё не известно, в какой последовательности.

Если бы он знал, что самыми много значительными, самыми счастливыми годами его жизни будет пятилетнее заточение в смердящей останками кайдзю и перегоревшей проводкой, нафталиновым диваном и палёной пластмассой плохо освещённой лаборатории без окон и надежды увидеть солнечный свет на пару с самым оскорбительным, несносным, отвратительным, фамильярным гениальным хамлом вместо коллеги, то относился бы к этому времени совершенно иначе. Но только сейчас, в отвратительной перспективе невыносимо тяжело добытой победы и ещё пяти лет пожинания её "плодов", он видит, чем это всё было на самом деле. И никому, никому больше - и, наверное, это самое ужасное - не пришло в голову, что они двое тоже понесли потери, что они двое вели свою собственную битву, ничуть не менее важную, ничуть не менее выматывающую, чем та, которую вели пилоты Егерей.

В каком-то смысле тем было даже легче.
Там, в поле - вернее, в немилосердных холодных водах Тихого океана - всё было просто и максимально легко. Проснуться, соединиться со своей машиной через нейронное рукопожатие и выйти на встречу безжалостному монстру. Всё решает скорость, знание, сила, согласованность, выносливость. Но твоя цель прямо перед тобой, пан или пропал, у тебя только один шанс на победу, альтернатива почти всегда смерть.

И вот тут - маленькая ремарка.
Это их с Ньютоном знания, Ньютона даже больше, чем кого-либо другого, потому что мало кто за все эти годы смог подавить свою неприязнь, свой страх, своё отвращение и пренебрежение к кайдзю на столько, чтобы быть в состоянии с истинным научным интересом "заглянуть им под юбку", покопаться в их ДНК и вообще-то даже чему-то научиться. У Ньютона Гайзлера такой проблемы с ними отродясь не было - он вытягивал подобно своей доильной установке всю до капли информацию из каждого, даже самого маленького куска, до которого ему удавалось добраться. А Германн, чёрт возьми, программировал этих самых Егерей. И если Ньютон говорил им, куда бить, то Германн сообщал Шаттердомам, какой из команд надо быть на чеку и потенциально готовиться.

При этом Шаттердомов было много, одно время и Егерей было больше четырёх, по два-три рейнджера на каждый. Их было много, они сменяли друг друга в напряжении и принятии ответственности, они отдыхали и лишь тренировались, от них вне поля боя не зависело ничего. Ньютон Гайзлер с Германном Готтлибом пять лет работали на износ, без передышек и шанса на ошибку, потому что в случае чего их бы никто не подстраховал. Во всей научной отрасли ТОК в скором времени остались только они двое, брошенные на краю тёмных вод океана рука об руку. И никакой брони, никакой защиты - на двоих у них с собой только налобный фонарик, перчатки и скальпель, трость и мел.

Германн опускает глаза себе в тарелку. Почти всем за соседними столиками уже принесли первую смену блюд. Кивком он просит официантку подойти и, когда та интересуется их бокалами, просит сменить шампанской на что-то более существенное. Она кивает и уносит пустую посуду, бросив на его пострадавшую руку один последний взгляд.

- Нейт тебе не нравится, я понял, - он вздыхает и крепче сжимает руку Гайзлера в своей. - Но я всё же надеюсь, ты будешь не против его роли, потому что...

Все как будто бы заранее ожидали от меня чего-то подобного. Это и обиднее всего.

И если у Ньютона расцветает желание размазать их коллег по стенке, то Германн в свою очередь чувствует в буквальном смысле ослепляющий и заставляющий его суставы ныть чистейший и горячий, словно вулкан, Гнев. Настолько сильный и всеобъемлющий, что хочется просто в один момент взять и запустить все свои протоколы и подпрограммы, отправив Ньютону сигнал будить своих кайдзю. Никакой больше подготовки, никакого терпения, никакой пощады. Пусть они все горят. Уничтожь их. УБЕЙ. Сотри.

После одного такого приступа с абсолютно выбеленным зрением он обнаружил себя за консолью, прописывающим среди пунктов назначения гору Фудзи. Предвестникам после этого пришлось очень несладко, а он проторчал три дня в лаборатории, проверяя и перепроверяя остальной код.

- Как.. я уже.. говорил, - математик с трудом снова находит собственный голос и произносит чуть медленнее, словно подбирая каждое слово. - Среди людей есть те, кто не сделал нам ничего плохого. При всей твоей предвзятости, рейнджер Ламберт единственный, кто меня навещает, кто видит пусть и только то, что я ему показываю, но он хотя бы подходит настолько близко, чтобы увидеть хоть это. Он даже не боится коснуться меня, когда как все остальные в 'Доме считают чудиком или законченым психом. Нейтан.. напоминает мне о том, что я не хочу уничтожить всех.

+1

27

Чувак, земноводные охрененные, это всем известный факт!

Возможно, отчасти это действительно ревность. Зависть так точно – всем им, включая Нэйта, если так можно выразиться, открыт постоянный доступ к телу Германна, в то время, как Ньютону приходится довольствоваться лишь фантомными отголосками ощущений на кончиках пальцев. Ему бы хотелось, как и раньше, делить на двоих одно пространство лаборатории – как в старые времена. Но, по крайней мере, сейчас им доступно общее пространство их псевдо-дрифта – и это уже куда более высокий уровень коммуникации и интереакции…

А потом Германн нечто совершенно немыслимое – и даже почти из ряда вон. Охренеть, чувак, я сплю и вижу прекрасный сон?
Германн вдруг говорит ты прав. Говорит это Ньютону – прямо и не увиливая, говорит так, словно имеет это в виду. Он на самом деле имеет это в виду. И Гайзлер вдруг вспоминает, что в прежние времена подобной реплике совершенно нельзя было добиться – ни от кого из них. Слишком уж были они непримиримыми упрямцами – каждый стоял на своем до последнего, не желая уступать, а принять правоту другого было просто чем-то нереальным.
Часто они смирялись с подобной неизбежностью молча, стиснув зубы и досадливо зыркая из-под нахмуренных бровей. Какими же они были дураками.

И сейчас слышать это от Германна – как будто привет из прошлого, которого не было, но которое вполне могло иметь место, будь они более уступчивыми и терпеливыми.

А еще Ньютон вдруг думает о том, что готов натравить на этого дурацкого Джейка какого-нибудь кайдзю хоть прямо сейчас. Потому что он не имеет никакого права заставлять Германна расстраиваться – да и вообще, какого черта он делает у него в мыслях в тот момент, когда у них с Готтлибом вроде как свидание?
Хотя, сейчас они оба думают совершенно не о том – но оно и было закономерно.

Гайзлер вдруг понимает, что у него совершенно нет аппетита, однако Германн, судя по всему, думает совершенно иначе.
Ньютон таращит на него глаза, когда он сует ему под нос вилку, на самом деле намереваясь кормить его – и подавляет стукнувшее в голову желание оглянуться по сторонам, чтобы убедиться в том, что на них никто не обращает внимание в этот момент.
Но на самом деле ньютоновой части глубоко пофиг на то, что увидят и подумают окружающие – а когда его вообще парило подобное? И потому первые пару секунд он кривится чисто проформы ради, а после все же нехотя принимает еду, начиная ее разжевывать. Как там было – аппетит приходит во время еды?

Меж тем Германн продолжает говорить, и Ньютон чувствует, как тот начинает закипать. Но чувствует не по голосу, а так, словно от Готтлиба во все стороны расходятся беспокойные волны вибраций, которые с каждым словом начинают резонировать все сильнее и сильнее. На мгновение Гайзлер задумывается – а звучит ли он так же, когда его самого начинает заносить?
Они утыкаются в свои бокалы с шампанским практически синхронно – Ньютон едва подавляет желание выпить его весь залпом. Голову уже и так слегка туманит, но он не вполне уверен, что это все от игристого.

Он замирает, уставившись застывшим взглядом куда-то в пространство, перебирая в памяти первые недели и месяцы их разлуки.
В свое время Ньютон категорически отказался от помощи специалистов, объясняя это нежеланием копаться в его голове. Не то, чтобы он действительно так уж сильно нуждался в этой самой помощи – не было ничего такого, с чем бы не справился его привычный набор нейролептиков, который он и так принимал время от времени, когда наступали не самые лучшие дни.
Других средств Гайзлер не признавал – в голове как будто бы поселился иррациональный страх того, что новые препараты смогут каким-то образом заглушить Германна в его голове, ослабить их связь. Умом он понимал, что подобный исход крайне маловероятен, но в то же время Ньютон категорически отказывался доверять свое ментальное здоровье специалистам – а тем более тем, которых для него подбирал Ларс Готтлиб.

Ньютон так до сих пор и не в курсе, знает ли старик об их с Германном дрифте. Иногда кажется, что знает – или же попросту догадывается. Но, в любом случае, он никогда добровольно не согласится отдать свою голову на препарирование.

И чем дольше Готтлиб говорит, тем сильнее Ньютон ощущает подступающее к горлу чувство вины – этот привкус он уже знает досконально, он знаком со всеми его оттенками и подтонами. Оно почти начинает душить – и следующий кусочек баклажана приходится глотать с большим трудом. Вкуса его Гайзлер уже и не чувствует толком.
Он чувствует себя виноватым. Виноватым за то, что Германну пришлось пройти через все это. За то, что тот заработал репутацию одинокого затворника всея Шаттердома; затворника, которого бросил на произвол судьбы его (дрифт)партнер по лаборатории. Ньютон чувствует себя виноватым, при этом кристально ясно понимая, что все это – не по-настоящему. Что это все просто игра, одна большая постановка, которую они вдвоем смогли так умело провернуть. Но от этого осознания почему-то все равно не становится легче.

И часто он тоже чувствует эту ослепляющую до белых пятен перед глазами злость. Злость не только за все безнадежное человечество, но и за себя в том числе – пусть даже она и не оправдана в полной мере.

Получается… Мы все время были будто бы на каких-то задворках, – тихо начинает Ньютон, поднимая взгляд на Германна и поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. Им приносят бокалы с вином – и с пару секунд Гайзлер рассматривает то, как играют в мягком свете его багряные оттенки. Вино жутко напоминает по цвету кровь. – Только потому, что мы не находились в егерях, а батрачили в тылу. Хотя, не будь нас, то черта с два что-нибудь бы получилось – они бы так и продолжали обороняться от кайдзю с помощью дурацких стен и прочих средневековых изобретений.

Германн прав – они были средствами. Средствами, которые могли вовремя предоставить отчет, накорябать отчеты, порыться в кишках кайдзю и узнать, куда лучше им врезать, чтобы пользы было как можно больше.
Можно ли сказать, что ради человечества они лишили себя более или менее нормальной жизни, учитывая то, в период войны практически нигде не наблюдалось той самой нормальной жизни?
Но Ньютон вспоминает эти бессонные ночи в лаборатории – когда Германн до темноты в глазах снова и снова перепроверял каждую строчку кода; когда он сам раскладывал кайдзю на составляющие, не отрываясь практически ни на минуту – потому что малейшее промедление грозило потерей образцов.
Они сами выбрали это, добровольно пошли на это, практически не задумываясь. А в итоге мир и это же самое человечество отплатило им так – да еще и пригрозило трибуналом. Которого, к счастью, не было в итоге, но это не отменяло достигнутого эффекта.

– Не знаю, Herms, наверное… Наверное у тебя осталось чуть больше веры в человечество, чем у меня, – невесело усмехнувшись, продолжает Ньютон, пальцами свободной руки обводя основание бокала с вином. – Хотя, иногда ненадолго возникает желание бросить все это к чертовой матери, наплевать на весь этот план – и свалить куда-нибудь с тобой далеко-далеко… Но потом я все же понимаю, что в то же время никогда не смогу вот так просто проглотить это все и забыть.

Быть может, все дело в Предвестниках, чей стрекот моментами становится просто невыносимо громким – а Ньютон в принципе всегда был более восприимчив и податлив к чему-то подобному, а особенно если оно перекликается в голове на все лады, заглушая его собственные мысли. Он недостаточно сильный.
Однако Гайзлер все еще в состоянии различить, где заканчиваются маниакальные позывы Предвестников и начинаются его собственные мысли и чувства. Все, что могут эти стрекочущие твари – только чутка подливать масла в и так уже разгоревшийся огонь.

На самом деле… к черту все.
Так или иначе, но Ньютону совершенно плевать на то, что о нем думают другие. По-настоящему ему важно мнение лишь вот этого человека напротив, с кем они вместе делят одно сознание на двоих.

– Ну ладно, так уж и быть. Если ты так хочешь, то можем этого Нэйта не убивать, – произносит Гайзлер, заблаговременно понизив голос почти до шепота. – По крайней мере, не убивать первым.

Ньютон фыркает, глядя на Германна, из-за своего бокала с вином, затем делая глоток.
А насчет чудика и законченного психа… Знаешь, чувак, доля правды в этом все-таки есть. Кому еще придет в голову натравить на человечество егери, оборудованные клонированными кайдзю? Только полному психу!

+1

28

Среди всех людей, что я встречал, охрененными их считаешь только ты... Он ментально пожимает плечами, внешне лишь слегка вздёргивая бровь. Кто знает, может, будь они более уступчивыми и терпеливыми, до сего момента они могли и не дожить.

С несколько секунд Германн молча ковыряет баклажаны в своей тарелке - часть Ньютона он уже каким-то непостижимым образом скормил им обоим, и это не так уж плохо. Биолог продолжает упрямо считать, что у него нет аппетита и есть ему не обязательно - что вообще непростительно для человека с его образованием - но дело даже не в этом. Могли или не могли? Он отвлекается и мотает головой. Ты первый заговорил про Джейка - ничего удивительного, что он теперь в моей голове, но.. И ты снова прав - это ужасно, два раза подряд, менее чем за пять минут. Я бы сказал, что мир достиг своего конца, если бы не мы его оркестрировали.

- Мне не стоило говорить о Нейтане сегодня.. сейчас, - произносит он вслух, укладывая приборы на тарелку и отодвигая её в сторону в знак того, что он закончил и блюда наконец можно сменить. Вино - не совсем то, что математик представлял себе, обращаясь тогда к официантке, но до поры до времени его это устроит, он поднимает бокал. - Всё дело в том, что - как ты знаешь - ускорители прошли тестирование, топливо стабильно и работает идеально. В течение этой недели завершат подготовку и уже со следующего месяца начнётся их интеграция в устройство Егерей. Это значит, что примерно через полгода моя часть подготовки будет полностью завершена, Ньютон... - Германн замолкает и нарочито медленно делает глоток вина, не отрывая взгляда от сидящего напротив Гайзлера. Ему жутко хочется оказаться с ним рядом: плюнуть на этикет, сдвинуть стулья и обнять за талию одной рукой, постоянно чувствуя присутствие. Ньютон - вполне способный амбидекстер и сможет управиться с едой и левой рукой, или Германн может продолжить его кормить сам. - Сам понимаешь, что ещё это значит. Майринген - скорее всего наша последняя личная встреча перед...

Остаток фразы повисает в воздухе, густеет в дрифте. Германн сам не знает толком, как именно хочет закончить, потому что до сих пор не определился окончательно, как лучше всё это назвать. Он знает, что Ньютон винит себя во многом, но это хрень полная, и Готтлиб только крепче сжимает его пальцы в ответ на эти дурацкие мысли, потому что он в порядке. В настоящем порядке, а все ощущения это лишь проекция его снов, его кошмаров и - вполне вероятно - отражение его-чужой жизни одной из мириад параллельных реальностей. Одной из самых болезненных, но всё ещё всего лишь одной. Он не пил те лиловые таблетки, но он знает их запах, он знает их вкус, потому что проснулся с ним во рту после того как тот, другой доктор Германн Готтлиб нажал "Отправить" в своей жизни один последний раз. Он позволял Нейтану приходить к себе в лабораторию и заговорил о нём сейчас, потому что того Германна нашли только через два дня. Он видел, как выглядит одиночество, доведённое до абсолюта и помноженное на отчаяние, знал, какая на вкус пустота и как остры её зубы. Страшно представить, что видел в своих снах иногда Ньютон.

Такова цена их победы.

- Не уверен на счёт веры в человечество... - его голос тих, он говорит медленно, глядя куда-то перед собой. Нет уверенности. Нет веры. Во всяком случае, не такой, что держала его на ногах всё это время, что помогла ему пережить всю его жизнь до. - Я.. хочу верить? Но это тоже не то, Ньютон. - Ещё мгновение тишины, звон бокалов, стук вилок, немного смеха, тихого и неуверенного, потому что это смешанный праздник радости и скорби, и кто-то ещё в состоянии это понять, что удивляет, наверное. - Мы слишком сломаны. Слишком изменились. Поэтому, знаешь, в чём злая ирония? Мне кажется, мы это и делаем - то, чего ты хочешь.

Далеко-далеко.
Да, у Германна тоже были подобные мысли, часто, если не сказать постоянно. И в один из самых сложных своих дней в пустой лаборатории, заваленной образами их некогда совместной жизни, он с ужасом понял, что не знает, где это. Что любая точка планеты - этой планеты - уже не кажется ему достаточно далёкой. Д4лёк0й о7 ч3г0? Или кого? Разлом и кайдзю изменили мир, навсегда раздробив его историю на До и После. После всё уже было слишком другим, для многих, для большинства, для всех. Но для них двоих - особенно. Германн чувствовал каждой клеточкой, что Земли ему стало мало, ему на ней стало тесно, и куда бы Ньютон ни предложил направиться - а правда, куда? где достаточно далеко от PPDC или чёртового Культа, или Ларса Готтлиба? - везде его будет преследовать это ощущение чужого присутствия, сдавливающих его стен, сужающегося круга, затягивающейся на шее удавки. В их жизни всегда всё было не так, и теперь это ощущение достигло своего апогея, когда они перестали помещаться на родной планете. Разлом всё изменил.

Разлома может быть достаточно.
Если открыть его снова, перешагнуть этот проклятый порог, вымести всех тараканов из нового мира - ведь их общая хватка совершенно очевидно сильнее и всем местным полчищам кайдзю просто не устоять - и захлопнуть с той стороны дверь... Антивселенная это целый неизведанный мир. Пусть он видел его сотни раз глазами Предвестников, но их способ познания однобок, узконаправлен, зашорен до степени достойной самых упрямых земных учёных. Это почти кощунство смотреть на мир так, как делают эти твари, имея куда больше возможностей и куда больше глаз. Антивселенная и есть их то самое далеко-далеко, куда они смогут сбежать, где смогут скрыться, где найдут, чем занять свой ненасытный, вечно жаждущий познания разум.

В жизни Германна часто были проблемы с самоопределением и сейчас стало только хуже. С каждым годом всё труднее понять, что же они такое. Конечно, они не Предвестники, но уже и не люди. Они - свой собственный рой.

- Пф. Мне кажется, о глубоко печальном состоянии моего разума куда больше говорит это, - Германн многозначительно постукивает указательным пальцем правой руки по своему кольцу.

Только Ньютон Гайзлер мог так знакомо облечь слова поддержки в оскорбление.

Отредактировано Hermann Gottlieb (24-09-2018 10:30:12)

+1

29

– Ах вот оно что? – вздернув брови, произносит Ньютон, обращая на Германна взгляд, в котором отчетливо читается вызов – и фирменный озорной гайзлеровский блеск. – Дорогой, ты хочешь скандала? Я потратил на тебя лучшие годы своей жизни, а ты теперь заявляешь мне вот это?
Интонации в голосе драматично взметаются вверх, отдавая нотками звенящего фальцета и заставляя сидящих за соседним столиком беспокойно повернуться в их с Германном сторону. Но они оба знают, что это просто дурачество – они в любой момент могут закатить скандал как в старые добрые времена, и им даже не нужно будет для этого особого повода. Тогда они ругались так же страстно и самозабвенно, как сейчас… делают все остальное. Чета Гайзлер-Готтлибов всегда отличалась основательным подходом ко всему. И если подобные перепалки и случаются сейчас, то скорее только как дань ностальгии и прежним временам – каждый из них знает, что они на самом деле чувствуют по отношению к друг другу.

И Ньютон мог бы закатить скандал – чисто показухи ради, чтобы повысить градус неловкости в воздухе, но, на самом деле, ему не особо этого хочется. И потому он просто коротко смеется, сжимая ладонь Готтлиба в своей.
– Так или иначе, но мы друг друга стоим, Herms, – улыбнувшись, произносит Гайзлер уже чуть тише, опуская голос почти до шепота. Но даже и так тот, кажется, звучит чересчур громко – вечная проблема Ньютона, который за всю жизнь так и не научился контролировать уровень децибелов своих голосовых связок.

Последняя личная встреча.
Запоздало, но Гайзлер осознает этот факт – и улыбка неосознанно приобретает чуть горьковатые нотки. Хоть им и не привыкать, но Ньютон все равно чувствует, как все внутри вдруг противно сжимается. Но, с другой стороны – что такое полгода в масштабах Вселенной и Антивселенной? Совершенно ничто – тем более, если учитывать перманентное наличие их нейронной связи, которая не утихает ни на секунду, сколько бы ни было между ними километров.
Только вот из раза в раз бывает чертовски трудно вновь привыкать к физическому отсутствию Германна поблизости. Привыкать к невозможности прикоснуться к нему в любую секунду.
Это все – человеческие желания. Они уже давно общаются на уровне, который обычным людям едва ли будет доступен. Но для Ньютона тактильная составляющая всегда была важна – а теперь он не приемлет ничьи прикосновения, кроме германновых.

Но, в конце концов, у него – у них – есть эти четыре дня, из которых они собираются выжать всего по полной.
Каждая их встреча последние пять лет – это какой-то совершенно невозможный коктейль из ностальгии, рефлексии, щепотки сожалений – и огромной любви и желания такого бескрайнего, что Ньютон каждый раз невольно поражается тому, как они не задыхаются от всего этого. Хотя, временами ему все же кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Буду ждать твоей команды каждую гребанную секунду, geliebt. Ньютон перехватывает ладонь Германна поудобнее, чтобы коснуться губами его пальцев в легком поцелуе – как раз возле кольца.

И если поначалу Ньютон еще ощущал нечто, отдаленно похожее на муки морального выбора, то сейчас он просто не может дождаться – когда же, ну когда же уже, Герма-а-ан? И если раньше их обоих посещали всевозможные сомнения, то сейчас такого нет совершенно. Они знают, что все получится. Оно стоило всей этой пятилетней подготовки, этой пятилетней разлуки с украдкой вырванными у случая встречами на разных концах земного шара.
Германн прав – за это время планеты им на двоих стало чертовски мало. Что уж тут говорить, когда Ньютону, кажется, с самого детства было мало границ собственного тела. Быть может, как раз к чему-то подобному он и шел изначально. Как и Германн.

По правде говоря, ему не столь важно, где.
Главное – чтобы с Германном.

Главное, чтобы их обоих перестали посещать эти кошмарные сны – бесконечные варианты того, как каждый из них едва ли не в буквальном смысле растворяется в окружающей действительности. Растворяется только лишь потому, что они оказались порознь – по тем или иным причинам.
Они оба все еще время от времени просыпаются среди ночи в холодном поту – просыпаются, находясь в разных точках планеты, но всегда одновременно, оглушенные липкой реалистичностью этих кошмаров. Это все неправда – из раза в раз повторяют они оба, отключаясь от всего остального мира, чтобы только дрифт-пространство шумело между ними успокаивающими раскатами прибоя…

– А это правда вы? – вдруг доносится откуда-то сбоку звонкий, но чуть смущенный детский голос, говорящий на немецком с каким-то неидентифицируемым акцентом, и Ньютон рефлекторно поворачивается к источнику звука, которым оказывается девчушка лет десяти – две рыжие косички и лицо в веснушках.
С несколько секунд Гайзлер лишь молча смотрит на нее, не зная, что и ответить, а после, кинув короткий взгляд на их с Германном все еще сцепленные ладони, все же решается ответить.
– Ну, милая, это зависит от того, кого ты ожидала увидеть, – осторожно произносит на немецком Ньютон, улыбнувшись уголком губ, а после обращает взгляд на Готтлиба. Кто бы мог подумать, что из всех присутствующих их все же узнают – и это будет ребенок?

Все это сейчас кажется чем-то до ужаса психоделичным – и напоминает одну сцену из прошлого, которая, кажется, имела место очень и очень давно. Внутренне Гайзлер невольно напрягается, но в то же время думает – в общем-то, нет ничего страшного в том, что их кто-то узнает тут, в этой глуши. Ведь правда же?

Девочка чуть мнется, теребя край своего платья – наверняка, родители настояли на том, чтобы одеться на праздничный ужин «понаряднее» – а затем, улыбнувшись, делает шаг ближе, чуть понижая чуть голос почти до заговорщического тона:
– Вы же те самые ученые. Которые спасли мир, да же?

Ньютон коротко фыркает себе под нос, на мгновение опуская свой взгляд и всматриваясь в бордово-кровавую красноту вина в своем бокале, а после вновь обращает внимание на девчушку. Предвестники в голове вдруг начинают стрекотать особенно сильно, но Гайзлер мысленно отмахивается от них, не желая вслушиваться в их болтовню.
– Да, – кивает Ньютон, так же подаваясь чуть ближе и отвечая в таком же тоне. – Это мы спасли мир.

От всей этой иронии хочется кричать, но Ньютон лишь улыбается своей самое очаровательной улыбкой. Милая, мне почти жаль.

+1

30

Ньютон возмущается громко и почти натурально, естественно, искренне - когда пять лет почти без перерывов играешь роль перед весьма искушённой публикой даже против собственного желания обучишься театральному искусству. Настолько натурально, что к ним в их сторону снова поворачивается несколько человек, а Германн автоматически вскидывает брови. Но на его губах играет улыбка: его забавляет и умиляет реакция Ньютона, хоть он и не может решить, на что именно - на комментарий о земноводных или ремарку про кольцо.

- Более чем, - отзывается он всё с той же улыбкой, дополнительно чуть кивая в подтверждение этих слов. Стоят ещё как. Иначе не протянули бы столько вместе, иначе не сработались бы, иначе бы не оказались дрифт-совместимы. Я полагаю, тебе будет не до скуки все эти полгода. Финальные стадии роста? Испытание взаимодействия? И сборка. Я всё понять не могу, как ты будешь тестировать этот механизм. Или никак и просто надеяться на удачу?

Фортуна всё ещё улыбается смелым, и те берут города вне зависимости.
Тут главное не для чего ты используешь свои умения, свою храбрость, а как. Конечно, слова были сказаны очень давно и совершенно в другом контексте. Другим человеком даже - человеком, который ещё не испытал в жизни свой самый большой страх, не заглянул в глаза бессмысленному разрушению, идущему прямо за ним. Германн знает, а том лике не было ничего "афигенского", никакой крутизны он не ощущал в тот момент, когда Отачи пробивала стены убежища и ощупывала его своим языком. Понадобилось время прежде чем он смог смотреть на кайдзю так же, как прежде. Понадобилось время, чтобы он перестал трястись. Разумеется, Предвестники приложили к этому условную метафорическую руку, нашёптывая и стрекоча ему на ухо, затуманивая, притупляя волнение, опасение и страх.

Фортуна обязана улыбаться смелым.
Потому что ляпнув подобное однажды и сиганув в смертельно опасный дрифт, уже не можешь отступиться и вернуться назад. Даже если причины и контекст доктора Гайзлера даже в 2025 году не были альтруистическими. Это была всё та же жажда, иссушающая изнутри жажда познания, а получение информации для спасения мира - лишь положительный бонусный побочный эффект.

Математик натурально вздрагивает от звука чужого голоса совсем рядом, а уж когда до него доходит содержание вопроса, он с секунду почти испугано смотрит Ньютону в глаза. Ситуация своеобразная, располагается где-то примерно на грани его ощущения безопасности и комфорта, поэтому Германн осторожно, чтобы не быть слишком очевидным параноиком, оглядывается по сторонам в поисках родителей потревожившего их ребёнка. Но никто из присутствующих не смотрит на них или на девочку - каждый занят своей тарелкой или диалогами и не выглядит так, будто ему кого-то не хватает.

Германн морщится и отворачивается в сторону, смотрит куда угодно, только не на девочку, пока они обмениваются с Ньютоном парой реплик. Это не то чтобы невыносимо, но кошмарно в некторой степени. Особенно, когда тебя удивительным образом помнят как кого-то, кто спас мир. Под конец их маленького диалога Германн вздыхает и манит их нежданного гостя чуть ближе.

- Как тебя зовут, малышка? - спрашивает он своим особым голосом, который приберегал для общения с Нэйтом и частью других обитателей Шаттердома.

- Элис, - улыбается та в ответ, и Германн замирает на мгновение прежде чем поднять на Ньютона потемневшие глаза.

Элис.
Это проклятое имя словно преследует его - их? - во снах и многочисленных реальностях, постоянно крутясь вокруг Ньютона и обычно не предвещая ничего хорошего. Что она может принести им сейчас?

Ещё один осторожный и очень внимательный взгляд вокруг. Те же результаты.

- Откуда ты знаешь про учёных, которые спасли мир?

- Нам рассказывают о них в школе, - она делает ещё один шаг в сторону Готтлиба, продолжая теребить край платья. - История Кей-войны, история храбрости. И о них.. вас много говорят на биологии и математике. - Он открывает было рот, чтобы переспросить, но Элис и без того продолжает. - Фрау учительница говорит, что надо учиться, надо уважать науку и трудиться, как доктор Германн и доктор Ньют - вместе, несмотря на то, какие мы все разные - и тогда нам доступен любой результат.

Германн кивает, глядя перед собой в стол. Он слишком давно не покидал стен Шаттердома. Уже не таких тесных, не таких серых и угнетающих, но всё ещё изолирующих его от остального мира, сейчас даже больше, чем пять лет назад - тогда для баланса у него был Ньютон. Они держали друг друга в тонусе, следили друг за другом, за физическим и эмоциональным состоянием, пусть не всегда сознательно. Теперь же - нет.

- Герхард потом сказал, что вы больше не вместе, что это было всего на один раз и потому не считается, - она надувает щёки и выглядит так, будто внутри продолжает вести некий спор, в котором онажды принимала участие, но не одержала однозначной победы. - Он говорит, что доктор Ньют... - девочка резко замолкает, переводя обиженный взгляд на биолога и хмурится так яростно, что этому выражению позавидовал бы сам Ларс Готтлиб. Слово "предатель" висит в воздухе свинцовым слитком, пусть даже детское описание и представление не в состоянии описать всю его глубину в данном случае, сколько бы оно ни не соответствовало действительности. Опустив взгляд на их руки, Элис моментально перестаёт хмуриться. - Но я вижу, что...

Очень медленно он склоняет голову слегка на бок, принимая для себя некое решение.
Выпустив из рук пальцы Ньютона, он забирается себе во внутренний карман пиджака и с пару секунд умудряется что-то там искать. После подаёт Элис знак протянуть руку вперёд раскрытой ладонью.

- Ты ведь умеешь хранить секреты, маленькая Алиса? - совсем другим, заговорщицким и крайне серьёзным тоном интересуется Германн, внимательно разглядывая её малахитовые глаза. Мгновение сомнения, один короткий, но уже уверенный кивок, решительный взгляд, и он опускает ей в ладонь маленький предмет, похожий на полусферу. Маячок, посылающий Егерям сигнал не атаковать территорию в заданном радиусе. - Никому не показывай, но всегда-всегда носи с собой. А это... - на этот раз он подносит зажатый между двумя тонкими пальцами небольшой чёрный предмет. - Самая важная вещь. Здесь все ответы на вопросы, которые обязательно у тебя появятся очень скоро. Настоящая история того, как учёные спасли мир, тебе ведь интересно?

Элис снова кивает, часто-часто, и смотрит на него широко раскрытыми, полными любопытства глазами. Германн в ответ серьёзен и суров, потому что это должно быть максимально понятно, максимально важно.

- Только ты должна пообещать не подглядывать, - он сжимает предмет в ладони, выставляя указательный палец вперёд. - Ты потом поймёшь, когда её можно будет открыть.

Конечно, все доступные и подходящие для использования человечеством знания Предвестников, все их личные открытия и достижения, уже давно надёжно зафиксированы на более подходящих устройствах, чем обычная флешка. Они размещены в нескольких облаках и десятках физических носителей, они надёжно защищены от всего того, что Гайзлер и Готтлиб собираются сделать, но это... Это другое. Это их история, правдивая и неотредактированная, до мельчайших деталей описывающая весь тот день, до каждого вдоха, каждого взгляда, каждой фразы, включая то самое лирическое отступление. Потому что мир должен знать.. ?

И кому ещё можно доверить судьбу их здешней истории, как не девочке по имени Элис?

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-05-2019 20:42:16)

+1


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler