пост недели C. C. Теплый вечер спустился на новую столицу Британнии. Теплый, немного душный, совершенно неподвижный воздух. И практически полная, сонная тишина, изредка нарушаемая голосами, какими-то вялыми и уставшими. Странный, удушливый вечер. Словно большая часть ее неимоверно долгой жизни.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #142vk-time-onlineрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler


Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler

Сообщений 61 страница 82 из 82

1

ИСКУССТВЕННЫЕ МИРЫ : ИСТОРИЯ ВТОРАЯ . КУКЛОВОДЫ
What was it like to see
The face of your own stability
Suddenly look away
Leaving you with the dead and hopeless?

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

http://funkyimg.com/i/2KHix.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiz.gif

http://funkyimg.com/i/2KHja.gif

http://funkyimg.com/i/2KHjB.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiP.png

http://funkyimg.com/i/2KHjC.gif

http://funkyimg.com/i/2KHj9.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiA.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiy.gif

Tool //Jimmy

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

hermann x newton

2030, Земля

АННОТАЦИЯ

это произошло не сразу. ничто не происходит сразу. у мира было время адаптироваться, у мира было время подумать. решить, что он хочет делать с собой перед лицом остановленного апокалипсиса и подаренного шанса на будущее. победа, облегчение, безопасность, свобода действия, желаний и мысли. как быть, когда ты забыл, что такое нормальная жизнь? как быть, когда надежды не оправдываются?
почти треть своего существования они посвятили тому, чтобы спасти мир. они отдали ему всё, что у них было - ум, гениальность, умения, время, жизнь. а потом ещё чуточку больше - свою человечность. в ответ мир плюнул им в лицо.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Hermann Gottlieb (04-10-2018 01:29:58)

+1

61

Менее нервно Ньютону не становится – но, по крайней мере, он хотя бы перестает внутренне трястись и дергаться. Германн рядом – гораздо ближе, чем когда-либо за все эти прошедшие после их последней встречи месяцы. Этот постоянно присутствующий комок в солнечном сплетении, который в обычное время порой затрудняет дыхание и нестерпимо ноет, теперь же как будто куда-то исчез.
И сейчас Гайзлеру совершенно не хочется думать о том, что это все ненадолго и скоро все равно придется снова расстаться с Германном на ближайшие как минимум три месяца. С их перманентно вибрирующим дрифтом разлука не чувствуется так остро, но Ньютону все равно ужасно недостает физического контакта. Даже не столько его, сколько осознания того, что Германн вот тут, совсем рядом – и чтобы увидеть его, не нужно пересекать огромные расстояния и тратить n-ое количество времени в самолете по пути к месту назначения.

С тобой-то, конечно, все получится, geliebt... Наверное, слишком ванильно прозвучало, да? Ну уж как есть, Германн!

Гайзлер делает глубокий вдох и поправляет очки, предпочитая не снимать те даже в помещении, хоть он в них особо и не нуждается – ради такого случая он решил надеть линзы.
Германн прав – этот спектакль продолжается уже пять лет, и сегодня один из ключевых его актов. Вся эта делегация, вышагивающая сейчас по Шаттердому вслед за Тендо – всего лишь массовка, пусть они и совершенно не подозревают об этом. Все эти люди могут быть хоть тысячу раз уважаемы и значимы, но в их с Германном спектакле у них самая незначительная роль. Даже великий и ужасный Ларс Готтлиб – всего лишь инструмент для Гайзлера, пусть со стороны и кажется, что все как раз наоборот. И это приводит в неописуемый восторг.
Окружающие могут думать, что угодно – что Ньютон Гайзлер продался, что он просто пустышка и выскочка, дорвавшийся до клонирования богомерзких кайдзю и поправший науку ради своего собственного материального благополучия и безопасности. Все равно ни одна живая душа не подозревает о том, как все обстоит на самом деле.

Иногда Ньютону кажется, что они слишком легко втянулись в эту игру в притворство – легко и так сильно, что иногда они невольно и сами начинают верить во все это. Но тихие и непрекращающиеся вибрации их перманентного дрифта напоминают об обратном.
Гайзлер знает – когда настанет заветный час, они легко и просто сбросят свои вынужденные маски. А пока что нужно играть свои роли до конца.

– Ньютон, я смотрю, ты вполне освоился, да? – вдруг обращается к нему Тендо, пока они всей компанией идут от одного ангара к другому. Сам Гайзлер не особо вникает в ход экскурсии, отстраненным взглядом рассматривая все вокруг.
Он вдруг задумывается, к чему вообще Тендо спрашивает его об этом? Хочет упросить его вернуться? Но даже если так, то сейчас уже поздно для триумфальных камбэков – уж точно не спустя пять лет, когда их с PPDC пути уже окончательно разошлись как в море корабли.
Так зачем? Или же это просто повод завести никому не нужный светский разговор, который нисколько не предусматривает откровенность собеседников? Ведь Ньютон не станет говорить правду – о том, что эти пять лет были для него самыми ужасными и самыми невероятными одновременно; что он, может быть, и рад вернуться, но уже неотвратимо поздно; что он успел уже тысячу и один раз разочароваться в человечестве, но это уже не важно – потому что совсем скоро добрая его половина исчезнет с лица земли, и он пока что не знает, что чувствует по этому поводу, однако среди этих чувств совершенно точно нету сожаления.

Весь этот разговор уже априори бессмысленный, даже и начинать не стоило бы – но Ньютон ведь все еще играет свою роль, и отступать от сценария нельзя.

– Да, знаешь, вполне, – пожав плечами, с легкой улыбкой отвечает Гайзлер, засунув руки в карманы брюк. – Больше свободы и вообще… Никаких ограничений и не приходится по триста лет выбивать финансирование для исследований, – пожав плечами, добавляет Гайзлер, многозначительно глядя в сторону Чои. – Если бы я остался тут, мне бы продыху не дали, сам понимаешь…

Тендо в курсе всей этой истории – он один из немногих, кто вообще знает про единоличный дрифт Ньютона с мозгом кайдзю и последующий – уже с Германном. И тем более непонятно, почему Чои хотя бы не попытался остановить Ньютона пять лет назад.
У него даже возникает навязчивое желание спросить, но Ньютон вовремя себя останавливает. Какая теперь разница?

– Это понятно, Ньют. Просто никто не ожидал, что ты уйдешь к… – Тендо намеренно не заканчивает фразу и лишь косится в сторону Ларса, который разговаривает о чем-то с маршалом.

То есть, вы в принципе ожидали, что в какой-нибудь момент я точно свалю, да? Ньютону невыносимо хочется задать этот вопрос, но он чувствует, что не сможет сдержаться и тогда все рассыплется, как карточный домик.
– Просто так совпало, чувак – это был наилучший вариант, вот я и зацепился за него, – вместо этого отвечает Гайзлер. – В моем случае было бы слишком опрометчиво щелкать клювом и лишний раз раздумывать.

Ньютон тихо фыркает в ответ на мысли Германна, пронесшиеся в его голове, но Тендо, наверняка, расценивает это иначе. Я вообще не понимаю, на кой черт ты тогда потащился со мной. Хотел убедиться в том, что образцы на самом деле такие же мерзкие, какими ты себе их и представлял в своей голове? Я уж точно не виноват в том, что ты промочил себе ноги!
Гайзлер вспоминает об этом с какой-то странной нежностью – и на мгновение его едва ли не с головой затапливает чувством ностальгии. Кажется, это было тысячу лет назад – за это время столько всего успело поменяться. В том числе и они сами.

Оу, ну, я думал, мы узнаем это опытным путем, как только выдастся свободная минутка – ну или пара-тройка, как получится, сам понимаешь. И можешь оскорбляться сколько угодно, дорогой. Если сможем выкроить нам больше времени, то я буду только счастлив.

А следом Ньютон чувствует это покалывание на самых кончиках пальцев – и будто собственными глазами видит эти контейнеры. Как будто бы чувствует тяжесть кейса в своей ладони. Они еще подрастут, иначе бы их было неудобно транспортировать, сам понимаешь… Чувак, они охренительные. Ты ведь тоже это чувствуешь, да?
Гайзлер делает медленный вдох и коротко облизывает пересохшие губы, уже совершенно не вслушиваясь в то, что там им вещают, а полностью подключаясь к ощущениям Германна и пропуская их через себя. Полностью открываясь хайвмайнду.

Желание Готтлиба разобрать по частям Шаттердом и превратить тот в пыль невозможно подстегивает – приходится прикусить щеку изнутри, потому что, кажется, еще немного и он точно не сдержится сам. Не сможет противиться дальше этому соблазну крушить все вокруг.
Но пока не время. Нужно потерпеть лишь самую малость.

Прикинь, как бы все переполошились? Боже мой, что бы тут началось, страшно даже представить… Народ едва оправился спустя пять лет, а тут опять такое. Конечно, по масштабам не Треспассер, но уровень внезапности тот же. Твой старик и понятия не имеет, на что эти малышки на самом деле способны… Название у них, конечно, так себе, мне оно не нравится, если честно. У твоего папаши совершенно никакой фантазии нет.

+1

62

Всё-таки общение с Ларсом влияет на тебя негативно. Придётся долго избавляться от последствий. Германн мысленно качает головой, шутливо прикидывая, не будет ли он вызывать в Ньютоне такую же реакцию одной только вполне себе провоцирующей фамилией "Готтлиб". Раньше тебя не смущали бессмысленные светские беседы, более того, ты сам инициировал примерно 99.9 процентов из них из-за своей патологической неспособности переносить тишину и спокойствие. А теперь.. посмотри, мучаешься вопросами, почему Тендо пытается завести с тобой разговор, пусть и так неуклюже.

Его реальность сейчас куда менее интересна, несмотря на компанию в лице рейнджера Ламберта и притаившихся за стенками контейнеров их новых общих членов семьи. Единый разум, коллективное сознание, рой с двумя лидирующими сознаниями во главе. Рой пока маленький, но растущий день ото дня - скоро, совсем скоро начнут просыпаться и остальные. И пусть по размерам и численности они не дотягивают до Предвестников с их кажущимся бесконечным выводком, этого количества, этого объёма и силы им будет достаточно для их текущих целей, а уж дальше.. Дальше всё должно стать чуточку занимательнее.

Тендо вдруг бросает ремарку о том, насколько неожиданной была итоговая кандидатура нового союзника, которого избрал для себя Ньютон, и тот в ответ говорит...

Просто так совпало, чувак.

Хочет он того или нет, но разум Германна сам по себе задумывается о вероятностях.
Вероятностях именно того, что выбор Ньютоном не просто человека, предавшего Программу и умчавшегося строить идиотскую Стену Жизни, но его отца, это лишь какое-то невероятное космическое совпадение. Про себя (как минимум) Германн прекрасно знал причины, по которым отец сделал то фантастически щедрое предложение доктору Гайзлеру по окончании войны, все до единой, включая намёки и подтексты. И если бы согласие Ньютона было искренним, его собственным, не сфабрикованным и данным с их собственной целью, он бы, скорее всего, считал это самой феноменально идиотичной попыткой биолога ему отомстить. Показать кукиш. Средний палец. Кинуть ему в лицо самое отборное, самое действенное из всех оскорбление.

Подобное согласие, данное решением самого Ньютона, могло бы стать тем самым заключительным аккордом их совместной работы, их неожиданного, вынужденного сотрудничества, которое обоим, кажется, въелось под кожу. Но если бы Ньютон дал его по собственной воле и выбору, это был бы конец. Его финальное заявление. Их жизни и судьбы, до того воспринимавшиеся переплетёнными, разошлись бы навсегда. Даже если бы Германн и после такого не захотел бы разрывать контакт даже ценой собственного достоинства, он просто знает, что Гайзлер не оставил бы ему шансов. Он раздел бы его полностью, избавив от мельчайших остатков брони и защиты, а потом бы вывалял в грязи.

По сути всё было бы примерно так, как Германн сейчас и изображает. Только было бы настоящим, искренним, жалким и безнадёжным.

Эта мысль не слишком его радует даже своей гипотетичностью. Тем более, что он знает, что где-то там, в далёких просторах мультивселенной как-то так и произошло. Хотя.. много раз происходило и совершенно другое. Быть может, виновато минутное минорное настроение, но и следующая мысль вызывает лёгкий укол где-то в груди, Германн даже останавливается, прерывает все свои действия и оборачивается к Шаттердому. Со стороны это выглядит бессмысленным и безобидным движением, но в действительности Готтлиб смотрит ровно и идеально в то место, где сейчас находится Ньютон, и кабы не толстые стены, стекло, металл и бетон, они вполне могли бы смотреть друг на друга.

Не понимаешь, зачем я тогда с тобой потащился? Ты действительно не понимаешь? До сих пор? Мгновение он стоит, замерев так, пока в глазах пляшут непривычные для его ежедневного облика огоньки, пока вдруг не качает головой и не отворачивается. И, если ты помнишь, я никогда не обвинял тебя в своих промокших ногах. Жаловался? Быть может, но не обвинял. Молчание. Пропущенный мимо метафорических ушей комментарий. Сосредоточенность. Германн тестирует связь. Её глубину и стабильность, силу, поведение - всё, что ему под силу здесь и сейчас.

Он закрывает глаза и вслушивается в мерный тихий гул. Фантазии, может быть, и нет, но имя дал мне он, Ньютон... У мысли нет оттенков, нет красок, она просто есть - констатация факта, не более того, если тот ещё по какой-то причине не известен его партнёру. И да, конечно, это представление не сравнилось бы масштабам с Треспассером - во всяком случае не в первые несколько часов - но по уровню шока и вселяемого ужаса? Вполне могло лечь примерно в те же категории.

С остановкой хронометра людей охватило ложное ощущение внешней безопасности, дарующей им полную свободу творить свой собственный беспредел, вернуться к бездумному распоряжению планетой по одному их неадекватному желанию. Кто-то - такие как Ларс Готтлиб, Ливэн Шао, все главы государств и корпораций - больше, кто-то - простые люди на улицах и в магазинах, в квартирах и общественном транспорте - меньше. И пусть это даже обычная выброшенная мимо урны обёртка от сэндвича или жвачки, это их выбор, это их вклад.

Германн не против побыть Треспассером, если это поможет снова (и, есть надежда, что окончательно) изменить мир. Вернуть ему сплочённость, добавить к незаслуженному чувству победы глубинное осознание того, что они никогда больше не будут в полной безопасности творить всё, что им вздумается. Что "двери", Разломы, могут открыться в абсолютно любой момент, в обе стороны. Нельзя расслабляться и выбрасывать так легко и просто годы наработанного опыта, человечество должно наконец очнуться и подрасти.

При этом он не уверен, что всё же стал бы крушить Шаттердом.
Открывая глаза, он ожидает, что те будут светиться люминесцентным голубым - и он не сильно ошибается, но ему некому об этом сказать. Ожидает и практически хочет этого, ведь он уже успел за годы соседства, а потом и разделения разумов с Гайзлером привыкнуть к его страсти, его любви ко всей этой эстетике, к подобным проявлениям, мутациям, если хотите. Только обычно в существующих историях на тему - а о них двоих историй разными людьми написано было немало - нет никаких предпосылок, никаких причин. Дрифт? Даже два. Пф, какая глупость. Ещё большая псевдонаука и принятие желаемого за действительное, чем весь этот их "приписанный" чужим воображением дрифт. Никто не мутирует после подобного.

Вот только Германн Готтлиб - совершенно другой случай, и его организм к этому моменту содержит достаточное количество биологического материала кайдзю, плотно и крепко смешанного с его собственным. Возможно, однажды его глаза станут совершенно голубыми, как яркие кончики языка Отачи, молчаливо обвивающего его правую руку по запястье, или, быть может, глубоко синими, как разъедающий их планету и человеческие кости кайдзю блю, и тогда его будет практически не отличить от фримена.

В этот момент его не видит Ламберт, его не видят даже грузчики и сопутствующий персонал - все слишком заняты своим делом, чтобы удостоить вниманием и взглядом этого чудика, к которому давным давно все привыкли.

Он думает о том, что хочет разнести всё здесь до основания.
Он думает о том, что эти инстинкты, скорее всего, не его - остатки, Предвестники, подсознательное.
Он думает, что куда как больше ему хочется оставить этот комплекс как памятник, как обелиск, как воспоминание. В назидание и предупреждение.
В качестве надежды.
Луч света в царстве наступившей тьмы, каким он являлся для них все эти годы, хоть и напоминал со стороны - да и изнутри тоже - скорее бетонную коробку, норовящую раздавить их непосильным грузом своих стен.

Он думает о том, что спайс должен течь.
Рой должен жить.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19-12-2018 12:25:41)

+1

63

Покажи мне человека, на которого твой старик повлиял положительно. Это было неизбежно. Ньютон едва подавляет желание закатить глаза и вместо этого тихо фыркает себе под нос. Может, вы и носите одну фамилию – и моментами мне даже становится жутковато от того, насколько же вы похожи, но ты и твой отец это все равно нечто кардинально противоположное… Хоть и готтлибовость это диагноз, который передается по наследству, тут уж точно ничего не сделаешь, чувак.

Все это в какой-то степени напоминает бег по кругу. Быть может, при иных обстоятельствах можно было бы сказать, что это просто отчаянный бег от самого себя, но на самом деле он себя не терял, хоть у окружающих на этот счет может быть совершенно иное мнение. Но что Гайзлеру до этого – его и в прежние времена не особо интересовало то, что о нем подумают, а сейчас, когда он от всех максимально дистанцировался – и подавно.
С течением времени все эти светские и вроде как ни к чему не обязывающие разговоры только лишь сильнее набивают оскомину. Тем более разговоры с теми, с кем раньше Ньютона что-то связывало – пусть с тех времен уже практически никого не осталось. В этом просто нет никакого смысла, вот и все… Тем более сейчас.
От встречи к встрече они с Тендо прогоняют по кругу примерно один и тот же сценарий беседы – поначалу тон ее, возможно, был более настойчив; Ньютон помнит, каким взглядом смотрел на него Чои, когда он появился в Шаттердоме в первый раз после своего ухода – вместе с той же самой делегацией во главе с Ларсом Готтлибом. Возможно, если бы Тендо тогда припер его к стенке и потребовал объяснений тому, какого хрена происходит, то, может быть, все бы пошло иначе – и не было бы этого плана и подготовки к нему длиной в пять лет.
Может быть. А может быть и нет. Сейчас уже бесполезно предполагать и строить догадки.

Но Гайзлер чувствует, как снова и снова проваливается в это – как и то, что Германн сейчас делает то же самое, хоть и представляет все с иного ракурса. С тех пор, как Предвестники поселились у них в головах (или же они поселились в головах у Предвестников? на самом деле, Ньютону все чаще кажется, что все как раз именно так), им с Германном открылись знания о существовании тысяч и тысяч параллельных вселенных, каждая с совершенно разным сценарием. И потому с каждым разом все труднее выныривать из этого омута самых разнообразных вероятностей, все труднее переставать переживать все эти варианты событий, которые происходят с совершенно другими Германном и Ньютоном.
Они пытаются отучиться от этого – потому что как бы то ни было, но важнее всего то, что происходит здесь и сейчас. Потому что это бывает до невероятия болезненно и ощущается слишком реально. Все эти кошмары сгенерированы именно этими знаниями, которые прорываются с другого конца вселенной и не дают спокойно спать по ночам

И потому Ньютон делает глубокий вдох и на пару секунд прикрывает глаза, вслушиваясь в дрифт – в хайвмайнд – который с каждой секундой начинает вибрировать все сильнее. Гайзлер чувствует его каждой клеточкой и попутно задумывается о том, как он жил без этого ощущения раньше? Кажется, отбери у него сейчас все это, оборви все эти нити – и он просто оглохнет от непроглядной тишины, не сможет уже нормально жить и функционировать.

Чувак, ну я же тебя дразню. Гайзлер едва сдерживает глупую улыбку, затылком ощущая взгляд Германна, который едва ли не прожигает насквозь. Он чувствует, как с каждой секундой их связь расцветает все ярче – удивительно, как это не замечают окружающие. Ньютону кажется, что еще немного, и он весь будет светиться биолюминисцентным цветом от этой круговерти самых разных эмоций.
И Гайзлер уже почти готов провалиться в очередную спираль вероятностей – а что, если бы Германн тогда не пошел вместе с ним принимать образцы? что, если бы не случилось того разговора в лифте и дурацкой перепалки с Райли после? как бы это повлияло на дальнейшие события? повлияло бы вообще?..
И приходится себя едва ли не за шкирку останавливать, чтобы не затеряться в этих предположениях и вероятностях.

В одном Германн не прав – у их мыслей есть и привкус, и запах; каждая имеет свой неповторимый оттенок из спектра кайдзю блю и переливается разными гранями. С дрифтом все ощущается по-другому – и, кажется, что если немного постараться, то мысли даже можно ощутить физически, у каждой разная текстура и форма.

И сейчас мысли Германна отдают легкой кислинкой на языке, как некогда любимый жевательный мармелад Ньютона в виде маленьких Хундунов – он как сейчас помнит, со вкусом черники. Они – как свежие пятна кайдзю блю на белой рубашке, и жгутся так же, если попадают на открытую кожу – Ньютон знает это ощущение не понаслышке. Он на протяжении стольких лет непосредственно контактировал с кайдзю блю, что наверняка от души надышался им – и если просветить его легкие, то те наверняка будут с явным голубоватым налетом.
Эти мысли так же токсичны – захватывают все сознание, на несколько мгновений затуманивая его едва ли не полностью. Ньютон не понимает, как они смогут терпеть еще как минимум пару месяцев – желание начать крушить настолько навязчивое, что кончики пальцев вот-вот начнут мелко подрагивать; приходится спрятать ладони в карманы. Черт, Германн… Гайзлер коротко облизывает вдруг разом пересохшие губы и пытается вникнуть в то, что им рассказывают – экскурсия постепенно идет к своему завершению. Ньютон понимает, что пропустил момент, когда они проходили мимо их – Германна – лаборатории, но ее он увидит потом.
Сейчас же мысли Готтлиба вибрируют у него в подкорке, заставляя дышать глубже и медленнее.

Рой должен жить, – повторяет Ньютон одними губами, застывшим взглядом всматриваясь прямо перед собой, но после спохватывается, несколько раз моргая и прочищая горло.
Как хорошо, что он сегодня надел эти дурацкие очки.

– Господа, у нас практически все готово для презентации – можете уже проходить в зал, – вдруг оповещают откуда-то сбоку, и Ньютон окончательно стряхивает с себя оцепенение.

– Доктор Гайзлер, с вами все в порядке? – доносится совсем рядом голос Готтлиба-старшего, следом за этим на плечо опускается его ладонь – Ньютон в последнюю секунду сдерживает себя, чтобы не стряхнуть ее, хоть этого и невероятно хочется.
– Да все отлично, – в своей привычной манере отзывается Гайзлер, вздергивая брови и кивая на окружающую их обстановку – широкие коридоры, все в светлых тонах и оформлено по последнему слову минимализма. – Когда я был здесь в последний раз, крыша текла просто жесть как, а сейчас и не узнать даже!
– Все меняется, доктор Гайзлер, все меняется. Даже здесь – хотя, казалось бы... – неопределенным тоном отвечает Ларс, а после небольшой паузы продолжает, внимательно глядя на Ньютона – да так, что, кажется, хочет пробраться ему в голову и пошерудить там, как следует. Иногда Гайзлеру кажется, что у него это когда-нибудь непременно получится. – Да, кстати, Германн что-то хотел вам рассказать, я правильно понял? Хотя, тут даже думать не о чем – конечно же, да. Редко его увидишь настолько воодушевленным.

Упоминание Германна заставляет Ньютона внутренне напрячься, хоть ему никак не хочется показывать это внешне. Но с каждой секундой это становится все труднее, а особенно в тот момент, когда в коридоре они остаются вдвоем – к этому моменту все уже успели пройти в зал.

– Если честно, понятия не имею, чего он от меня хотел, – чуть поморщившись, Ньютон пожимает плечами – кажется, получается даже вполне натурально.
– Неважно, доктор Гайзлер, совершенно неважно, – легонько похлопав его по плечу, Ларс, наконец, убирает ладонь и заводит руки за спину. – В любом случае, я бы попросил вас лишний раз с ним не контактировать – сами понимаете, почему. Да и в принципе какие у вас могут быть общие темы, вы же столько лет уже не общались, правда ведь?

Готтлиб-старший как-то странно улыбается и склоняет голову чуть вбок, а в этот момент у Ньютона внутри едва ли все не переворачивается. Он что-то знает? Или нет? Да ну, как он может знать, это невозможно.
Внешне же Ньютон никак не показывает панику, которая медленно подкатывает к горлу. Если покажет, то ему кранты – его точно сожрут с потрохами.

– Вот и я о том же. Да и не думаю, что у меня в принципе выдастся время, чтобы с ним поговорить – так что Германну придется обломаться, так или иначе, – фыркает Ньютон, так же внимательно глядя на Ларса. А тот лишь неопределенно хмыкает в ответ, прежде чем скрыться за дверями зала для презентаций.

Гайзлер еще некоторое время стоит в опустевшем коридоре – и лишь спустя несколько долгих секунд позволяет себе, наконец, выдохнуть. Он чувствует, как его едва ли не трясет – хочется сбежать куда-нибудь далеко и спрятаться ото всех.

Чувак, что это за херня?! Теперь нам точно нужно сконтачиться с глазу на глаз – и желательно без свидетелей!

Что это сейчас было?! – вполголоса вопрошает Ньютон в пустоту коридора, делая глубокий вдох.
И это ведь только начало.

+1

64

Ты сам себе противоречишь, Германн вздыхает вполне ощутимо, очень даже физически и реально, а не в их общей голове. Разговоры об отце, его присутствие и неизменно следуемые за всем этим ассоциации вызывают особую эмоциональную усталость и меланхолию. Впрочем, здесь ничего нового. Ну а касаемо положительного влияния... Помнится, я программировал Егерей и спас мир. Вот его ухмылка и поднятая в вопросе-вызове бровь уже мысленные. Потому что вряд ли кто-то из окружающих готов к подобному зрелищу. Пока нет.

Голос отца, пусть и через восприятие Ньютона, звучит резко и едва ли не заставляет его вздрогнуть. Он давно его не слышал, очень давно, слишком давно - Ларс Готтлиб перестал даже периодически названивать или случайно попадаться Германну на собраниях и конференциях (а Готтлиб-младший за годы восстановления PPDC и его прежнего места, его прежней силы посетил тех немало), чтобы отчитать или покритиковать сына. Если во время войны, при всей их конкуренции, какая-то иллюзия целостности семьи и отношения друг к другу сохранялась, то с остановкой Хронометра и тем последним совещанием словно бы прекратилось всё. Ларс оставил ему ТОК, Егерей и отдел кей-науки, но забрал Ньютона и последнее, что связывало Германна с человечеством, заставил почувствовать себя - пусть и временно - абсолютно одиноким и изолированным. Биолог не один тогда провалился в панику в аэропорту - у него тоже был приступ невероятной слабости, когда в глазах темнело, а руки тряслись так, что пришлось стиснуть ими раковину до побелевших костяшек и с полчаса повторять шёпотом последовательность Рекамана, мысленно вычерчивая иллюстрирующие её круги. Цифры всегда его успокаивали.

И вот теперь он снова слышит этот голос, и тот против воли вызывает прежние ощущение и ассоциации. Только теперь он почти готов, теперь он лучше справляется со всем этим потоком эмоций, потому что за эти пять лет он прошёл большой путь, за эти пять лет он окончательно перестал быть тем человеком, каким являлся раньше. Перестал быть человеком. Практически. Практически, и потому всё ещё слышны отголоски, потому где-то ещё присутствует далёкая тоска, и потому ему так неуютно от того, что Ньютон его дразнит, хотя это - самый что ни на есть привычный способ их коммуникации, тот, которому уже без малого шестнадцать лет.

Германн фыркает и отворачивается, снова смотрит на огромный контейнер снизу вверх.
Пора.

Соберись и заходи внутрь. Он не знает и не может знать, это абсолютно исключённый вариант. Германн шагает по коридорам Шаттердома с чемоданчиком, в котором покоится планшет. У него в планах полностью насладиться выражением лица Готтлиба-старшего, когда он передаст им с Ньютоном этот драгоценный агрегат. Он умён и расчётлив, его нельзя недооценивать. Он может чувствовать и предполагать, что что-то не так, но знать что-то конкретное? Абсолютно нет.

Демонстрационный зал - практически точная копия их нового LOCCENT, только с меньшим количеством терминалов внешнего управления, здесь всё больше сосредоточено на управлении внутреннем и всевозможных тестах, она немного напоминает математику ту, в которой много лет назад его застал очередной поворот судьбы в виде вышедшей из-под контроля и проломившей стену руки Егеря. С тех пор эти залы стали делать более прочными, Егери стали более безопасными, а пилоты более стабильными. Хоть и тех, и других и стало в разы меньше. А ещё эта комната была светлее. С некоторых пор все Шаттердомы стали значительно светлее в огромный контраст и противовес тому, что было когда-то во время войны.

Когда он без стука распахивает дверь - в конце концов у него обе руки заняты, не пошли бы все к чёрту - вся делегация уже распределилась по местам, заняв предпочитаемые позиции. Тендо оборачивается к нему с явным облегчением и одобрительно кивает. Всё управление процедурой со стороны PPDC отдано сейчас Готтлибу как главе научного отдела и отдела разработок, это своеобразная - и жестокая - ирония, что точно так же управление противоположной частью процесса всецело отдано её автору, Гайзлеру.

Германн не останавливается, не сбивается с шага и не отвлекается ни на что, прямо и целенаправленно шагая в сторону замершего перед горизонтальным терминалом Ньютона, тормозит возле него, напрочь игнорируя отца, и выпрямляется во весь рост. Это редкое явление, обычно он слегка перевешивает в сторону трости и чуть более сгорблен, а от того почти кажется одного роста с биологом, но сейчас разница между ними ощущается как никогда. "Я не отдам ТОК просто так", - говорит эта стойка всем окружающим и (вроде как) Ньютону, но вместе с тем, когда он протягивает Гайзлеру чемодан, а тот его принимает, их пальцы на мгновение соприкасаются. Германн физически ощущает каждой своей клеткой, что за ними смотрят, и смотрят все - и маршал, и Мако, и Тендо, и Ларс, и, чёрт бы всех побрал, остальные, включая Фабиана и ещё парочку его ассистентов, занимающих места за второстепенными терминалами - и потому он улыбается, неловко, разве что не заискивающе, и опускает плечи в более привычную для всех позицию. И это тоже своего рода заявление. Я не отдам ТОК просто так, но Ньютон - всё ещё моя самая большая слабость.

- Я буду с той стороны, - не отрывая взгляда от биолога, он кивает на толстое окно во всю стену, за которым открывается более чем шикарный вид на ангар и расположенных в нём Егерей. Ему не хочется уходить. Не хочется отпускать чёртову ручку, хочется скользнуть по ней дальше, снова касаясь пальцев, потом руки и выше по рукаву, пока он не доберётся до воротника, а потом и шеи... Я бы поцеловал тебя прямо здесь, если бы у меня не было правила относительно публичного выражения чувств. Дрифт вокруг них бурлит и переливается красками, уже не цепляясь исключительно и только за оттенки блю, он густеет и гудит, разве что не заставляя воздух вибрировать. С огромным трудом Германн сдерживает улыбку: он ощущает ручку двумя наборами рук, видит мир двумя наборами глаз - видит перед собой Ньютона и себя глазами Ньютона, и картинка накладывается одна на другую, сливается в одну, объединяется, получая то, чем они и являются по своей сути, единое целое. Сцена явно затягивается, но он продолжает просто стоять и смотреть, потому что ему интересно, заметно ли это, они ведь никогда не делали ничего подобного в комнате полной людей, чьё внимание полностью и безраздельно отдано им двоим. Как можно не заметить? Но нет, совершенно ничего такого, только у стоящего рядом с ними Фабиана едва ли не дёргается глаз, но по куда более прозаичной и поверхностной причине. Отпустив наконец ручку чемоданчика и чуть понизив голос, Германн добавляет, вроде как, исключительно для Ньютона, - поговорим после презентации, ладно?

Ещё улыбка и, не дожидаясь ответов, комментариев и не обращая внимание на явно непроизвольный странный звук со стороны Готтлиба-старшего, Германн разворачивается на каблуках, умело манипулируя тростью и больной ногой, и покидает помещение в полной тишине.

И если он ухмыляется себе весь путь до ангара, то никто этого не замечает.

- В ваших описаниях и представлениях, - громко и уверенно начинает Германн, чуть вздёрнув подбородок и глядя в сторону делегации за стеклом в целом, не выделяя никого конкретного, его голос, чуть искажённый техникой, звучит из развешанных по обе стороны от окна и в дальних частях зала динамиков, - заявлены несколько основных свойств и характеристик новой технологии. Строительство сложных конструкций в кратчайшие сроки и ремонт "на живую", прямо в поле, среди прочих, - он замолкает лишь на мгновение, бездумно прокручивая в руках некое устройство - универсальный пульт управления платформой, на которой он стоит, и несколькими другими манипуляторами ангара. - В соответствии с ними мы подготовили несколько тестов.

Готтлиб нажимает на своём пульте кнопку, и позади него оживают механизмы, перевозящие контейнеры - один уже знакомый со Жнецами и три принадлежащих PPDC - затем он кивает на стоящего практически напротив окна абсолютно чёрного Егеря с ярко-оранжевым зеркальным стеклом кокпита.

- Это пока безымянный представитель Седьмой Серии, буквально вчера сошедший с конвейеров, но специально оставленный недоработанным, - выдержав паузу и намеренно не глядя на Ньютона, но бросая короткий взгляд в сторону отца, Германн оборачивается к контейнерам с эмблемой ТОК и снова нажимает что-то на пульте. Манипуляторы в самом низу принимаются за распаковку. - А это - ракетные носители призванные заменить вертолётную транспортировку Егерей к месту сброса, как вы наверняка уже читали в наших собственных докладах. Внешними конструкциями оборудована Шестая Серия, для Седьмой предусмотрено внутреннее крепление. Однако в данном случае мы оставили именно этот процесс на доработку с использованием... технологии доктора Гайзлера. Все необходимые параметры и чертежи внесены в систему и доступны через терминал, - вот теперь он обращается к Ньютону, который на самом деле знает все эти вещи не хуже его самого, но всё равно Германн указывает на Фабиана, - если понадобится, мои ассистенты окажут помощь в их интерпретации и дополнительной калибровке.

Это важное задание, рискованное задание, самое ответственное, которое только может быть.
Для всех остальных это действительно лишь очередной представитель Седьмого Поколения, не имеющий ни имени, ни покраски, ни команды, оставленный незаконченным, потому что в случае чего они смогут его исправить или пересобрать. На самом же деле это его Егерь, намеренно чёрный, намеренно напоминающий очертаниями Бродягу, намеренно модифицированный под управление в одиночку, это - Обсидиановая Фурия, его флагман. Он бы сказал их флагман, но Ньютон начнёт свою часть с другой точки, другого ракурса, и встретятся они у Фудзиямы - это глупый и бессмысленный трибьют всем тем вариациям, сентиментальность, которую они допускают, позволяя себе сотворить из этого мира какое угодно количество аллюзий, которое им потребуется. Германн Готтлиб, конечно же, не Стакер Пентекост и даже не Райли Бэккетт, но у него за спиной не просто сколь угодно сильный человеческий разум.
С ним беспрестанно расширяющийся рой.

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-05-2019 21:42:16)

+1

65

Слова Германна в его голове звучат отрезвляющим подзатыльником – Ньютон чуть хмурится, мотая головой, и нервно поправляет рукава своего пиджака. Он не видит взгляда Готтлиба, но вполне может его представить в подобные моменты – толика осуждения, немного (или много – в зависимости от ситуации) раздражения, щепотка укоризны – и идеальный коктейль готов. Как говорится, взбалтывать, но не смешивать. Хотя, можно поджечь для пущего эффекта.
Этот взгляд в прежние времена всегда приводил в чувства – этот взгляд Гайзлер невольно выискивал, цеплялся за него, хоть тот в большинстве своем не гарантировал одобрения или хоть какой-нибудь солидарности, только лишь в какие-то редкие моменты. Таковы уж были нюансы их с Германном каждодневных интеракций, по которым Гайзлер сейчас невероятно скучает.

Но сейчас между ними – перманентно гудящий на низких частотах дрифт. Дрифт, благодаря которому Гайзлер не рассыпается на части, а исправно отыгрывает свою роль. Потому что он знает – за всей этой притворной мишурой есть то, что обычный человеческий мозг постичь не в силах. Он сам время от времени удивляется, как они с Германном вообще выдерживают это – как им удалось не поехать кукушкой и не отдать в конечном итоге бразды правления чертовым Предвестникам?
Их целых двое – вот почему.

Поправив прическу немного компульсивным жестом, Ньютон все же заставляет себя в зал. Чувак, как будто ты не в курсе, что у твоего старика виртуозная способность лишать всякого энтузиазма и начисто убивать всю радость к жизни.
Хотя, отчасти Гайзлер все же преувеличивает – не то, чтобы его действительно трогали слова Готтлиба-старшего. Если так подумать, то бОльшая их часть так или иначе проходит мимо, но есть и та часть, которая все же задевает, застревая в подкорке и заставляя расписывать колбу с клонированным мозгом самыми разнообразными ругательствами на их родном языке. Наверное, это все восприятие Германна, которое время от времени дает о себе знать, а особенно в процессе общения с Ларсом.
Но скоро тот ответит за все.

– Ну что, уже начинаем или как? – с ходу выпаливает Ньютон, едва зайдя в зал. Как будто бы это вовсе не он предложил изначально эту экскурсию, которая затянулась чуть дольше, чем планировалось, и теперь они все выбились из намеченного графика.
– Остались последние приготовления, доктор Гайзлер, – отвечает откуда-то сбоку сдержанный голос – Ньютон поворачивает голову и натыкается на одного из ассистентов Германна (Фабиан, кажется, или как-нибудь еще позаковыристее), копошащегося за приборной панелью. Паренек хоть и отвечает спокойно, но Гайзлер безошибочно регистрирует в его интонации едва сдерживаемое раздражение – уж что-что, но за почти сорок лет Ньютон уже научился определять это при общении с людьми.
И Гайзлер понимает, что не в состоянии сдержать усмешку.

– Давно, кстати, работаете с Германном? – Ньютон зачем-то продолжает этот бесполезный диалог, чтобы парень лишний раз пожалел о том, что вообще ввязался в разговор. Тот не поднимает головы от панели, но Ньютон замечает, как Фабиан хмуро на него косится и глядит исподлобья, прежде чем ответить:
– С доктором Готтлибом я работаю уже почти четыре года, сэр. Пришел с первой волной набора в подразделение Кей-Науки…
– А, да, что-то слышал об этом, точно, – бесцеремонно перебив парня, отстраненно произносит Гайзлер, оборачиваясь ровно в тот момент, когда в дверях появляется Германн.

На самом деле, он почувствовал приближение Готтлиба еще задолго до его непосредственного прибытия – в тот момент, когда на кончиках пальцев начала ощущаться вибрация, а все внутри буквально сжалось от предвкушения.
Германн вышагивает так, что, кажется, будто бы он вот-вот оставит своей тростью вмятины в полу. Ньютон и сам невольно подбирается, расправляя плечи и неотрывно глядя на Германна. Глядя немного снисходительно, но в то же время с толикой ощутимого превосходства – потому что за все эти годы он вон как умудрился подняться. Едва ли бы Ньютону это светило, останься он в PPDC.

Но совершенно неважно, как они себя преподносят, как себя ведут и в чем пытаются убедить всех остальных – хотя, на самом деле, никого уже убеждать и не нужно. И он все еще не понимает, как этого не замечают все окружающие – те, кто находятся сейчас в зале, в непосредственной близости от них.
Ньютон каждой своей клеточкой чувствует, как дрифт вокруг них начинает вибрировать в несколько раз сильнее – и кроме оттенков кайдзю блю глаз перестает регистрировать какие-либо другие. Германн протягивает ему чемодан молча – но в тот момент, когда их пальцы соприкасаются на краткое мгновение, становится понятно, что никакие слова не нужны в принципе. Они не нужны им уже без малого пять лет.
И кажется, будто бы их и окружающий мир как будто бы разделяет толща воды – оно и ощущается так, приглушенно и немного с задержкой. Но Германна Ньютон видит четко – и он бы видел его так, будь Гайзлер сейчас без линз.

Черт бы их всех побрал, вторит Ньютон в их голове, возвращаясь в реальность.

– Окей, Германн, спасибо, – пожав плечами, отвечает Гайзлер, так же не отрывая взгляда и стараясь не думать о прикосновениях Готтлиба, которые фантомными ощущениями сейчас скользят по его запястью и выше. Нет уж, чувак, это я бы тебя поцеловал – чтобы твой папаша раз и навсегда утерся… Хотя, нет, к черту его – я бы просто поцеловал тебя, потому что не мог сделать это последние несколько месяцев и мне сейчас просто жесть как трудно сдерживаться.
Он ощущает себя с Германном как никогда единым целым – даже несмотря на то, что сейчас их разделяет почти полметра. Ньютон пропускает несколько вдохов и еще столько же секунд – потому что оказывается слишком трудно разорвать зрительный контакт. Но как раз в тот момент, когда еще немного и все станет совсем уж подозрительным, на смарт-часы Гайзлера приходит уведомление, заставляющее его отвлечься и отвести взгляд.
И потому он неопределенно хмыкает в ответ на реплику Германна перед тем, как тот займет свое место за стеклом – но Ньютон как раз вовремя косится в сторону Ларса Готтлиба. Тот смотрит на него внимательно – так, что почти пробирает до костей, но Гайзлер уже давно не восприимчив к подобному – и едва заметно кивает Ньютону, разворачиваясь на каблуках, чтобы занять свое место в первом ряду.

Чувак, нам придется постараться, чтобы найти укромное место – если ты понимаешь, о чем я… Но когда нас это останавливало, да?

Он почти не вслушивается в то, что вещает Германн – Ньютон знает это все наизусть, может с закрытыми глазами описать устройство этого Егеря и даже, кажется, в состоянии ощутить текстуру метала подушечками своих пальцев.
Гайзлер знает все до последнего винтика – и потому может с легкостью изображать отстраненно-скучающее выражение лица. Только вот все внутри буквально рвется наружу – потому что рой, потому что Жнецы, потому что связь связь связь – и Ньютон чувствует, как дыхание становится более глубоким и сосредоточенным. Он едва сдерживается, чтобы одними губами не начать повторять за Германном его речь – подобное будет выглядеть более чем странно, но Гайзлер практически ощущает каждое слово Готтлиба чуть ли не на физическом уровне.

– Да нет, думаю, помощь не понадобится, спасибо, – отзывается Ньютон, активируя планшет коротким свайпом и намеренно не глядя в сторону Германна, а затем обращается уже к публике. – Как уже было верно сказано, вся фишка в том, чтобы обеспечить максимально мобильное и своевременное техобслуживание Егерей в поле – насколько можно судить по прошлому опыту, чего-то такого действительно не хватало, поэтому мы решили исправить это досадное упущение. Технология простая – эти малышки управляются дистанционно и неразрывно связаны друг с другом… Ну, если хотите, можно это назвать «коллективным разумом», – изобразив пальцами свободной руки кавычки, со смешком продолжает Гайзлер. – Сами же по себе Жнецы это сочетание в себе биоматериалов кайдзю и техники, что дает огромное преимущество. От кайдзю эти крошкам досталась невероятная выносливость и прочность, ну а техника… Техника это наше все, как говорится! Давайте лучше посмотрим на это в действии, так сказать.

После этого Ньютон набирает на планшете нужную команду, открывая контейнер, а уже после приводит в действие и самих Жнецов – хотя, на самом деле, для этого ему даже не нужен планшет.
К этому моменту он чувствует эту вибрацию едва ли не всем телом – и на краткое мгновение Гайзлер обращает свой взгляд на Германна.
Geliebt, ну и как тут удержаться от того, чтобы не разнести тут все ко всем частям?

0

66

Ньютон ожидаемо отвергает всякую помощь и выглядит максимально незаинтересованно, будто он не представляет свои новейшие разработки, а вынужденно отрабатывает какую-то повинность. Свободным краем сознания Германн улавливает их короткий диалог с Фабианом, его интонации и невысказанные подтексты и как бы невзначай отворачивается в сторону Егеря, чтобы улыбнуться. Ему нравится, что ассистент подчёркнуто поправляет Ньютона, таким образом выделить и собственное уважение к своему руководителю, и пытаясь указать пришлому биологу место. Место рядом с Германном, которое он потерял, место, которое теперь занял Фабиан.

Однако мистеру Фаулеру стоило бы знать, что доктора Ньютона Гайзлера и в лучшие его времена было не так легко пронять подобными пассажами - у самого Германна никогда не получалось. Вот и сейчас он очень быстро стряхивает с себя всё недовольство ассистента и наконец берёт в руки планшет. На короткое, болезненно короткое внешне, но едва ли не бесконечное для них двоих мгновение их взгляды пересекаются. Секунда, и Готтлиб моргает, а затем оборачивается к Жнецам, а Гайзлер опускает палец на панель управления, и все вокруг, и ещё толпа людей внизу думают, что они смотрят презентацию, что перед ними результат технологического скачка, будущее. И никто из присутствующих, даже его тщеславный отец, хвалёный доктор Ларс Готтлиб, не в состоянии разглядеть, на сколько они все устарели, на сколько на самом деле далеко шагнули двое некогда простых учёных, бывших непризнанных героев войны.

Ньютон скользит подушечками пальцев по экрану, но это больше видимость, а реальность куда интереснее и многограннее, она полна совершенно диких, переливающихся цветов и слоёв восприятия, она рассыпается в их сознании точками зрения и мириадами тактильных контактов. Это будет танец двух разумов, связанных в одно и опутавших десятки других, более мелких созданий.

Германн лучше кого-либо другого знает, что надо делать и как, а через него знает и чувствует рой. И по началу всё идёт идеально и  это невероятно скучно - а эти двое не были бы собой, если бы в общей теперь крови не текли расчётливость Готтлиба и авантюризм с непредсказуемостью Гайзлера. Так что да, всё идёт идеально, Жнецы предсказуемо справляются быстрее и идеальнее даже автоматизированного производства, но вот один из них словно бы совершает ошибку - нет, механизмы не ошибаются, а, значит, это или доктор Гайзлер что-то не рассчитал или у софта случился программный сбой (потому что доктор Готтлиб не ошибается тоже). Однако, не столько важна причина, сколько то, что одно из встраиваемых сопл срывается с крепежа, минует возможную хватку Жнеца и летит вниз, прямиком на платформу Германна.

Эта сцена тоже по секундам расписана у него в голове, и он уверен в своём ощущении, уверен в рое и каждом его движении, но всё же.. Всё же на краткий миг падения, сквозь скрежет металла и россыпи искр, сквозь далёкий вскрик Мако и вопль Фабиана, сквозь затаённое дыхание Хансена и открытый в неясной даже ему самому смеси эмоций рот Готтлиба-старшего Германн не чувствует никаких эмоций Ньютона, потому что его полностью затмевает воспоминание. Анкоридж. Зал управления. 2016 год.

Фантомная боль прошивает всё тело, и он крайне натурально морщится, теряя в вихре общего потока сознаний и волнения, кто именно "спасает" положение - когда он приходит в себя, полностью осознавая окружение, упавшее сопло надёжно удерживают дополнительные лапы одного из Жнецов, а остальными тот до глубоких борозд в металле упирается в края платформы по обе стороны от него. Существо внимательно, замерев в этой позе, смотрит на него всеми своими тремя наборами глаз, знакомится, впитывает близость Хозяина, со стороны то ли оценивая человека и его важность, то ли впав в режим ожидания приказа.

На этом этапе удержаться слишком сложно, и, заблокировав весь внешний шум, включая тот, что транслируется в общий поток через Гайзлера, словно - словно ли? - завороженный, Германн протягивает руку и касается... Но стоит контакту лишь случиться, Жнец оживает и под собственный механический скрип извивается и возвращается к прерванному делу, на ходу сканируя едва не утраченную часть на предмет повреждений и дальнейшей пригодности.

Германн смотрит ему вслед, почти по-настоящему опасаясь взглянуть в сторону смотрового зала и Ньютона.

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-05-2019 21:47:41)

+1

67

Это верно – механизмы не ошибаются. Такие механизмы – тем более.
Ньютон каждой клеткой своего тела чувствует шевеление этих десятков и сотен лапок, впитывает через общий хайвмайнд каждое движение – и, кажется, стоит только закрыть глаза, и он сможет увидеть глазами Жнецов все, что происходит по ту сторону толстого стекла, сможет почувствовать себя на их месте.
Это действительно сносит крышу – настолько, что Гайзлер теряется в этом ощущений, хоть со стороны он как ни в чем ни бывало продолжает вести презентацию. Однако ни один из присутствующих здесь даже не догадывается о том, что происходит сейчас в их с Германном голове на самом деле.

Ньютон теряется в этом ощущении – в этом клубке, который, кажется, окутывает со всех сторон, сбивая в кучу и Германна, и Жнецов, и вообще все на свете – и потому он пропускает тот момент, когда –

он чувствует скрежет еще до того, как успевает уловить его своими ушами – до того, как кто-либо в принципе успевает хоть что-то понять. понять, что одна из деталей вдруг выскальзывает из лапок одного из Жнецов и с большой высоты срывается вниз, грозя приземлиться аккурат на платформу, где сейчас в этот самый момент стоит Германн.
уши сразу же как будто закладывает, и Ньютон перестает слышать все, что творится вокруг – ни крик Мако, ни возгласы комиссии, ни собственное бешено бьющееся сердце. он реагирует моментально, по большей части совершенно неосознанно – потому что от неожиданности буквально замирает на месте, со всех сторон окутанный гудением хайвмайнда. но этого оказывается достаточно, чтобы навстречу летящей вниз детали кинулся уже другой Жнец, перехватывая ту всего лишь за пару метров до приземления на голову Германна. и Гайзлер в эту секунду не особо уверен в том, подчинился ли Жнец его приказу или же то была его собственная инициатива, закономерный инстинкт защитить хозяина? но в тот момент Ньютон почти рефлекторно выставляет вперед руку в неосознанном жесте – будто бы действительно отдавая мысленную команду хайвмайнду всеми силами уберечь Германна.


Краем уха он слышит облегченные вздохи и даже робкие аплодисменты – а самому Гайзлеру в этот момент хочется просто упасть на пол, потому что ноги кажутся какими-то ватными.

На самом деле, для всех остальных проходит всего лишь пара секунд, а для Ньютона все растворяется в какой-то тягучей вечности – а перед глазами так и замирает образ летящей на Германна вниз тяжеленной детали. Кажется, в первые несколько мгновений никто не понимает, что только что случилось – что опасность миновала и можно выдохнуть – а Гайзлер мысленно радуется тому, что сегодня решил надеть очки с затемненными стеклами, потому что сейчас он едва ли способен быстро совладать со своими эмоциями, отражающимися на лице.
Не-его воспоминания об Анкоридже почему-то отдаются острой болью в переносице – и Ньютон тут же тянется пальцами к лицу, потому что ему вдруг кажется, что из носа вот-вот пойдет кровь, он даже чувствует это фантомное щекочущее ощущение.

Механизмы не ошибаются, нет-нет-нет.

– Ох, черт, ну вы это видели, а? Просто жесть, – Ньютон, наконец, решается подать голос и даже выдавливает из себя какой-то смешок, обращая взгляд в сторону публику и прочищая горло прежде, чем продолжить. – Как вы видите, иногда случается и такое! Но при должном навыке управления этими малышками, можно предотвратить даже несчастный случай. Мало того, в каждом из Жнецов изначально заложено по максимуму минимизировать подобные инциденты – как я уже сказал, они работают как единый механизм, связанный единым коллективным разумом, так что коммуникация у них налажена на наивысшем уровне… – Гайзлер делает паузу, коротко облизывая пересохшие губы, а затем с тем же смешком как ни в чем ни бывало обращается уже непосредственно к Готтлибу: – Германн, как ты там? Надеюсь, с тобой все в порядке, мы тут, если честно, нефигово так перепугались, чувак!

Нет, механизмы ни в коем случае не ошибаются. И в тот момент, когда Гайзлер, наконец, решается взглянуть в сторону Готтлиба, он все понимает.

Scheiße, Hermann… Ньютон стискивает планшет так, что, кажется, тот вот-вот пойдет мелкими трещинами. Я думал, суицидальные наклонности это моя прерогатива – какого черта, чувак?
Сердце все еще колотится так, что удивительно, как это еще не слышат все окружающие – хотя, может быть и слышат?

Гайзлеру кажется, что его трясет от макушки до пяток – он чертовски зол, а нерастраченная паника все еще шумит в ушах и сворачивается в узел где-то в районе солнечного сплетения. Но каким-то образом ему все же из последних сил удается совладать с собой – потому что у них все еще есть сценарий, который нужно разыграть четко и безукоризненно (пусть Германн и решил вдруг внести в него вот такие коррективы в виде всеобщей шоковой терапии); потому что Ньютон все еще стоит перед, может, не такой уж и многочисленной, но все же важной публикой, при которой ни в коем случае нельзя упасть в грязь лицом и все испортить.
Ему нужно закончить эту чертову презентацию – а потом Гайзлер обязательно устроит Германну скандал в более укромном месте.

Verdammte Scheiße… Bitte, Tu das nie wieder. Hörst du mich?

Поправив чуть сползшие на нос очки, Ньютон улыбается и обводит глазами публику, невольно спотыкаясь о взгляд более бледного, чем обычно Ларса.
Возможно, серьезный разговор Гайзлеру предстоит с обоими Готтлибами.

Отредактировано Newton Geiszler (04-01-2019 14:21:03)

+1

68

- Да, я... - когда Готтлиб всё же отзывается, всё ещё глядя в сторону удалившемуся биомеханизму, благодаря которому он жив, его голос дрожит и чуть ломается ровно настолько, насколько нужно и следовало бы после подобного потрясения. Возможно, люди меньшего калибра вообще не смогли бы говорить, уменьшенные до груды бубнящиих нервов,в которых пульсирует нерастраченный адреналин. Но Германн не такого калибра, более того - для него в произошедшем настоящей неожиданностью были лишь собственные реакции и воспоминания. Он не ожидал так чётко и ясно увидеть перед собой Анкоридж и сорвавшуюся руку Егеря, крушащую металл, стекло и бетон так, словно те были песком, сминая комнату наблюдения и обрушивая на него потолок. - Всё в порядке.. доктор Гайзлер. Хотя, несмотря на ваши заверения, мне кажется.. - Он выпрямляется, прочищает горло и возвращает голосу хотя бы видимость прошлой твёрдости. - Я считаю, нам стоит более тщательно поработать над калибровкой некоторых процессов и датчиков.

Возвратив наконец внимание комиссии, Германн внимательно и многозначительно смотрит в сторону Ньютона. Часть его позы всё ещё выдаёт нервное напряжение, а одна рука явно вцепилась в перила платформы до побелевших костяшек. Это не суицид, если цель стоит иная, и ты контролируешь процесс. К тому же.. я надеялся, что ты отказался от своих наклонностей и обрёл другие интересы. Или я ошибаюсь?

Конечно, стоило поставить Ньютона в известность.
Но какой-то части Германна всё ещё хотелось посмотреть на его реакцию, на его реакцию даже больше, чем на реакцию своего папаши и всей остальной комиссии. Это же части было интересно, осталось ли место для сюрпризов и неожиданностей в расширяющейся тесноте и сгущающейся прозрачности их роя. К тому же.. не могла же презентация пройти совсем без сучка без задоринки, и доля страха, небольшое семя сомнения всё же должно было быть посажено в головы тех, кому предстоит принять решение. Это - тоже своеобразный тест. На что готовы пойти люди? Чем они готовы пренебречь на пороге технологического прорыва, чем готовы пожертвовать? Безопасностью, случайностью, маленьким сбоям, которые, может, и не приведут к трагедии, но пройдут по самому краю?

Он молча нажимает на кнопку своего массивного пульта и платформа начинает медленный спуск вниз. Дальнейший супервайзинг процесса не требуется, к тому же он после подобного устал и нуждается в смене обстановки на более безопасную. Жнецы работают быстро, и спустя ещё пару минут ракетные носители окончательно будут вшиты и останется только проверка, своеобразный тест-ран, но у Фурии официально пока нет пилотов. Неофициально одним должен был стать рейнджер Ламберт - доктор Готтлиб сам выдвигал не единожды его кандидатуру - но у него не было ко-пилота из-за сбежавшего Джейка Пентекоста, а потому Фурия до сих пор была как будто бы ничья. Но для технических тестов им и не нужен был дрифт пилотов - были и другие способы. Что касается их эффективности, то Германн видел, знал и чувствовал каждый манёвр, он был на более, чем 100% уверен в результате на выходе.

Ich höre dich. Es tut mir leid, Herzchen, aber haben Sie sein Gesicht gesehen? Ich verspreche dir, ich bin in Sicherheit und ich werde so etwas nicht noch einmal tun.

Внизу его ждёт кучка до смерти перепуганных инженеров, которых не так легко успокоить в отличии от застрявшей наверху комиссии, которой нужно друг перед другом держать лица, марку и кучу прочей лицемерной ерунды. Инженеры и сопутствующий персонал - люди куда более простые и открытые, им нет смысла изображать что-то дополнительное, поэтому они тараторят, как есть. Кто-то всё ещё взволнован, кто-то тянется к Готтлибу руками, чтобы убедиться в том, что он действительно цел и невредим. Среди последних и рейнджер Ламберт, который без лишних церемоний вторгается в личное пространство математика и сгребает его в объятиях.

- Мы всех нас чертовски перепугали, Док, - говорит он после третьего ощутимого хлопка по спине Германна и наконец отпускает его. - Я понимаю, что это.. ваш Ньютон, - и тут учёный едва не морщится, кидая предостерегающий взгляд в сторону прочих присутствующих, но никто как будто бы не замечает своеобразных формулировок пилота, - но хотите, я что-нибудь ему оторву? Чтобы впредь он был внимательнее со своей проклятой техникой?

Готтлиб тактично выпутывается из захвата и отступает назад, подчёркнуто опираясь на трость. Картинно тяжело выдыхает, словно расслабляется наконец, оказавшись на земле и в безопасности, и мотает головой.

- Всё действительно в порядке, Нэйт. У меня бывало и хуже, - многозначительно постучав по левой ноге резиновым кончиком своей опоры, он кивает в сторону выхода из ангара. - Но спасибо, я учту ваше предложение на будущее. А теперь, пожалуй, мне нужно вернуться к нашим гостям, пока вы подготовите тесты для законченной конструкции. И... да, вряд ли это повторится, но будьте дополнительно осторожны, хорошо?

Продержите себя в руках ещё совсем немного, доктор Гайзлер. Я уже сейчас приду.

Отредактировано Hermann Gottlieb (08-01-2019 21:09:43)

+1

69

Ему действительно стоит уже успокоиться – потому что Ньютон каким-то образом умудряется пропустить тот момент, когда презентация, наконец, завершается, а он так и остается стоять, сжимая планшет в побелевших от напряжения пальцах. Гайзлер все еще продолжает что-то тыкать по экрану, изображая подобие какой-то деятельности, потому что он знает – если он сейчас сдвинется с места и начнет с кем-то разговаривать, то все вокруг просто захлестнет его нервозностью и едва сдерживаемой паникой, которая все еще скручивается тугим узлом в солнечном сплетении.
Потому что эта версия Ньютона Гайзлера не стала бы так психовать. Этой версии Ньютона Гайзлера все было бы до лампочки – в конце концов, ничего страшного не случилось и все механизмы Жнеца сработали как часы. Совершенно ни к чему волноваться и переживать. Ведь так?

Германн прав – ему бы уже давно стоило отказаться от своих прежних наклонностей, потому что те ну никак не вяжутся с его нынешним вылизанным образом, но этой своей выходкой Готтлиб как будто бы вывернул наизнанку все его нервы и распотрошил в пух и прах всякое умение спокойно реагировать на происходящее.
Никаких бы проблем не было, если бы ты заранее предупредил меня об этом фокусе… Но в какой-то степени Ньютон согласен с Германном – тогда бы и эффект был не тот. Наверняка, Гайзлер бы мог даже ненароком все запороть, знай он наперед, что планируется нечто подобное. Возможно, даже закатил бы грандиозный скандал, потому что какого черта, Германн, ты вообще соображаешь, что ты хочешь замутить?!
Потому что какими бы Жнецы ни были высокоорганизованными, они все равно остаются отчасти машинами. И все равно малая, но вероятность, что те откажутся сотрудничать в самый ответственный момент – а учитывая то, что Жнецы еще нуждаются в некоторой доработке, такое вполне могло произойти.
Что бы я тогда делал, если бы с тобой что-то случилось?

Ему действительно нужно успокоиться – и как можно скорее.
Ньютон делает очередной вдох и поводит плечами, тщетно пытаясь стряхнуть с них колючее напряжение, которые как будто все конечности разом сковывает. А в тот момент, когда он уже собирается заблокировать планшет и вернуться к остальным, слышит откуда-то сбоку сдержанный кашель.
Ну вообще супер.

– Доктор Гайзлер, можно вас на минуту? – произносит над ухом Ларс, и только расслышав тон его голоса, Ньютон уже жалеет о том, что не может оказаться где-нибудь за сотни километров отсюда.
– Да-да, конечно, я вот только… – прочистив горло, отвечает он, начиная что-то судорожно выискивать в планшете – реально, как будто бы это чем-то поможет, ага. Но это по большей части нервное.
Сейчас же, доктор Гайзлер. Если вас не затруднит, – чуть понизив голос, цедит Готтлиб старший, касаясь его локтями самыми кончиками пальцев – и лишь по одному этому признаку Ньютон понимает, насколько же все на самом деле плохо.
– Окей, без проблем, – изо всех сил выдерживая нейтральный тон в голосе, отвечает Ньютон, стараясь не дергаться.
Он, наконец, выключает планшет и на мгновение переключается на германново восприятие – как раз в тот момент, когда к нему лезет с объятиями дурацкий Нэйт. Ньютон даже успевает внутренне нахмуриться – не ощущай он у локтя эти почти сжимающие его пальцы, Гайзлер бы обязательно дождался, когда Германн верулся бы в зал, чтобы перекинуться с ним несколькими словами, а, быть может, даже для вида похлопать его по плечу. Настоящий смысл все равно был бы надежно скрыт в дрифте.
Однако сейчас ему предстоит разговор с совершенно другим Готтлибом.

Они выходят в коридор под напряженное молчание Ларса – и Ньютон, цепляясь за планшет как за свое единственное спасение, пытается убедить себя в том, что это все совершенно не важно. Совершенно не важно, что ему сейчас будет задвигать Готтлиб-старший, это его ни в коем случае не должно трогать.
Потому что в скором времени сам Ларс потеряет хоть какое-либо значение.

Тем не менее, ситуация сама по себе стремная – а особенно когда старик едва ли не пихает его к стенке, когда они отходят на некоторое расстояние от зала для презентаций.

– Доктор Гайзлер, можно поинтересоваться – что это было? – произносит Ларс деланно спокойным тоном, но его взгляд говорит сам за себя. Ньютон в ответ на это расправляет плечи и демонстративно поправляет свой пиджак, стряхивая с лацкана несуществующие пылинки.
– Не понимаю, о чем речь. Если вы так тонко намекаете на то, что этот сбой подстроил я…
– Я ни на что не намекаю, Гайзлер, я пока что просто интересуюсь – Что. Это. Было.

А теперь Ньютон злится по-настоящему – и он чертовски рад тому, что эту злость есть, на кого выплеснуть. Хотя, на Германна тоже в итоге останется.
Я. Не. Знаю, – в той же манере отвечает он, вздергивая брови и глядя прямо на Ларса. – Кажется, я уже не раз говорил о том, что технология еще не до конца отлажена и все еще могут быть некоторые сбои. Если вы думаете, что я реально собирался угробить вашего сына, то, честное слово, вы конкретно так поехали крышей!

Под конец Ньютон уже едва ли не переходит на повышенный тон – очень повышенный тон, потому что собственный голос начинает резонировать от окружающих их стен.
– Как видите, еще есть, над чем поработать, – чуть более спокойно добавляет Гайзлер, но от звенящих ноток в голосе никуда не деться. – Зато кооперация у этих малышек отлажена по высшему разряду, это супер, я считаю. Дальше будет только лучше.

Некоторое время они так и стоят, сверля друг друга взглядами. Ньютон понятия не имеет, что сейчас происходит в башке у Готтлиба-старшего (и слава богу!), а сам он в это время представляет оставленную в Токио колбу с клонированным мозгом – и фотку старика на ней.
В такие моменты самое главное – не заржать. Но Ньютон с успехом справляется.

Ларс ничего не отвечает – лишь смеряет его взглядом и поджимает губы, а после, так же без слов, разворачивается на каблуках, возвращаясь обратно в зал.
Только после этого Гайзлер позволяет себе относительно расслабиться, откидываясь на стенку спиной и с трудом подавляя желание сползти по ней вниз. На такое он совершенно точно не подписывался, когда собирался сюда – но кто сказал, что будет легко?

Тревога-тревога – походу, старик сейчас пристанет к тебе, чувак, будь готов.

Отредактировано Newton Geiszler (11-01-2019 12:35:20)

+1

70

Железную хватку пальцев Ларса Германн чувствует на локте так, будто сам находится на месте Ньютона - но для них это нормально, более того - предпочтительно - и подтверждает тот факт, что их синхронизация снова установлена и закреплена. В конце концов больше сюрпризов Германн не планирует, хоть и крайне доволен, что эту интенцию ему удалось уберечь в тайне: обычно в их хайвмайнде это практически невозможно.

Ларс недоволен и нетерпелив, он так стискивает руку биолога, что на ней почти наверняка останутся синяки. В ответ Германн едва не скрипит зубами - никто, кроме него, не смеет трогать Ньютона, никто не имеет права оставлять на нём следы, но сейчас уже ничего не поделаешь. Он слушает диалог молча и испытывает смесь своеобразного чувства вины - в некотором роде он ведь подставил Ньютона своим маленьким представлением - и удовлетворения от реакции отца. Хотя, конечно, скорее всего тот обеспокоен своей репутацией (побеспокоился бы он о ней, когда решил строить Стену) и судьбой проекта, а вовсе никак не жизнью и здоровьем своего сына, но всегда можно пофантазировать?

Германн опускает глаза себе под ноги и слегка замедляет шаг - неужели его истинный мотив был не столько в том, чтобы поразить, устроить всем встряску и продемонстрировать опасность полного доверия абсолютной автоматизации, а... это? Увидеть беспокойство отца? Проверить, есть ли ему ещё хоть какое-то дело до среднего сына, пошедшего против его воли, превзошедшего его и в конечном итоге спасшего мир (ну и что, что едва ли не напрасно)? Слишком жалкий и вдвойне эгоистичный мотив, особенно с учётом того, что отдача почти прилетела Ньютону, который как раз свою свою работу сделал идеально и был совершенно ни при чём.

И всё же он не может сказать однозначно. Возможно, мотивов несколько, и в итоге они сливаются в один. Возможно, смесь составляет 50% на 50%, хотя, скорее даже не 60% на 40%. Если он и думал об отце в таком контексте, то максимум отдал бы ему процента 2.

Его возмущения слушать крайне забавно, вот только Ньютона это всё нервирует и расстраивает, и он совершенно прав - на такое он не подписывался, и Германн сегодня поступил всё же по-свински. Надо загладить свою вину. Надо стереть этот стресс, эти неприятные воспоминания и заполнить их другими. Готтлиб знает, что эта часть коридоров не просматривается камерами, знает, что комиссия - медленный и неповоротливый зверь, тем более, когда у них есть дополнительная тема для обсуждения (в виде того самого инцидента), знает, что его ассистенты до посинения будут проверять и перепроверять логи в поисках того самого сбоя или мельчайшего глича, который мог привести к подобному, а значит...

Он почти физически ощущает, как Ньютон наконец опускает плечи и расслабляется. На самом деле настолько резко и сильно, что у Германна едва не подкашиваются ноги во второй раз. Но верная трость в руке спасает помогает отложить катастрофу и достигнуть точки назначения.

- Не пристанет, - шепчет математик прямо на ухо Ньютону, обхватывая его свободной рукой и моментально зарываясь пальцами ему в волосы.

Ньютон переводил дух с закрытыми глазами и потому не видел его приближения, он был взволнован, а Германн всю дорогу думал о них с Ларсом и потому не подал сигнал, но это и к лучшему: этот сюрприз - приятный. По крайней мере, не сейчас... добавляет он мысленно, потому что их губы уже заняты поцелуем, глубоким, горячим, жадным. Виной тому простимулированный долгожданным физическим контактом дрифт, виной тому нервы, ожидание, страсть, жажда, расстройство и разочарование в мире и людях, что преследуют их почти постоянно. И только они двое способны оценить, способны понять, что это значит - спасти катящийся в бездну мир ценой собственной человечности, собственной души, собственной сущности.

Впрочем, к чёрту высокие материи - сейчас он прижимает Ньютона к стене коридора новёхонького Шаттердома всем телом, нетерпеливо, но осторожно втискивая более слабое, но уже не такое больное, колено между его ног, когда буквально в трёх метрах от них, за стеной и Ларс Готтлиб, и чёртов маршал Хансен, и генеральный секретарь Мори и даже так и оставшийся оператором центра управления Тендо Чои, и его Фабиан, и много, много кто ещё, и это, мать его, просто бесценно. Они все считают его жалким реликтом, безнадёжно отставшим от движущегося вперёд семимильными шагами частного сектора вообще и корпорации отца в частности, но на самом деле этот заносчивый, тщеславный, невыносимый выскочка Ньютон Гайзлер безраздельно принадлежит ему одному и превращается в бессознательную, бормочущую всякую чушь тушку от его прикосновений. Весь этот разум, прекрасный, бесконечный, словно вселенная, никогда не затихающий и вечно переливающийся невообразимыми цветами разум открыт только ему.

Это невероятное, пьянящее знание, затапливающее его целиком и едва не проглатывающее ощущение реальности - все эти люди за стенкой уже кажутся ему несущественными, пусть выходят себе, пусть видят, пусть сходят с ума, пытаясь понять, ему всё равно. И хочется отпустить трость, спуститься губами чуть ниже, привычно оставить засос на шее, вдохнуть аромат, избавить доктора Гайзлера от этой чудовищной рубашки с металлическими наконечниками на воротнике... Мир может катиться к чёрту со своими Егерями, шаттердомами, зондами и Жнецами, со своей политикой и идиотскими законами, наглостью, лицемерием и порождённой мракобесием жадностью. Он не обязан больше решать ничьи проблемы, он уже отдал свой долг перед вселенной сполна - он помог человеку в его руках спасти эту поганую планету, несмотря на то, что Ньютон недвусмысленно намекнул им о том, что они сами, сами же, своими собственными руками, своей непробиваемой глупостью и ленью, своей недальновидностью и наплевательством буквально терраформировали свой мир под вторженцев, едва ли не приглашая их на чай.

Миллиарды лет назад, когда человечества со всеми его пороками, банально не существовало, не потребовалось жертв, не потребовалось Егерей, не потребовалось ни-че-го из того, на что они шли, никакого превозмогания и геройства. Планета справилась с захватчиками сама просто потому что была чистой. Но паразит в лице человечества изгадил всё за годы своего существования, обрекая самого себя на истребление извне.

Германн отстраняется, чтобы взглянуть на Ньютона привычным способом - своими собственными глазами, ограничивая все остальные органы восприятия. Он тяжело дышит и заметно, куда сильнее обычного опирается на трость - костяшки пальцев белые, хватка мёртвая, костяная рукоять едва не трещит (была бы не из останков кайдзю, почти наверняка сломалась бы). Второй рукой, что путалась в каштановых прядях - всё ещё мягких несмотря на перебор с разнообразными средствами - он касается щеки биолога, прослеживая кончиками пальцев явственные следы всех прошедших под гнётом войны лет, всех бессонных ночей и литров выпитого Ньютоном кофе, всех их ссор, всех их провалов, всех паров кайдзю блю, которых Ньютон надышался на своей проклятой работе. Вся тяжесть сдерживаемого на хрупких низких плечах Апокалипсиса неизбежно отразилась на его лице, в его малахитовых глазах, на его коже и глубоко-глубоко внутри, в его сознании, которое Германн видит кристально чисто и ослепляюще ярко.

И он не просто зол, он в бешенстве. Его ярость полыхает так интенсивно и обжигающе, что Готтлиба почти трясёт, а в глазах собираются крупные слёзы. Он вдруг оборачивается в сторону зала, словно его окликнули, и смаргивает совершенно размывшую ему взор влагу. Затем снова смотрит на Ньютона, стискивая его плечо и пытаясь успокоиться, иначе он больше не сможет ждать и делать исключение, а прямо сейчас спалит этот проклятый мир дотла.

А затем отправится в Антивселенную.

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-05-2019 22:03:31)

+1

71

Появление Германна Ньютон действительно не успевает уловить – мысли беспокойно копошатся в голове, как будто бы вспуганная стая птиц. Раньше такое случалось часто, и потому приходилось на некоторое время буквально заставлять себя остановиться – во всех смыслах – и попытаться привести в порядок весь этот суматошный вихрь.
После дрифта спокойствия в голове значительно прибавилось – во многом, конечно же, благодаря Германну. Но в такие моменты, как сейчас, на Ньютона как будто бы накатывает это почти позабытое ощущение беспомощной растерянности и стискивающей горло паники.

Он открывает глаза за секунду до шепота на ухо, за мгновение до пальцев в волосах – и от этого все внутри едва ли не переворачивается. И кажется, что сердце вот-вот к чертовой матери откажет – потому что это Германн, Германн, и он сейчас так близко, не за толстенным стеклом, не за преградой из надуманных формальностей.
Но нет. Гайзлер, как никогда, чувствует себя спокойно – и, наконец, именно сейчас позволяет себе облегченно выдохнуть, отгоняя все напряжение куда подальше.

Сейчас дрифт между ними еще ярче, чем прежде – а от поцелуя и вовсе как будто бы разом закладывает уши.
Три месяца это слишком долго, чувак… Хотя, вроде бы, и кажется, что вытерпеть не так уж и сложно, учитывая тот факт, что на ментальном уровне они перманентно сплетены воедино намного прочнее, чем кто-либо и что-либо в этой части Вселенной. Но со временем без постоянного физического контакта становится тяжело – кончики пальцев буквально начинают подрагивать от необходимости и невозможности прикоснуться. Пресловутая калибровка проприоцепций, чтоб ее.
И совершенно неважно, что там, за модернизированной стенкой модернизированного Шаттердома вообще-то вся гребаная комиссия во главе с гребаным Ларсом Готтлибом и остальная компашка во главе с Хансеном. Это все неважно.

Ньютон узнает это безрассудство, которое раньше всецело принадлежало только ему – теперь же оно течет по венам у них обоих. И ему нравится – и Гайзлер ничего не может с этим поделать – как Германн раз за разом и сам проваливается в этот бесконтрольный поток; как он прижимает всем телом к стенке, целуя отчаянно и жадно одновременно.
А от вероятности оказаться застуканными в таком весьма однозначном положении Ньютога внутренне пробивает на смех – на самом деле, ему бы хотелось взглянуть на лица этих несчастных.

Но больше ему все же нравится осознание того, что совершенно никто даже не предполагает, что между ним с Германном творится на самом деле. Хоть иногда ему и хочется прокричать это во весь голос во время очередного интервью – или же в лицо Ларсу, когда тот начинает донимать его своими претензиями и придирками. «Я сплю с вашим сыном – что вы на это скажете, а?!»
Иногда хочется провернуть что-то такое – но обычно такие желания проносятся в голове мимолетной яркой вспышкой. Так или иначе, но Гайзлеру невероятно нравится, что Германн такой только с ним – что никто даже и не представляет, каким может быть доктор Готтлиб.

Ньютон чуть вздрагивает, когда его затылок соприкасается с холодной стеной – однако от мыслей Германна, пронесшихся у них в голове, тотчас же становится жарко. К черту всех… Они уже безнадежны, слышишь? Хоть они еще и не знают, но за них уже давно все решено – и когда настанет тот самый момент, они ничего не успеют сделать. Потому что уже будет поздно.
И Ньютон прижимает Германна к себе еще ближе, как и прежде готовый в любой момент принять на себя часть веса, если вдруг трость в какой-то момент загремит по полу, оглушая эхом весь коридор. И пусть сейчас Готтлиб уже особо и не нуждается в трости – благо, что вакцина работает так, как надо – но это уже что-то на уровне рефлекса. Потому что Ньютон знает – Германн так же всегда готов подхватить и его. Что бы ни случилось.

Двое против целой Антивселенной, а сейчас и против человеческого мира.
Рано или поздно, но это должно было произойти – тем дрифтом они как будто бы неосознанно отделили себя от всей остальной части человечества, а со временем это все приобрело более выраженную и явную форму. Возможно, будь человечество не таким безнадежным, все было бы иначе. Но какая уже теперь разница?

Спустя, кажется, целую вечность они, наконец, смотря друг другу в глаза – хотя, на самом деле, прошло от силы минуты полторы. Все вокруг тонет в тягучих волнах дрифта, кода Германн касается пальцами его щеки – так осторожно и нежно, что к горлу Ньютона подступает вязкий ком.
Он чувствует эту тоску как свою собственную, чувствует в том, как сильно Готтлиб стискивает пальцами его плечо; она проходит насквозь, оставляя после себя горьковатое послевкусие и невыплаканные слезы в глазах. И Гайзлер все же находит в себе силы, чтобы снять эти осточертевшие очки, не глядя сунув их в нагрудный карман, и перехватить ладонь Германна, касаясь губами кончиков пальцев.

Ньютон улыбается уголком губ и мотает головой, свободной ладонью накрывая сжатые на рукояти трости пальцы. За все эти пять лет они уже столько раз прокручивали раз за разом все эти стадии принятия неизбежного, что уже и не сосчитать.
Не надо, – вслух произносит Гайзлер, все так же не отводя взгляда, и чуть сжимает свободную ладонь Германна, одновременно поглаживая его напряженные пальцы.

В любом случае, осталось еще совсем немного. Ерунда совсем, по сравнению с тем, сколько мы уже прождали. Потерпи.

И это он, Ньютон Гайзлер, вещает сейчас на весь их дрифт о терпении? Какой кошмар!
От этой мысли он несдержанно фыркает, на секунду отводя взгляд, а после снова смотрит на Германна, прослеживая черты лица.

Ты же в курсе, что я тебя люблю, да? Хочешь ты этого или нет, чувак.

Минута человеческого – потому что, черт возьми, в такие моменты, как этот, они оба нуждаются в чем-то таком. И пускай этот спасенный мир зафигачил им такой отдачей, что они ощущают ее до сих пор – но Ньютон ни о чем не жалеет.

– Ты сейчас пойдешь и покажешь своему старику, кто тут самый крутой, окей? – смахнув с лацкана его халата невидимую пылинку, а затем деланно грозит ему пальцем, чуть нахмурившись. – И больше не будет испытывать скорость реакций малышек, окей? Мы еще не прошвырнулись по лаборатории, кстати говоря – это обязательный пункт программы, вообще-то!..

– О, вот вы где, доктор Готтлиб!.. – вдруг раздается откуда-то сбоку уже успевший набить оскомину голосок Фабиана – и Ньютон чудом успевает чуть отпрянуть назад, отпуская ладонь Германна и сразу же принимаясь протирать платочком свои не особо нуждающиеся в этом очки.

– Да, как я уже сказал – еще необходима небольшая рекалибровка, а так, в целом… – как ни в чем ни бывало продолжает Ньютон какой-то выдуманный диалог, и как будто бы только сейчас замечает лаборанта, нацепляя очки на нос. – Что-то хотели, молодой человек?
– Доктор Готтлиб, вас зовут, – произносит Фабиан уже с совершенно другой интонацией, поджимая губы.
Ньютон едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, вовремя маскируя это кашлем и кидая напоследок взгляд в сторону Германна.

Вас уже там потеряли, доктор Готтлиб.
А засос все-таки можно было бы и оставить, кстати говоря.

+1

72

Терпение никогда не было твоей добродетелью, ирония ситуации не ускользает от его восприятия: Ньютон Гайзлер удерживает его, Германна Готтлиба, от слишком резких движений, от поспешных решений и действий, о которых они вполне потом оба могут пожалеть. Есть расчёт. Есть план. Есть сроки. Есть те, кто не должен пострадать согласно его более здравым рассуждениям, неподконтрольным этому кровавому импульсу уничтожать то ли именем Ньютона, то ли по желанию Предвестников или инстинкту кайдзю.

И всё же этот голос, это присутствие в его сознании, лёгкая полувибрация где-то в районе затылка, эти руки и эти губы, эти глаза - всё это заземляет его, возвращает к реальности здесь и сейчас, кое-как усмиряет, до правильных времён или следующего раза. Ньютон - его константа, его маяк в мире человеческом и - уж тем более - в мире враждебном, полном щебетания Предвестников, стрёкота их крыльев и тяжёлого порой давления их коллективного многомиллионного разума.

Какая-то далёкая его часть всё ещё морщится каждый раз от подобного признания, но Ньютон абсолютно прав - три месяца это слишком долго. Любое количество времени слишком долго, если его приходится проводить вне непосредственной близости друг от друга, не разделяя общее пространство, общий диалог, общую работу, общий приём пищи, общее всё.


Я рассчитывал на не меньшее, доктор Гайзлер. Потому что, откровенно говоря, ты застрял со мной... в голосе ощущается улыбка, хотя следы от неудержанных слёз на его щеках ещё до конца не высохли. Германн целует его в лоб и замирает так на мгновение - прижавшись губами к тёплой коже - потому что страсть страстью и желания желаниями, но Ньютон это что-то куда большее, неописуемо, непостижимо большее, не вписывающееся даже в строго ограничивающие понятие рамки слова "любовь".

Он пытается улыбнуться, когда биолог фактически зачитывает ему напутствие, "подчищая" не нуждающийся в этом халат и едва ли не подворачивая его манжету, но выходит криво и не вполне естественно - эмоции ещё не улеглись, спокойствие и профессионализм, обычно ему свойственный, ещё не нашли свой путь назад в верное русло, самообладание ещё не вернулось к нему в полной мере. Да и сама по себе сцена не может не вызывать дополнительный прилив тоски: что бы он отдал, чтобы Ньютон подбадривал его та каждый раз перед чем-то важным! Однако у него только один этот раз, и его Германн запомнит навсегда, он будет дорожить им следующие несколько месяцев и всё то время, что последует за ними, когда сотрутся условности, когда исчезнет привычный окружающий мир.

У него только этот раз и тем кощунственнее выглядит то, как Вселенная решает прервать его, вытолкнув в коридор неугомонного ассистента номер один. Математик не совсем в том положении, чтобы совершать сложные акробатические трюки типа прыжков назад во имя создания видимости наличия расстояния между ними, благо Ньютон... Ньютон успевает отпустить его руку и отстраниться в достаточной степени для возникновения обоснованного сомнения в ситуации в целом. Чуть-чуть ближе и, наверное, без вариантов, а сейчас, с такого расстояния это может быть чем угодно. Особенно когда Германн лишь слегка поворачивает в сторону Фабиана голову, не двигаясь всем остальным корпусом.

- Полторы минуты, мистер Фаулер, - нарочито напряжённо цедит Готтлиб, вновь глядя на Ньютона.

С его полуоборота видно, что он хмурится, и ассистент слишком хорошо знает, каково это, быть по ту сторону этого свирепого взгляда, быть причиной так нахмуренных бровей. В этот момент он не завидует Гайзлеру, но вместе с тем испытывает мрачное удовлетворение от того, что "драгоценный" бывший коллега его нынешнего начальства наконец-то - наконец-то - показал своё истинное лицо и вызвал у доктора Готтлиба какие-то эмоции помимо подёрнутой печалью и сожалением ностальгии. Потому что так ему и надо, пусть Готтлиб разозлится, пусть ощутит несправедливость, пусть разорвёт этого чёртового Гайзлера в клочья, он ведь настолько честнее, настолько круче...

- Я ещё не закончил, если позволите, - добавляет он с нажимом и невысказанным намёком, как будто бы гневно разглядывая замершего за протиранием очков Ньютона.

- Да, доктор, - с секундной заминкой всё же послушно кивает Фаулер и исчезает обратно за дверью.

Стоит той закрыться, как в голове Германна автоматически включается его собственный хронометр. Полторы минуты. Ему хватит с лихвой. Всего полшага вперёд, и его пальцы снова оказываются в волосах биолога, но на тот раз они сжимаются с ощутимой силой и оттягивают голову в сторону, заставляя того максимально открыть лишь едва тронутую татуировками шею. Он тут же впивается в неё подобно вампиру и едва не кусает до вполне себе кровавых следов. Бойтесь... бойтесь своих желаний, доктор Гайзлер... - мысль звучит в их общей голове, тяжёлая и густая, переливающаяся оттенками дрифта и кайдзю блю.

Сорок секунд. Пальцы математика сжимаются и разжимаются, чуть царапая кожу головы короткими, аккуратно подстриженными ногтями.

Тридцать секунд. Готтлиб останавливается и проводит языком по раздражённой коже в бессмысленной попытке слегка ту успокоить, а когда снова смотрит на Ньютона, его глаза слишком очевидно отливают голубым, который, впрочем, тут же начинает медленно сходить на нет.

Пятнадцать секунд. И он целует Ньютона ещё один раз, высвобождая руку из волос и обхватывая пальцами подбородок биолога, чтобы чуть задрать его голову. Сегодня он на удивление мягок и податлив, словно пластилин.

Комиссия сдержанно интересуется самочувствием и состоянием Готтлиба, получает свою порцию заверений в том, что всё нормально, и лицемерно оставляет инцидент далеко позади. В целом всё в пределах допустимой нормы и ожиданий. В целом. В целом запись об этой технической заминке не войдёт полноценно в отчёт - лишь пометками о продолжении и улучшении разработок. Кажется, даже Мако со всем согласна, и, скорее всего, её финальный доклад на грядущем заседании совета PPDC будет положительным.

Жнецы - не дроны, и в этот раз, в этой вселенной Германн не пытается распутать комок своих чувств относительно этого сборища: Жнецы это не то же самое, что впихнуть в голову Егеря абсолютно автоматизированный кусок железа - как такое вообще могло придти кому-то в голову, как могло получить хотя бы минимальную идейную поддержку, не то что финансовую после того, как легко и играючи Громила в своё время превратил лучшие образчики военной индустрии человечества в бессмысленные груды дорогущего метала и перегоревших плат? У него в голове не укладывается версия Шао, то, что ей дали шанс, то, что её поддерживал тот Ньютон, и никто, никто...

- Германн, - голос отца и неожиданное обращение непосредственно к нему вырывает его из неприятного потока мыслей, едва не заставляет вздрогнуть, но совершенно точно вынуждает обернуться.

- Отец, - несколько шатко отзывается математик, сдержанно кивая в ответ. Он не вполне уверен, что это корректное обращение, но в противовес ему у него есть только "доктор Готтлиб", а подобным образом называть Ларса он не испытывает ровным счётом никакого желания, поэтому... так.

Молчание, следующее за этим странным обменом репликами чуть затягивается - один совершенно не представляет, как продолжать, как озвучить возможно испытываемое им облегчение, что всё удалось во всех смыслах, второй даже не планировал особых интеракций. Между ними, конечно, нет дрифта или иной телепатической связи, но их кричащая - и слишком теперь хорошо заметная намётанным взглядом Готтлиба-младшего - совместимость, зиждещаяся на противоположности, помогает понять половину намерений без слов. В другое время, с несколько другими людьми всё могло пойти по немного другому пути, в ином направлении, но не здесь. Здесь каждый из них уже слишком далеко зашёл.

- Какова.. - начинает наконец Ларс, но его голос сипит и срывается, вынуждая его прочистить горло и начать сначала. - Какова вероятность повторения... подобного? Я знаю, что ты не поклонник технологии доктора Гайзлера.. - невысказанной остаётся приставка " тем более теперь", - но её калибровка в твоих же интересах. Это прежде всего обеспечение безопасности твоих людей. Как ты любишь повторять, "твоих Егерей".

Германн совсем едва заметно морщится - он не говорил так уже около пяти лет. Хочется ответить какой-нибудь гадостью или формализмом, но с другой стороны это же почти идеальная возможность!

- При всём ..желании я не смог бы сказать вот так сходу, - он принимает сосредоточенный вид, постукивая тростью по полу и делая вид, что о чём-то напряжённо размышляет. - Мне нужны логи систем управления и контроля. В идеале - исходный код. И мои инструменты.. Или, - он поднимает свободную руку вверх, ладонью резко обрывая отца, только открывшего было рот для протеста, - или спрашивай своего драгоценного специалиста сам. - Капелька нахального превосходства возникает на его лице вместе со странной улыбкой. - Только помни, что он хромает на обе ноги в математике и ничерта не умеет строить вероятностные модели.

Взглядом Ларса Готтлиба можно вспахивать поля пшеницы - ну, или стерилизовать небольшие планеты (знали бы Предвестники, что упускают!), а то, как скрепят от досады и плохо скрываемого гнева его зубы, едва ли не слышно во всей комнате. Германн же совершенно невозмутимо лишь вопросительно вскидывает брови, мол, давай же, всё в твоих руках. Сам решай.

- Прекрасно, - наконец выдавливает Готтлиб-старший, сопровождая эту своеобразную капитуляцию раздражённым взмахом руки. - Твои инструменты - твоя лаборатория? Но ответы нужны мне через два часа.

Отредактировано Hermann Gottlieb (24-01-2019 17:34:43)

+1

73

К сожалению, пришлось научиться! Видишь, до чего ты меня довел?
И Ньютон тут же фыркает в ответ на свою же собственную мысленную претензию. В такой форме оно не ранит так сильно, как бывало прежде – а, наоборот, в какой-то степени придает какую-то привычность их интеракциям. Как бы то ни было, несмотря на стрекочущий хайвмайнд и грандиозные планы по перекраиванию Вселенной, внутри – в Дрифте – они все равно остаются все теми же.
И сейчас Гайзлер в буквальном смысле чувствует, как успокаивается Германн – и пусть напряжение и не ушло до конца, но, по крайней мере, бурлящая ярость перестала разгоняться по венам.

Ведь дело даже не в плане – предложи Готтлиб в какой-то момент бросить все ко всем чертям, Ньютон бы не стал возражать. Дело в самом Германне.
Что было то прошло, Herms… Бесполезно сейчас вспоминать об этом. А рано или поздно все те, кто должен, получат по заслугам. Я тебе обещаю.

И Гайзлер готов раз за разом перекраивать обе вселенные, снова и снова собирать и разбирать детальки, каждый раз создавая что-то новое. Готов сделать все, чтобы голос Германн никогда не утихал в его голове. Чтобы их Дрифт переливался такими же расцветами наэлектризованного кайдзю блю.
Ему отчаянно хочется быть рядом с Готтлибом каждую секунду – потому что все то время, что они находятся в вынужденной сепарации, Ньютону кажется, что он как будто бы что-то безвозвратно теряет. С каждым днем, с каждым часом, каждой минутой и каждой секундой, что они находятся по отдельности. Теряет возможность быть рядом, лично присутствовать в пространстве Германна – не только в мысленном, но и в самом что ни на есть физическом; быть рядом всегда – именно рядом, чтобы можно было прикоснуться в любой момент и почувствовать тепло.

Он часто вспоминает времена их переписки – когда между ними не было ничего, кроме исписанных с обеих сторон листов бумаги. Сейчас Ньютону кажется, что это тоже можно было бы назвать Дрифтом – может, не в той форме, в которой он существует сейчас, но что-то типа этого совершенно точно. Тоже связь – на каком-то особом уровне, образовавшаяся практически моментально – хотя, Гайзлер провел кучу нервных часов, судорожно гадая, придет ли ответ или же его немного сумбурное и сбивчивое, как и его устная речь, письмо так и останется без хоть какой-нибудь реакции?
Не будь они совместимы изначально, то, возможно, вообще ничего бы не было. И Германн бы не ответил, и не случилась бы эта переписка – и даже та чудовищная встреча, которая, тем не менее, не поставила жирную точку.

И если бы сейчас не было этого перманентного облака Дрифта между ними, то Гайзлер точно бы свихнулся. Сейчас он временами задумывается о том, что все могло быть совершенно иначе…
Но ведь все равно важнее всего их нынешняя реальность, разве не так?

Однако от поцелуя в лоб все внутри все равно переворачивается и сжимается одновременно – и на мгновение Ньютон чувствует подступающий к горлу комок слез.

Он едва не продавливает линзу на очках, пока старательно протирает их, одновременно пытаясь не прыснуть со смеху. Этот лаборант с выпендрежным именем так уморительно бесится – и так плохо скрывает свою неприязнь, что Ньютону становится до невыносимого смешно.
А на Германна вообще страшно смотреть – он глядит на Гайзлера так, словно собирается испепелить его прямо на месте.

Если позволите, – все же несдержанно прыснув, вполголоса передразнивает он Германна, обратно надевая свои очки.

Жесть ты пацана закошмарил – ты видел его лицо? – почти хочет он добавить следом, но пальцы Готтлиба в его волосах тут же лишают всякой возможности и способности говорить.
И остается лишь в которой раз удивиться этому внутреннему переключателю Германна – или же это просто отменные актерские способности? Всего пару секунд назад он грозно зыркал на Ньютона (хотя, в этом у Готтлиба нету равных – сказывается многолетняя отточенная практика), а теперь…

И на мгновение Гайзлеру кажется, что его вот-вот собьет с ног эта тягучая волна дрифта в оттенках густого кайдзю блю – и рефлекторно он вцепляется в плечо Германна, зажмуриваясь и сильнее открывая шею.

В этом действительно есть что-то животное – но Ньютон сейчас думает вовсе не об этом. Он в принципе ни о чем не в силах думать – только чувствовать каждой клеточкой своего тела столь близкое присутствие Германна.
И кажется, все сейчас сосредоточенно в этом наливающемся засосе на шее – ровно у ворота рубашки, чтобы Гайзлер все последующее время думал лишь о том, как бы случайно не повернуть голову так, чтобы ненароком себя не скомпрометировать.
Хотя, с другой стороны, кому какое дело?

Ньютон не отсчитывает время в уме – он вообще не особо в состоянии в этот момент следить за временем. И, кажется, что все это тянется целую вечность – он бы и не отказался, на самом деле.
Не отказался бы как минимум несколько вечностей смотреть в эти глаза, отливающие кайдзю блю – от этого зрелища у Гайзлера всегда невольно захватывает дух.

А я, может, специально тебя провоцировал? С пару секунд они смотрят друг на друга – Ньютон тихо фыркает себе под нос, чуть вздергивая бровь и все еще ощущая хватку его пальцев у себя на подбородке. Я еще отыграюсь, слышишь?

Нормально у Ньютона получается вдохнуть уже после того, как Германн скрывается за дверями зала – он коротко облизывает все еще горящие от поцелуя губы и рефлекторно тянется к волосам, чтобы растрепать их привычным жестом на затылке. Однако он тут же спохватывается, чертыхаясь сквозь зубы и поднося планшет на уровень лица, чтобы в отражении экрана оценить масштабы бедствия.
Благо, что прическа оказывается не слишком уж растрепанной – а расположение засоса едва ли не математически выверено.

Чтоб тебя, Германн, довольно отзывается Гайзлер в их дрифт, возвращаясь обратно в зал спустя секунд двадцать.

Эй, я ведь и обидеться могу!
Возможно, до дрифта именно так все и было – но после него в какой-то момент Ньютон к великому ужасу и изумлению обнаружил, что начинает разбираться во всех этих германновых математических причудах. Не то, чтобы до этого он был совсем плох в математике – как утверждают некоторые – однако же знания ограничивались лишь каким-то базовым набором выпускника МТИ.
Теперь же, приложив немного усилий и порывшись в базе данных Готтлиба, к которой у Ньютона теперь есть практически неограниченный доступ, он может и сам выстроить какую-нибудь вероятностную модель.
Конечно же, остальным об этом лучше не знать.

И параллельно этому в голове проносятся фрагменты той, другой реальности, мелькающие сейчас разноцветной ретроспективой. Сейчас эта задумка кажется чем-то из ряда вон, плодом воспаленной фантазии – ясное дело, что то было сделано с подачи чертовых Предвестников, сделано топорно и совершенно непрактично. На мгновение Гайзлер чувствует зудящий укол в затылке и слышит то недовольный стрекот, но тут же чуть мотает головой, словно пытаясь отделаться от надоедливой мухи.
В этот раз им с Германном удалось все сделать в два раза быстрее – и в несколько десятков раз эффективнее и лучше. В этот раз их было двое – а не один Ньютон, растворенный в хайвмайнде, со всех сторон сжимающем в тиски.

Гайзлер хоть и держится в отдалении, ковыряясь в планшете и даже не глядя в сторону Готтлибов, однако все равно все видит и слышит так, будто стоит совсем рядом. То, как Германн крутит собственным стариком – это просто что-то с чем-то, и Ньютону приходится прилагать усилия, чтобы сдерживать улыбку
Ларс недоволен – ведь буквально совсем недавно он грозно приказал Гайзлеру не инициировать общение с его сыном, а теперь ему придется позволить этим двоим химичить в лаборатории.

Глазами Германна Ньютон может наблюдать всю гамму эмоций, за секунду отразившуюся на лице Готтлиба-старшего – и, кажется, еще немного, и этот строгий фасад безнадежно осыпется мелкой крошкой. Однако Ларсу все же удается взять себя в руки.

Два часа? Да старик что-то сегодня совсем расщедрился. Я смотрю, нефигово так его приложило, надо же.

– Гайзлер! – Ньютон уже заранее знает, что его сейчас позовут, но все равно несколько секунд делает вид, что смертельно занят, и только потом обращает свой взгляд в сторону обоих Готтлибов. Ларс уже не разменивается на звания – еще один индикатор того, что старик уже начинает конкретно так беситься и раздражаться. Ну не чудо ли?

– Да? – Гайзлер подходит ближе, поправляя очки, и даже не смотрит в сторону стоящего совсем рядом Германна, хотя воздух между ними настолько наэлектризован, что просто удивительно, как это не ощущают все, находящиеся в зале.
– Предоставьте Германну доступ к системе управления Жнецов… – начинает Готтлиб-старший, но Ньютон тут же бесцеремонно обрывает его, кидая короткий взгляд в сторону Германна:
– Мм, если вы про калибровку, то я вполне могу все сделать сам, зачем…
Доктор Гайзлер, предоставьте Германну доступ, – повторяет Ларс звенящим от едва сдерживаемого напряжения голосом. – Мне не нужно повторения сегодняшнего инцидента, вам ясно?

Ньютон возмущается вполне натурально – от этого тона в голосе Готтлиба-старшего он начинает злиться уже на автомате, это уже какой-то рефлекс.
– Я уже говорил, что это не мой косяк! – произносит он, а когда замечает, как Ларс начинает набирать воздух для очередного пассажа, то спешно добавляет: – Окей-окей, я понял! Как хотите, мне пофиг.

Ньютон пожимает плечами, поджимая губы, и вновь косится в сторону Германна.
И только им двоим известно о том, что большая часть системы управления находится у них в голове.

Что, доктор Готтлиб, хотите разворошить строчки кода моих крошек?

0

74

До чего я тебя довёл? Я весь в татуировках, работаю под громкую музыку и планирую конец света. Мне кажется, куда корректнее строить фразу "до чего ты меня довёл!", тебе не кажется? Когда-то, возможно, его тон мог бы быть раздражённым, обвинительным, но сейчас тот скорее заговорщицкий, почти весёлый. То, что произошло с ними, дико, неправильно, невероятно. Это побочные эффекты дрифта в едва ли не худших их проявлениях.

- Худшие? Худшие это когда ты не знаешь, действительно не знаешь, где начинаешься ты и заканчивается твой дрифт партнёр. Когда ты пытаешься пошевелить рукой, но она не слушается, потому что это не твоя рука, а собственные ты не чувствуешь и вообще не очень понятно, как ты до сих пор умудряешься дышать. Когда полная диссоциация. Когда ты помнишь чужую жизнь с точностью до секунды, считая своей, но совершенно не осознаёшь, что ты - абсолютно другой человек. Это опухоли, это отёки, это невозможность назвать собственное имя или на чём-то сфокусироваться! Вот только самый малый список худших!

Нет, то, что у них - почти прекрасно в своей идеальности.
Да, пусть в неё вмешиваются кайдзю и периодическое желание взмахнуть несуществующими крыльями, опереться на несуществующих хвост и дикий ужас от неожиданного отсутствия дополнительной пары лап. Пусть иногда она прорезается чужим шёпотом, страшными мыслями, нелепыми, но столь заманчивыми идеями, леденящими душу угрозами и призраками образов. Пусть временами за всем этим они не слышат себя. Вряд ли Ньютон думал о последствиях, когда планировал и едва ли не жаждал дрифта с кайдзю. Впрочем...

Впрочем Германн едва ли не с кристально ясной точностью знает, что тот думал в те моменты.

- Они никогда не дадут тебе оборудование, Ньютон. А если бы и дали, то ты только убился бы.
- Или стал бы рок звездой!

Желание стать рок звездой, желание доказать, нетерпеливое, граничащее с ярким проявлением лени и невозможности ждать желание, слишком быстро и бесконтрольно перерастающее в потребность. Знать, знать, знать. Ему почти физически было это необходимо, он не мог позволить себе отступить. При всём страхе, при всём [возможном] желании. Только вперёд и никогда назад. Он так много знал о дрифте, чёрт, он жил бок о бок с дрифтом и благодаря дрифту все последние двенадцать лет, как он мог облажаться? Он знал так много. И вместе с тем настолько нихрена.

Германн знал о дрифте всё и ещё чуточку больше. Все жертвы, все побочки, все подробности. Знал, изучал, описывал, боялся. Всю глубину этой бездны, всю безнадёжность этого шага, всю терминальность состояния, которое считалось едва ли не элитным, уникальным, важным, существенным. Состояния, которое спасало жизней куда больше, чем неизбежно калечило. Дрифт-совместимость. Он знал, но всё равно в тот самый решающий, самый важный момент он даже не запнулся, он просто выпрямился. Я пойду с тобой. Потому что только так и никак иначе. И если Ньютон бросался туда с головой, быть может - судя по дрожи в его голосе, лишь в последнее мгновение по-настоящему осознавая, - то Германн шагал туда сознательно, с высоко поднятой головой и полным пониманием рисков.

С тех пор, с самой первой секунды, с того самого нажатия на кнопку... С события в их жизни, которое никто не имел никакой возможности оценить, не было уже никакого просто Ньютона или просто Германна. Были только ГерманнНьютМыОниКайдзюПредвестникиВсе. Одна единая сущность. Одно большое сознание. Пульсирующее, сжимающееся и расширяющееся, идущее волнами.

Общие черты характера, общие мысли, общие желания, общие порывы, спокойствие и нервы, привычки и намерения.
Замиксованное старое - в виде хаоса в его идеально организованной и чистой лаборатории, в виде терпения и собранности, исключительно утончённых его костюмах, в виде музыки, в виде чая - и нечто совершенно новое. В виде клонов кайдзю. В виде уравнения Разлома и установки для его открытия, в виде покорённых Предвестников и готовящегося вторжения в чужие вселенные. В виде чёткого знания, что мир Красной Звезды падёт к их ногам и будет молить о пощаде.

Отец страшно недоволен и косится на них так интенсивно, что, кажется, ещё немного и у него сведёт глазные мышцы. Ещё бы - та метафора о хромоте была намеренной и вызвала у него весьма однозначные и нужные реакции. При этом - к вящему ужасу коллег и удивлённому удовлетворению Германна - он активно и весьма однозначно протестует против чьего бы то ни было дополнительного участия в анализе данных. В конце концов это едва ли не коммерческая тайна и некоторое нарушение секретности уже происходит. Но на жертву в виде собственного сына - как бы парадоксально и психоделично это ни выглядело - он ещё готов, но никаких дополнительных глаз, я настаиваю! Фабиан, молча до того следующий за ними по пятам, краснеет и всю дорогу до самых дверей лабораторного отсека доктора Готтлиба буравит спину биолога гневным взглядом, несколько раз порываясь продырявить ему затылок. Увы, взглядом всё ещё нельзя убивать.

Возле дверей вся делегация останавливается. Затем, после небольшой заминки и обменом любезностями, Фаулер максимально сдержано извиняется и уводит за собой оставшийся выводок лаборантов и прочих менее существенных сотрудников, оставляя мужчин снова втроём. Ларс какое-то время ещё смотрит им вслед, а потом делает шаг в сторону входа, но останавливается, увидев вновь вздёрнутые брови сына.

- В чём дело? - хмурясь спрашивает он как раз когда их настигает вторая часть делегации, которая слегка отстала, потому что несколько коллег Готтлиба-старшего отдельно заинтересовались мемориальной стеной погибших во время войны, и им пришлось сделать крюк.

- При всём уважении, - Германн даже не запинается на этом слове, хотя оно и звучит в его устах несколько странно. - Мы все здесь опасно танцуем на грани взаимного нарушения конфиденциальности, и я уже рискую в некотором роде, допуская к своему рабочему месту вашего специалиста, - он всё ещё подчёркнуто не называет Ньютона по имени в присутствии отца.

- Ты всё равно собирался затащить его к себе, - едва ли не шипит в ответ Ларс, звуча так, будто бы объекта их обсуждения и в помине нет рядом. Когда-то это было более чем типично в их интеракциях, забывать о присутствии кого-либо ещё вокруг. - И ты получаешь доступ к нашему...

- Это взаимный риск, на который мы идём, - парирует Германн, упрямо глядя на двери, а не на отца. - Что-то ваше, что-то наше. Я оказываю тебе услугу, а за ним я могу следить. Но тебя, отец, я в лабораторию PPDC не пущу, даже если это позволит маршал.

При его упоминании, ведущий с одной из дам-гостей диалог Хансен едва не дёргается, заметно выпрямляясь и резко глядя в их сторону. Германн в курсе, что тому порой кажется, что в Шаттердоме главный не он, а вовсе даже глава научного отдела, но к доктору Готтлибу не придерёшься. Геркулес сдержано кашляет в кулак, Ларс глазами мечет молнии, и вот наконец-то в диалог вклинивается генеральный секретарь Мори и совместными усилиями им удаётся его усмирить.

Когда они всё же остаются вдвоём, Германн с облегчением закрывает за ними двери и устанавливает замок. Два данных ему часа он, разумеется, не собирается отсчитывать, но всё же опирается лбом на стерильно белые створки и шумно выдыхает.

Кажется, ты угрожал отыграться?..

Отредактировано Hermann Gottlieb (11-05-2019 22:39:36)

+1

75

Чувак, ну ты же знал, на что идешь! чуть усмехнувшись, произносит Ньютон в их с Готтлибом голове, но тут же осекается.
Потому что там, у остывающего тела детеныша Отачи, никто из них не знал точно, что их ждет на самом деле. Были лишь смутные предположения и вероятности, в большинстве своем не очень радужные. В самом лучшем из худших раскладов они могли рассчитывать на вышедшее из строя оборудование, а в самом худшем из худших – на поджаренные мозги.
Но, кажется, в тот момент они не могли думать в принципе – по крайней мере, Ньютон так точно. Он помнит только то, как его едва ли не разрывало на части – от всего. От эмоций, от чувств [к Германну], от банального страха – потому что кидаться в омут с головой одному было намного легче, чем делить эту участь с кем-то еще.

Даже сейчас, мимолетно вспоминая это, Гайзлер чувствует, как все внутри в буквальном смысле сжимается от этих застарелых ощущений – как будто бы он снова стоит там, среди развалин Гонконга, сжимает этот пульт для запуска дрифта – а по левую руку от него стоит Германн, такой же до чертиков напуганный, но всеми силами старающийся этого не показывать.
И Ньютон уже тогда знал – если этот чертов мир все-таки удастся спасти, если они сами выживут после всего этого – он обязательно отправится с Германном в дрифт еще раз.
Но никто из них тогда еще даже не подозревал о том, что в итоге останутся в этом состоянии дрифта перманентно.

Но, наверное, в каком-то смысле можно сказать, что они, в принципе, легко отделались?
Хотя, наверняка, многим может показаться, что это чистой воды сумасшествие и какой-то изощренный вид шизофрении – делить одну голову на двоих, едва ли не постоянно слышать мысли своего дрифт-партнера и потенциально – многомиллионного враждебного хайвмайнда, который, так или иначе, идет бонусом, если вы вдруг решили дрифтовать с кайдзю.
Но они каким-то образом справились.
Возможно, отчасти потому, что уже были в какой-то степени поехавшими – каждый по-своему.
А, быть может, это то самое, что романтично называют «были созданы друг для друга», с самого первого письма. И, в конце концов, только они смогли выносить общество друг друга все это годы.

Мы ведь в итоге и стали настоящими рок-звездами, чувак…
Пусть в итоге никто и не узнал, какой ценой это им далось. Однако показательно разругались они в лучших традициях с треском развалившихся рок-групп – и когда Ньютону впервые пришла в голову эта аналогия, он нервно рассмеялся.
Но это все – только для публики. Хоть иногда и бывали моменты, когда Гайзлеру хотелось переиграть все ко всем чертям – и перестать играть эту размолвку, потому ему казалось, что он вот-вот свихнется, уже по-настоящему. Но он рад, что в итоге ему хватило духу продолжить – что в итоге им обоим хватило сил не бросить все это в самом начале или же на середине, когда уже было сделано так много.
А сейчас они уже ждут не дождутся, когда уже можно будет воплотить план в жизнь.

Ларс Готтлиб бесится. Бесится так, что ему уже это с трудом удается скрывать – весь этот тщательно выстроенный фасад холодности и спокойствия неотвратимо рушится с каждой секундой. Ньютон натурально испытывает от этого какое-то почти извращенное удовольствие – и знает, что Германн сейчас тоже ощущает нечто похожее.
Готтлиб-старший настаивает на том, чтобы во время анализа не было никого постороннего, и обращает в сторону кучки лаборантов такой выжигающий все живое внутри взгляд, что Гайзлеру невольно становится жалко этих ребят – даже чертового Фабиана, которому, кажется, хочется на месте провалиться сквозь землю.

Это Ларс еще не в курсе, что ему тоже придется топтаться за дверями лаборатории.

Смесь эмоций на лице старика просто неописуемая, и Ньютон едва ли не прыскает со смеху, однако все же вовремя маскирует смешок сдержанным кашлем в кулак, который как будто бы говорит – хэй, вообще-то я все еще здесь, если вы не заметили! Он даже для вида пытается вставить хотя бы слово посреди диалога двух Готтлибов – но куда уж ему!

Весь выверенный план Ларса, который тот уже, судя по всему, выстроил в своей голове, сейчас оглушительно трещит по швам – и чтобы хоть как-то реабилитироваться, он кидает напоследок в сторону Гайзлера грозный взгляд, который означает одновременно все и сразу.
Ньютон в ответ на это вздергивает брови, а после показывает большой палец, прежде чем скрыться за дверями лаборатории.

Наконец-то.
Сначала ему даже сложно поверить в то, что сейчас они с Германном на самом деле остались наедине – чтобы вокруг не было кучи посторонних людей, вороха условностей, всех этих масок, которые уже порядком осточертели за все это время.

Черт, я уже боялся, что от старика не получится отделаться, – хмыкает Гайзлер, чуть ослабляя узел надоевшего галстука. – Думал, придется выталкивать его пинками…

Ньютон с облегчением выдыхает, снимая очки, и замирает на пару мгновений, окидывая взглядом лабораторию – теперь уже своими собственными глазами, вживую.
Здесь уже давно все не так, как было в прежние времена –  сейчас здесь более просторно и светло, более прокачено и технологично. Но хоть и старая лаборатория больше напоминала какой-то темный склад, но она все равно была более уютной, что ли.
И, прежде всего, она была их.
Но, наверняка, и эта обновленная версия тоже стала бы не менее уютной, работой они тут вдвоем, как раньше.

На секунду Гайзлер чувствует укол застарелой тоски, но тут же спешит ее отбросить куда подальше – он уже испытывал все ее оттенки и формы, так что теперь бессмысленно жалеть и печалиться.
По крайней мере, сейчас у них есть целых два часа, а не какие-то полторы минуты, ведь так?

– Ну, мы же никуда не торопимся, – вслух отзывается Ньютон, коротко облизывая губы и чувствуя, как мурашки колючей стайкой сбегают по позвоночнику вниз.

Пф, еще бы ты отсчитывал!
Сунув пока не нужные очки в карман, он оборачивается, глядя на затылок Германна, и медленно подходит ближе, останавливаясь практически вплотную к нему, но пока что не касаясь.
Прикрыв глаза, он подается чуть ближе, утыкаясь носом за ухом Готтлиба, и опускает ладони ему на талию, чуть смещая их вперед и поглаживая живот легкими движениями.

– Может, для начала проведете мне тут экскурсию, а, доктор Готтлиб? – тихо произносит Ньютон, выдыхая в шею, и прижимается ближе, вытягивая рубашку из-за пояса брюк, чтобы забраться под ткань и прикоснуться к коже. Все тело будто бы прошивает разряды тока – и Гайзлер коротко целует Германна за ухом, чтобы после ощутимо прикусить мочку. – Или ну ее к черту, мм?

0

76

Не торопимся.
Он говорит - не торопимся и двигается плавно, мягко, медленно. Нежно, чёрт его дери, несмотря даже на укушенную мочку, всё происходящее всё равно настолько чувственно, насколько оно только возможно в окружающем их сеттинге. Часть Германна ожидала, что стоит только закрыться дверям, он набросится на Ньютона, и его вычурные дизайнерские шмотки будут вынуждены трещать по швам, пытаясь выдержать эту осаду. Но нет. Как он и сказал - больше, Ньютон Гайзлер это много, много больше, чем подобные порывы, позывы и желания, это необходимость совершенно другого рода, это...

Германн едва фыркает, совсем слегка улыбаясь ощущениям и накрывает своими ладонями руки Ньютона под своей рубашкой, чуть сжимая его пальцы через ткань. Этого уже достаточно, оно куда существеннее, чем всё остальное. Потому что кто бы мог подумать и предположить когда-то раньше, что язвительный, наглый, громкий и хаотичный Ньютон Гайзлер с шестью докторскими степенями и комплексом рок-звезды когда-нибудь посмотрит на него так, прикоснётся к нему так, что в нём найдётся место этой нежности и неторопливости, этим тихим и спокойным минутам вместе, даже если они сочетаются с весьма однозначными намёками. Кто может предположить такое сейчас? Тем более сейчас, тем более в отношении Германна Готтлиба.

- Экскурсию - только если здесь есть что-то, что тебе очень хочется увидеть своими глазами и потрогать своими руками, - отзывается наконец Германн, развернувшись и вновь целуя его в лоб.

Нехотя выпутавшись из его полуобъятий, математик подбирает с угла рабочего стола брошенный там тот самый планшет, перемещается к стойке с панелями управления и укладывает его в область чтения. Панели оживают сами собой, озаряя и без того неслабо освещённое помещение разноцветными отблесками голографических изображений. В пару натренированных движений Германн запускает обмен данными между системами, тут же рядом вызывает логи их собственных систем, собранные его ассистентами в процессе демонстрации, а затем и те, что были записаны уже когда он покинул ангар, и до кучи в самом конце - последние результаты испытания. Затем на голопроекторе он открывает вроде как для референса сброшенным им с того же планшета исходный код программирования Жнецов и запускает анализ на основной панели.

Затем снова оборачивается к примерно ожидавшему своего очереди Ньютону и мягко улыбается. Так хотя бы создаётся видимость их активной деятельности. Если вдруг у Ларса возникнут вопросы, ему смогут продемонстрировать занимаемые ими мощности, но ничего больше он не сможет увидеть. Плюс какие-то выкладки в конце концов им придётся показать, а подстраховаться не то чтобы очень долго.

- Ich wollte dich immer gegen eine Tafel haben, - взяв биолога за руку, Германн тянет его ближе, а затем подводит к своему столу, на котором раскиданы бумаги, мелкие светящиеся синим колбы тестовых проб топлива и где стоит та самая фотография. Он говорит мягко, негромко и плавно. - War mir nie sicher, ob ich damit umgehen könnte. Nicht mit meinem bein, - прижав Ньютона к столу он легко (с небольшой помощью, разумеется), приподнимает и усаживает его на край, комфортно устраиваясь между его ног и аккуратно пристраивая трость неподалёку. Её можно было бы и бросить, но всё же эта - произведение искусства, ему будет жаль её повредить. Есть в этом что-то, что-то особенное - видеть как Гайзлер сдвигает собой в стороны на столе всё, включая их фотографию - и, если быть честным, это заводит его ещё больше, едва ли не заставляя кровь кипеть, а глаза вновь отливать голубым. В целом его более чем устраивает и эта позиция. И любая, чёрт возьми, любая другая. - Dieser Moment scheint jedoch der passendste zu sein. Wenn du willst...

На краткое мгновение Германн переводит взгляд на эту самую доску и представляет, как уравнение Разлома на ней размазывается, а потом и вовсе почти стирается спиной стонущего, довольного Ньютона.

- Разве что мы совершенно уничтожим твой костюм... И белые разводы будут слишком однозначными. Придётся что-то придумать...

+1

77

Ньютон невольно зажмуривается, когда Германн невыносимо нежно целует его в лоб – так, как, кажется, умеет только он – и тихонько фыркает себе под нос в ответ на его реплику, вздергивая брови в шутливо-скептичном выражении.

– Ну, я бы, конечно, сказал, что бы мне хотелось потрогать, но ты это и так можешь прочитать у меня в голове, – хмыкнув, отзывается Гайзлер, ступая за Германном.
Едва ли ему на самом деле нужна эта экскурсия – Ньютон знает тут все как свои пять пальцев, пусть лично он бывал в обновленной лаборатории лишь в редкие визиты в Шаттердом, как сегодня. Но он изо дня в день прослеживает пальцами Германна каждую приборную панель, знает этот творческий беспорядок на столе от и до – как если бы сам все тут раскидал и оставил. На мгновение ему так и кажется – но на самом деле это те самые частички хаоса, которые передались Готтлибу через их дрифт.

И Ньютон вспоминает недавнюю фразу – а, скорее, полушутливую-полусерьезную претензию Германна –

я весь в татуировках, работаю под громкую музыку и планирую конец света.

Гайзлер едва заметно улыбается, внимательно наблюдая за манипуляциями Германна. Хотя, на самом деле, смотрит он не на то, что делает, а как именно.
Сколько раз в прежние времена он видел, как эти руки кружили над допотопным голопроектором времен войны с кайдзю – теперь же те технологии канули уже куда-то очень глубоко. Сейчас все более продвинуто и изящно – и Ньютон снова и снова засматривается на то, как пальцы Готллиба практически в буквальном смысле порхают над приборной панелью; край манжеты задирается в достаточно степени, чтобы можно было различить росчерки кайдзю блю – татуировку с языком Отачи, которая сейчас, как будто бы почуяв свободу, живет своей собственной жизнью.

По правде говоря, никакой анализ и не нужен вовсе – они оба это прекрасно знают. Как и не нужен этот планшет – тот больше реквизит с условным базовым функционалом. Потому что все управление заключено в их с Германном голове – все ключи, пароли и логии, все команды.
И достаточно только щелкнуть пальцами, чтобы направить Жнецов туда, куда захочется.
Достаточно только представить – и весь Шаттердом можно будет за минуты сравнять с землей.

Но ведь остальным знать это совершенно не обязательно.
По крайней мере, пока.

Однако все это становится совершенно не важным, когда Германн обращает на него свой взгляд – все остальное оказывается где-то на задворках восприятия, и на первый план выходит Готтлиб, его прикосновения, его голос, его мысли, которые Ньютон считывает как свои, которые текут в голове параллельно его собственным.

А потом в игру вступает немецкий – чертов немецкий, что его – и с каждой секундой, с каждым словом и с каждой ноткой в интонации Германна Гайзлер чувствует, как понемногу теряет всякую волю.
Потому что это действительно что-то с чем-то, воистину.

На периферии сознания яркими кадрами мелькают обрывки образов – и Ньютон чувствует волну мурашек, сбегающую вниз по позвоночнику. Гайзлер на секунду и сам косится в сторону доски – той самой доски; единственный экспонат, оставшийся со времен их старой лаборатории, их старой жизни во время войны.
В то время, исписанная уравнениями сверху до низу, она являлась символом неотвратимого и неизбежного. Сейчас же там расписана вовсе не предсказывающая модель, как думают все несведущие.
Сейчас доска – осязаемое воплощение того, чем может обернуться один неудавшийся апокалипсис.
Тем, что однажды появится тот, кто учтет все прошлый просчеты и ошибки и сделает так, как надо.

Сидя на столе, Гайзлер невольно выпрямляется, чтобы быть ближе к Готтлибу, и чувствует, как под ним сминаются какие-то бумажки, а рядом тихонько звякают друг о друга колбы. Он коротко облизывает свои губы и прихватывает пальцами лацкан халата Германна, притягивая того еще ближе и оставляя смазанный поцелуй на подбородке.

– Und es macht dir nichts aus, wenn wir all deine wertvollen Gleichungen löschen? – фыркнув, вполголоса отзывается Гайзлер, выдыхая Германну в шею, а после отстраняется, ерзая на столе и отсаживаясь чуть дальше. – Wenn ja, habe ich eine Idee.

Улыбнувшись уголком губ, Ньютон принимается расстегивать пиджак – а после на мгновение замирает, вдруг вспомнив кое-что.
Стереосистема, точно. Гайзлер хмыкает и посылает мысленную команду поставить нужный трек, и после этого стягивает с плеч пиджак, аккуратно откладывая его в сторону.

monolink // black day

– Я, конечно, понимаю, что ты прям спишь и видишь, чтобы разорвать мой костюм в клочья, как самый настоящий варвар, – деланно вздохнув, продолжает, Ньютон, откручивая запонки и кладя их в карман пиджака, стягивает жилетку, а затем принимается за пуговицы на рубашке. – Но, боюсь, мне придется еще некоторое время строить из себя приличного человека, так что, geliebt, не в этот раз, уж извини…

Он расстегивает пуговицы нарочито медленно, при этом ни на секунду не сводя взгляда с Германна и стараясь попадать в мелодию. В какой-то момент Гайзлер и вовсе начинает медленно покачиваться в такт, будто исполняя импровизированный стриптиз.
Хотя, почему это «будто»?
Каждая такая встреча – вырвана она случайно или же заранее запланирована – это всегда чистейший взрыв эмоций и чувств, как бы это банально ни казалось. Ньютону кажется, что было бы слишком кощунственно тратить это драгоценное время на банальнейший перепихон – в контексте их двоих такое определение, кажется, и вовсе неприменимо.
И поэтому из раза в раз они выжимают из этих моментов самый максимум – чтобы Дрифт разрывало от разрядов электричества, а под веками еще долго отблескивали росчерки кайдзю блю.
С Германном и не может быть иначе.

После пуговиц остается еще цепочка, скрепляющая краешки воротника рубашки – Ньютон скользит по ней кончиками пальцев, склонив голову чуть набок и выжидающе глядя на Германна, вздернув брови.

В принципе, можно сначала довести твой бардак на столе до абсолюта, а доску оставить на сладкое.

+1

78

- Bitte, bedienen, - отзывается Германн с лёгкой улыбкой наблюдая за действиями Ньютона, лишь на мгновение поднимая глаза к потолку, когда из колонок начинает литься выбранная биологом мелодия. Эти действия явно должны были носить соблазнительный характер, но, приправленные фирменной гайзлеровской грацией, скорее вызывают что-то вроде влюблённого умиления. Впрочем, Германну ничего другого и не надо, он всегда понимал, в кого он влюбился без памяти, даже когда всё это казалось безнадёжным. - Ich finde es irgendwie... poetisch.

И всё же когда Ньютон принимается невыносимо медленно и тщательно расчехляться - иначе и не скажешь - начав с запонок, он не может удержаться от того, чтобы не фыркнуть, улыбаясь шире и чуть отклоняясь назад со сложенными на груди руками - плотно сжатые вокруг него колени Гайзлера вполне позволяют такой манёвр.

- Такими темпами, дорогой, нам не хватит предоставленных двух часов, чтобы хотя бы подойти ближе к цели нашего, так сказать, консилиума, - неотрывно следя за пальцами Ньютона наигранно вздыхает он. - Я начинаю склоняться к тому, чтобы выбросить к чёртовой матери в окно этот образ - как ты сказал? - приличного человека. Бога ради, Ньютон, ты им не был ни минуты своей жизни, и ни один костюм от Армани тебя таковым не сделает, - Герман почти смеётся, но в его словах нет злости, нет колкости, нет ничегошеньки негативного, только довольное любование, хоть и выражаемое таким странным способом.

Только представь... - продолжает он свою предыдущую мысль, скользя руками под свободные полы расстёгнутой рубашки Ньютона, чтобы обнять его. Так говорить это отчего-то интереснее, к тому же рот у него почти сразу становится занят - подавшись слегка вперёд, Германн подцепляет зубами и чуть оттягивает игриво оставленную биологом цепочку, соединяющую блестящие металлом острые кончики его воротника. Совершенно немыслимая, нелепая деталь гардероба, подающая весьма своеобразные и крайне двоякие сигналы всем окружающим. Германн периодически задумывается о том, как эти самые сигналы воспринимают прочие окружающие Ньютона люди, способные догадаться вполне однозначно, для чего именно лучше всего подходит это пижонство. Что за образ выстроился у коллег и подчинённых Ньютона в Шао? Как бы ему иногда хотелось побродить по коридорам этой корпорации, послушать, потрогать, залезть кому-нибудь в голову. Но это - для какого-нибудь другого случая, для какой-нибудь иной реальности.

Только представь. Проходит два часа, и Ларс поджидает нас возле дверей со всей этой чёртовой делегацией.. Готтлиб пододвигается ближе, выпрямляется выше, продолжая тянуть за цепочку и неотрывно глядя Ньютону в глаза. А из дверей вываливаемся мы - ни халата, ни твоего жилета, волосы растрёпанные, эта цепочка болтается на одном кончике и всё перемято. Хочу увидеть все их вытянутые лица. Хочу увидеть страх. Мы ведь с тобой для них - угроза, всегда ею были, просто не могли собраться. Разве кто-то сказал, что мы не можем внезапно помириться? Он приподнимает брови и фыркает. Хотя бы ради секса.

- Что там у тебя за идея? - Резко и неожиданно отпустив изо рта цепочку, Германн подаётся совсем вперёд, упираясь рукам в стол почти за спиной биолога, и шепчет ему прямо на ухо.

Отредактировано Hermann Gottlieb (18-03-2019 01:53:49)

+1

79

Между прочим, я действительно пытаюсь в соблазнение, мог бы и подыграть!

Эту полувозмущенную ремарку Гайзлер подкрепляет тихим цыканьем, но на лице все равно цветет довольная ухмылка.
Немецкий в исполнении Германна – это всегда что-то с чем-то. И сейчас он как будто бы очередной триггер, который, кажется, повышает температуру воздуха градусов на десять как минимум.

Консилиум? Теперь это так называется?  Да вы мастер эвфемизмов, доктор Готтлиб, – вздернув брови, в таком же тоне отвечает Гайзлер, все так же ведя пальцем по цепочке – кажется, если бы та была достаточно длинной, он бы уже вполне очевидным игривым жестом накручивал ее на палец. – И вообще, могу я хоть ненадолго сделать вид, что я серьезный ученый с большим именем, работающий, между прочим, на огромную корпорацию, мм? И, к твоему сведению – костюм не от Армани, а от Гуччи.

Выдержав три секунды, Ньютон в конце концов срывается на смех, позволяя этой маске кричащей показушности рассыпаться на части.
Потому что они оба знают – Ньютон Гайзлер совершенно не такой. И он уверен на двести процентов, что реши он все-таки выпутаться еще и из рубашки – конечно же, сделав это максимально соблазнительно – то Ньютон непременно бы в ней запутался и завалился бы куда-нибудь набок. Или бы вообще навернулся со стола – грация же, все дела.
Потому что в этом весь Ньютон Гайзлер – не тот, который с умным видом раздает указания своим подопечным лаборантам в Токио; не тот, который одевается во все эти дорогущие костюмы и ведет себя так, будто бы ему промыла мозги какая-то армия насекомоподобных существ из параллельной вселенной. Нет. Это лишь тот образ, который Ньютон позволяет видеть всем окружающим – и они именно таким его и видят. Выпендрежник, себе на уме, слишком шумный, скандальный – и куча всяких других сомнительных качеств.
Но настоящего Ньютона Гайзлера знает – и видит – только Германн. Видит даже через все слои дорогущих шмоток и сквозь красноватые линзы безумных очков. Потому что способен видеть намного глубже – способен рыться в голове Гайзлера и имеет полное на то право.

И Ньютон абсолютно заворожено и неотрывно глядит на Готтлиба, когда тот подается ближе – но вовсе не для поцелуя, а чтобы, мать его, подцепить зубами эту чертову цепочку – а после медленно потянуть, вынуждая и Гайзлера выпрямиться тоже.

Но тебе же она нравится, признайся, ну?

Ньютон облизывает свои губы, чувствуя на языке холод металла и его характерный привкус; чувствует каждый сегмент цепочки, которую сейчас сжимает в зубах Германн.
Так – действительно интереснее. Интереснее во всех отношениях и аспектах.
Быть одновременно в обеих головах сразу, видеть все в двух ракурсах, ощущать двойным набором органов чувств – хоть иногда и кажется, что мозг просто-напросто не выдержит всего этого и просто взорвется на части.
Ну, или из носа снова потечет кровь, а капилляры у зрачка опять предательски полопаются.

И они действительно могли бы. Могли бы явиться всем на обозрение в максимально непотребном и крайне двусмысленном виде, который бы не оставил никаких сомнений в том, чем они занимались тут два часа – и это помимо тщательного анализа данных.
Быть может, сейчас Ньютон просто находится в некой эйфории от всего этого, но он правда думает о том, что они с Германном вполне могли бы себе это позволить. Всего лишь слегка все переиграть, добавить этот элемент неожиданности (вдобавок к череде других, которые бы потянулись потом следом).

Постоянный дрифт это охрененно, а круче всего, что только можно себе представить. Но им обоим, черт возьми, не хватает вот этого самого человеческого, физического и осязаемого.
Слышать голос Германна у себя в подкорке это не то же самое, что ощущать его шепот у самой кожи; не то же самое, что чувствовать прикосновения кончиков пальцев, от которых мурашки разбегаются во все стороны. И Гайзлер невольно ведет головой в ответ на этот шепот, пытаясь приблизиться еще сильнее – но между ними уже и так катастрофически мало сантиметров.
Хочется, чтобы было еще меньше.

О да, и не говори – совместный анализ данных так сближает! Во всех смыслах.

И Ньютон задерживает дыхание, ведя ладонями по предплечьям Германна и выше, чтобы коснуться воротника его халата и настойчиво начать его оттягивать – потому что на Готтлибе все еще слишком уж много одежды, а у них же всего лишь два часа в распоряжении, разве не так?

Я предлагаю… – чуть охрипшим голосом начинает Гайзлер, ведя кончиком носа по виску Германна. – Я предлагаю воплотить твои влажные фантазии в жизнь и таки слегка стереть вон те уравнения. Ну, или не слегка, – покосившись в сторону доски с вычислениями, Ньютон одной рукой расстегивает цепочку на воротнике (получается не с первого раза), а после выпутывается из рубашки (это тоже выходит немного не очень, но к этому моменту Гайзлер уже не особо парится насчет своих методов соблазнения). Оставив, наконец, свою рубашку смятым комком где-то позади, Ньютон облегченно выдыхает, глядя на Германна с улыбкой, и добавляет: – Так что по-быстрому провести консилиум вряд ли получится, но за пару часов все-таки должны успеть.

В этом несколько своеобразном, но все же, наверное, акте вандализма действительно есть нечто такое… Ньютон не может толком описать словами, но чувствует в этом моменте нечто сакральное для них двоих. Одновременно и знак протеста, и заявление о себе.
И Гайзлер даже не будет против, если их действительно застукают вместе в такой вот вполне однозначной позиции.

– Или у тебя есть еще какие-то нереализованные фантазии? Можем организовать, – проведя кончиком носа чуть ниже и попутно расстегивая пуговицы на рубашке Германна, Ньютон целует его в шею, на секунду чуть прикусывая кожу и выдыхая полушепотом: – Только скажи это словами, окей?

Я бы мог порыться в твоей голове и сам все узнать, но так не интересно.

0

80

Германн следит за взглядом биолога и тоже упирается им в доску и уравнение.
Уравнение с большой буквы, самое главное, пожалуй, уравнение сейчас для науки, смысл и значение которого никто так и не разгадал. И ладно бы руководящий состав, ладно бы власть имущие, ладно бы рейнджеры и прочий персонал, но его непосредственные коллеги, его ассистенты? Пока Ньютон продолжает медленно, но нетерпеливо раздевать его, математик всё не переставая думает об этом парадоксе и пытается определить своё отношение к нему, как и многие разы до. Возможно, если все так свято уверены, что это трибьют его прошлой работе во времена войны, эффект от размазанных вполне очевидным образом меловых строчек будет даже занятнее. Или - что ещё хлеще - люди решат, что в процессе анализа данных учёные поссорились, и доктор Гайзлер из вредности и желая насолить Германну ещё больше, поступил совершенно по-детски, стирая с доски то, что для него важно.

Когда-то это бы даже почти соответствовало истине, когда-то такое даже происходило - один, может, пару-тройку раз. Подобные выходки в те времена были свойственны, впрочем, им обоим, что, наверное, многое говорит. И должно было сказать им ещё тогда, но, увы и ах, потребовалось больше времени, больше жертв, больше потрясений. Теперь они планируют эти выходки вместе, параллельно увеличивая и их масштаб.

- У нас уже нет пары часов, уже значительно меньше, - не увязая окончательно в размышлениях, Готтлиб возвращается к текущему ощущению кожи к коже, поцелуев Ньютона и его рук. Но он решает придать выражению своего лица слегка более задумчивый и менее заинтересованный в происходящем вид. - Фантазий же.. Я бы не сказал, что слишком много. По сути главная - одна. Как видишь, я не то чтобы слишком привередливый. Но, если ты серьёзно...

Он останавливает все манипуляции Ньютона и на пару мгновений заглядывает ему в глаза - тот верно сказал, можно вполне бы и покопаться в головах друг друга, выискивая даже самые потаённые ответы на собственные вопросы, но всегда интереснее, приятнее, важнее - существеннее - от чего-то услышать это сказанное вслух. Впрочем, прочитанное в искрящемся теплом малахите и россыпи веснушек на щеках его тоже более чем устраивает. Поэтому Германн чуть отстраняется, чтобы поднять с пола сброшенный Гайзлером с него халат, и затем накинуть его на плечи биолога. Наклоняется чуть в сторону и роется в одном из ящиков стола, чтобы извлечь оттуда бутылочку лубриканта и опустить её в карман собственного халата, висящего теперь на его партнёре.

Затем отступает на шаг, беря его за руку, и тянет за собой, к доске, потому что нечего им больше терять времени. Дыхание снова сбивается, а кожу покалывает, дышать становится радостно и тяжело, словно бы это их первый раз и каждого стесняет какой-то страх и неуверенность. О, Юпитер, им за сорок, а они всё ещё иногда ведут и ощущают себя как школьники, как подростки, которыми, по сути, они никогда не были. Их положенное время было украдено у них самих их природой, их особенностями, их родителями и окружающей средой. Если вдаваться в подробности, порой кажется, что украдена была вся их жизнь под чистую. И сейчас приходится неумело что-то навёрстывать, а что-то буквально силой забирать назад.

На полпути к цели он останавливается, пропускает вперёд Ньютона, а потом использует их всё ещё сцепленные руки, чтобы развернуть того, притянуть ближе и поцеловать, обхватывая обеими руками его лицо, скользя пальцами по щекам, подбородку, шее. Невольно представляя себе, что их окружает их прежняя тесная и уныло-серая, но невыносимо знакомая и родная им лаборатория, и это - один из тех многочисленных - если быть по-настоящему с собой честным - действительно многочисленных моментов, что случались между ними на протяжении всех совместно проработанных лет, но которые оба игнорировали. Из упрямства или из страха, из-за неуверенности в себе или уверенности в том, что противоположная сторона испытывает лишь ненависть и неприязнь, из-за... да много было причин, каждый раз они могли быть разные, каждый раз они обязательно становились существенными в собственных глазах, подчёркивались и умножались - всё, что угодно, лишь бы убедить себя в том, что проще стерпеть, сдержаться, смириться с собственной болью и ощущением ущербности, потери того, чего даже не обретал.

У них могло быть это всё и много раньше, если бы они хоть единожды преодолели этот барьер. Но, наверное, тогда это было невозможно. Неправильно. Несвоевременно. Кто знает, в конце концов, смогли бы они вытерпеть, удержать и поддержать друг друга на этой чёртовой войне, в этом напряжении, стрессе и бесконечном недовольстве собственными усилиями. Кто знает, может, они наоборот, лишь загубили бы то, что росло, крепло и стремилось к свету куда сильнее и упрямее любых их ослиных упрямств. Прежде всего Германн должен быть благодарен. Судьбе, немного кайдзю, совсем каплю Предвестникам, технологиям и глубокому отчаянию, за всё то - всего того - кто у него сейчас есть.

Он и сам не замечает, как делает первый неровный шаг, теперь достаточно заметно хромая и заставляя Ньютона пятиться к доске - всё не прерывая поцелуй, и потому их застаёт врасплох момент, когда биолог наконец с глухим звуком упирается всем телом в доску. Ещё с полминуты Германн самозабвенно целует ойкнувшего было Гайзлера и лишь потом позволяет одной, а затем и второй руке опуститься на его грудь и заскользить дальше, к ремню брюк и ширинке.

- Если честно... я понятия не имею, как это сделать, - с трудом выдыхает Готтлиб, прижимаясь на мгновение своим лбом ко лбу Ньютона, а затем чуть отстраняется, чтобы оценить вид.

На фоне его гигантской доски и в его чёрном халате Ньютон кажется таким миниатюрным и невозможно хрупким, что у него сердце сжимается от невольного импульса просто обнять и любой ценой укрыть и защитить от всего его маленькое сокровище.

Отредактировано Hermann Gottlieb (Сегодня 10:47:23)

+1

81

Конечно же, я серьезно! Разве похоже, что я шучу?

И Ньютон фыркает себе под нос, как будто совершенно не впечатленный ремаркой Германна о его непривередливости. Если порыскать в этой голове, то можно найти всякое – но, с другой стороны, зачем лишний раз себе спойлерить?
А еще Гайзлер старательно пытается не думать об этой фразе –

у нас уже нет пары часов, уже значительно меньше.

Потому что Германн, черт возьми, прав. Времени невероятно мало – его не хватало изначально, не хватает постоянно. Нехватка времени – это извечная категория, которая следует за ними с Готтлибом практически неотрывно, дышит в затылок и цепляется пальцами за рукава.
Эти внезапно свалившиеся на них два часа – просто какой-то гребаный джекпот.
И Ньютон мечтает о том, что однажды категория времени и его нехватка исчезнут вовсе – потому что это все уже не будет столь важно.
Но до этого тоже должно пройти время – как бы иронично это ни звучало.

Ньютон пытается не думается, как же это все на самом деле тяжело, даже по прошествии нескольких лет. Это не стало привычкой, потому что отсутствие Германна это последнее, к чему Гайзлеру хочется привыкать. И пусть это отсутствие чисто формально, на всего лишь физическом уровне – но именно этого недостает порой так сильно, что хочется кричать.
И если бы сознание Готтлиба не шумело перманентно в его голове успокаивающей статикой, то Ньютон бы точно свихнулся.

– А что вы еще такого интересного храните в ящике стола, а, доктор Готтлиб? – хмыкнув, произносит Ньютон, прослеживая взглядом движения Германна и попутно поправляя халат на своих плечах.

На самом деле, это намного интимнее всех этих полунамеков, всех поцелуев и прикосновений.
Халат Германна на его плечах – это почти то же самое, что и парка, которую Готтлиб привез в Майринген практически через половину земного шара.
Даже ходить далеко не надо, потому что вот они, фантазии доктора Готтлиба – все, как на ладони, даже не нужно лишний раз шерудить и что-то искать в его голове.

(И Ньютон изо всех сил старается не задумываться лишний раз над тем, сколько же они потеряли времени за всеми спорами и недомолвками – старается не задумываться, хоть мысли Германна, пронесшиеся в его голове, не оставляют никаких других шансов.
Потому что можно потратить целую вечность на то, чтобы бессмысленно жалеть о прошлых ошибках и по несколько тысяч раз прокручивать в голове альтернативные варианты того, как можно было что-то иначе сказать или сделать. В любом случае, все это будет более чем бесполезно и в конечном итоге ни к чему не приведет.
Так или иначе, но самое главное то, что они имеют сейчас.
А сейчас они способны уместить обе вселенные на кончике германновой трости. Или скальпеля Ньютона.
)

Когда спина упирается в доску, Ньютон, кажется, и не ожидает этого вовсе, слишком увлеченный поцелуями и Германном. Где-то на периферии проскальзывает отголосок фантомной боли в ноге – как будто бы она должна быть где-то там, но на самом деле ее нет, только ее неясное призрачное присутствие, которое все равно нещадно меркнет на фоне совершенно других эмоций и ощущений.
А еще Ньютон как будто бы чувствует шероховатую поверхность доски, пусть сейчас он и не соприкасается с ней напрямую, но все равно ощущает каждую потертость всеми клеточками кожи. (Как если бы они с Германном уже делали это много раз – достаточное количество, чтобы Гайзлер успел отпечатать в памяти эти ощущения на самом что ни на есть физическом уровне.)

От прикосновений лба ко лбу внутри Ньютона все в очередной раз переворачивается. Слишком интимно, слишком чувственно. Слишком ли?
Он едва успевает уловить смысл сказанного – на то, чтобы понять, уходит на три секунды больше, чем нужно.

Германн вдруг отстраняется и глядит на него так, что у Ньютона разом перехватывает дыхание.

– Ну уж не прибедняйся, Herms, – откинувшись затылком на доску, произносит Гайзлер, улыбнувшись уголком губ и глядя на того из-под полуприкрытых век, а спустя несколько секунд, чуть вздернув брови, добавляет: – Или ты хочешь, чтобы я тебе показал?

И все так же не отрывая взгляда от Германна, Ньютон уже сам тянется к ремню на своих брюках (который стоит чуть ли не как три четверти всего костюма целиком, но он точно не собирается лишний раз заострять на этом чье-либо внимание) и расстегивает тот с характерным звонким щелчком, который, кажется, разносится эхом по лаборатории.

Я начну, а ты продолжишь, окей?



– Как ты думаешь, они все это время торчали под дверью? Их счастье, что она со звукоизоляцией, а то бы – упс! – было бы слегка неловко, – хмыкает Гайзлер, попутно пытаясь разгладить манжеты рубашки. Как он ни пытался аккуратно разложить свои шмотки, те все равно умудрились помяться – благо, что их не надо отряхивать от меловой пыли, а то бы иначе действительно было бы, мягко говоря, неловко.

По правде говоря, со старика Готтлиба станется – он-то реально мог все это время наворачивать нервные круги возле лаборатории и сверлить дверь неодобрительным взглядом, смутно надеясь на то, что та в итоге не выдержит и все-таки откроется.
Но куда взгляду Ларса – пусть и самому злобному – до передовых технологий?

Расправляя галстук, Ньютон все же решает кинуть взгляд на приборную панель, которая сейчас отображает работу систем, результаты последних испытаний и программный код Жнецов – чтобы иметь хоть какое-то представление о том, чем они сейчас занимались по официальной версии. До этого как-то не особо было времени обращать внимания на это.

– Стопудово у старика ко мне будет миллиард вопросов – он же не успокоится, – цыкнув языком, добавляет Гайзлер, пытаясь совладать с галстуком и вспомнить, какой же у него был узел до этого. С тем галстуком, который регулярно получал от доктора Готтлиба вагон и маленькую тележку критики, никаких проблем не было – Ньютон просто не развязывал его. – Надо хотя бы придумать какие-нибудь отмазки. Как насчет «не ваше собачье дело», мм? Или чутка резковато? Хотя, конечно, на мой взгляд, чересчур уж вежливо!

0

82

Выходит забавно, если об этом думать, но на этот раз весь гардероб Германна в разы проще и несколько меньше того количества слоёв, в которые был облачён Ньютон и которые ему теперь нужно привести в максимально первоначальный вид. Даже не застегнув до конца свою серую льняную рубаху и просто накинув сверху халат (взятый с крюка запасной, потому что изначальный слегка утратил свой товарный вид), он усаживается за один из столов - ногу при всём её "чудесном" исцелении инновационной медициной он всё же сегодня перегрузил - подпирает подбородок кулаком и завороженно следит за чуть нервозными (ничего нового) манипуляциями биолога с глупейшей довольно-влюблённой улыбкой на лице. Он не видит её со стороны - Ньютон слишком занят сначала манжетами, потом запонками, а вот теперь и узлом галстука, но он её чувствует на собственном лице и более чем на сто процентов уверен - она глупая, потому что Ньютон Гайзлер выглядит сейчас до нелепого мило и очаровательно, потому что Германн в него влюблён до потери памяти и здравого смысла, потому что.. ну.

Фактически он совершенно не слушает, что тот говорит - разум отказывается воспринимать получаемую информацию, - но коллективная природа их сознания позволяет просто знать, чувствовать этот самый смысл, а если немного сосредоточиться, ощущать его в собственных пальцах.

- Мой отец упрямец, но не враг самому себе и собственному телу, - чуть лениво и сонно отзывается всё же Германн, не отнимая руки от лица. - Впрочем... мы не общались пять лет - условно - что-то могло измениться. Хотя, я почти уверен, что он нашёл, чем себя занять и как потрепать нервы максимальному количеству людей на базе.

Он даже не смотрит в сторону рабочих панелей с анализом кода и выводами. Но Ньютон, пожалуй, прав, и ему тоже стоило бы взглянуть, выдумать максимально правдоподобный результат, к которому они пришли в процессе поиска и анализа ошибок. Вообще, конечно, подобные работы должны вестись командой, они должны занимать недели и месяцы, когда речь идёт о таких серьёзных механизмах и таких огромных масштабах, но никак не часы. Что такое два часа на поиск ошибке в коде, которая могла стоить сотруднику - бех уточнения личности - жизни и существенного материального ущерба? Ничто. Но если вспоминать, как во время строительства Стены люди, рядовые строители, шли в расход десятками, если не сотнями, работая в диких условиях и без страховок? Всё это - типичный для Ларса Готтлиба подход, не берущий в расчёт такие несущественные детали и тонкости. С финансовым ущербом вопрос немного другой, но, возможно, он просто настолько слеп, настолько хочет протолкнуть эту технологию, а там уже как получится.

Это немного жутко, если подход у него действительно такой. Жутко осознавать, что, если бы его модель поведения была бы принята, если бы у них не было такого человека, как Стакер Пентекост, способного сплотить вокруг себя стальной костяк тех, кто продолжил сопротивляться, если бы не они с Ньютоном.. Мир бы закончился ещё пять лет назад в первой войне. Возможно, его отец всё же отчасти безумен. Или не отчасти. Или просто невероятно, невозможно глуп и недальновиден для своего интеллекта и уровня.

Вернувшись в реальность на варианте с собачьим делом, Германн, не сдержавшись, фыркает, а потом прячет смешок в кулак. Хорошая версия, но, увы, после того, что они устроили, им всё же придётся отчитаться. Но это ещё через семь минут, а пока... Он с некоторым усилием всё же встаёт с насиженного места, подходит к биологу и, шлёпнув пару раз ему па пальцам (не сильно), отгоняет его руки в стороны, чтобы самостоятельно завязать этот дурацкий галстук (рисунок на котором выглядит так, будто Ньютон нечаянно измазался в каком-то белом соусе типа майонеза) нарочито не тем узлом, что у него был до этого. Всё же у него сегодня особенно хулиганское настроение - можете подать жалобу.

- Я думаю, - мягко произносит он, любуясь своим художеством и затем медленно сцепляя цепочку на кончиках воротника, произносит математик, - вплоне будет достаточно правды. Ну, ты знаешь, фактической-приукрашенной-адаптированной для широкой публики правды. Мы же чёртовы гении, а вдвоём - дважды чёртовы, дважды гении. Вопреки здравому смыслу мы нашли сбой...


..вот здесь и здесь, - взмахом руки Готтлиб-младший меняет расположение символов на голографической проекции над основным рабочим столом, - обратите внимание, произошло задвоение кода. Причина неизвестна, возможно, ошибки при интеграции нашей части в вашу, хотя, - он косится в сторону Ньютона, - я не стал бы однозначно утверждать, что это чья-то конкретная вина, скажем, того, кто вводил параметры, возможно... - он снова смотрит на модель, очень внимательно смотрит, пока собравшиеся вокруг участники делегации (и особенно Готтлиб-старший) внемлют каждому его слову, - возможно... Суть в том, что система построена таким образом, что она должна устранять подобные ошибки самостоятельно, но даже на это, даже ей требуется время - пусть это тысячные доли секунды, но это время - и плюс после ей необходимо перезагрузиться. В случае со Жнецами это практически моментальный процесс и в любое другое время мы его бы не заметили, но в данном случае он пришёлся на неудачное стечение обстоятельств, и этих тысячных долей хватило для.. некоторой заминки в процессе.

Он замолкает и резко вырубает аппаратуру быстрым касанием поверхности, мол, я закончил, смотреть больше нечего, чего вы вообще уставились на код. В лаборатории резко становится чуть темнее, но всё же незначительно, потому что освещение здесь - в отличии от их старой - устроено на таком уровне, что может даже и ослепить. Отец выглядит недовольным, слегка красным от раздражения и явной невозможности что-то конкретное Германну предъявить, хотя по всему его виду заметно, что ему хочется. Ой, как хочется, если учесть, как он с прищурам буквально сканировал помещение, стоило им только открыть двери и впустить людей внутрь. В этом контексте удивительным кажется то, что он пропустил в своей оценке такое здорове и тёмное, особенно выделяющееся на общем фоне пятно, как его доски. Наверное, те казались ему уж слишком вопиющим анахронизмом, настолько древним элементом, что он был недостоин внимания. Отчасти его можно было понять - меловые доски в 2030-м году? Очень своеобразно.

Зато вот Фабиан не отрывал от них взгляда с того самого мгновения как вошёл. Особенно его привлекало огромное меловое пятно и размазанный, почти стёртый местами участок символов. Сейчас же он неотрывно смотрит на старательно игнорирующего его Германна и хмурит брови.

0


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler