пост недели Tasslehoff Burrfoot Вот в эту секунду можно видеть невероятно редкое зрелище — растерянного кендера. С округлившимися почти до идеальной формы глазами. Потому что это от других можно ожидать, что они забывают свои вещи, теряют и совсем за ними не смотрят. Но кендеры-то не теряют ничего! И всегда помнят, куда положили то, что нашли и позже собирались отдать владельцу. Откуда ему знать про сложности в переносе артефактов!
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #150vk-timeрпг топ

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler


Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler

Сообщений 31 страница 60 из 82

1

ИСКУССТВЕННЫЕ МИРЫ : ИСТОРИЯ ВТОРАЯ . КУКЛОВОДЫ
What was it like to see
The face of your own stability
Suddenly look away
Leaving you with the dead and hopeless?

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

http://funkyimg.com/i/2KHix.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiz.gif

http://funkyimg.com/i/2KHja.gif

http://funkyimg.com/i/2KHjB.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiP.png

http://funkyimg.com/i/2KHjC.gif

http://funkyimg.com/i/2KHj9.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiA.gif

http://funkyimg.com/i/2KHiy.gif

Tool //Jimmy

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

hermann x newton

2030, Земля

АННОТАЦИЯ

это произошло не сразу. ничто не происходит сразу. у мира было время адаптироваться, у мира было время подумать. решить, что он хочет делать с собой перед лицом остановленного апокалипсиса и подаренного шанса на будущее. победа, облегчение, безопасность, свобода действия, желаний и мысли. как быть, когда ты забыл, что такое нормальная жизнь? как быть, когда надежды не оправдываются?
почти треть своего существования они посвятили тому, чтобы спасти мир. они отдали ему всё, что у них было - ум, гениальность, умения, время, жизнь. а потом ещё чуточку больше - свою человечность. в ответ мир плюнул им в лицо.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Hermann Gottlieb (04-10-2018 01:29:58)

+1

31

Ньютон почти может почувствовать, как трескается его улыбка, когда девочка называет свое имя.
Потому что Элис. И кажется, что само звучание этого имени выжигает внутри Ньютона пустоту размером с Марианскую впадину.
Это имя – из мира кошмаров, из тех вариаций событий, в которых все пошло максимально неправильно и не так, как надо. И Гайзлер уже практически чувствует на физическом уровне, как виски сдавливают электроды, а он снова и снова жмет на кнопку – до тех пор, пока он сам не становится всего лишь голосом в своей собственной голове. Но голосом таким далеким и неявным, что его совершенно не слышно за этим непрекращающимся стрекотом и перешептыванием сотен тысяч не-человеческих голосов.
Элис как олицетворение всего этого. Ньютон не помнит, откуда взялось это имя – пришло ли оно ему в голову или же это нашептали Предвестники. Но там, в кривом зеркальном отражении Элис всегда неизменна и всегда присутствует – за толстым стеклом, разрисованным нелепыми сердечками.

Но здесь и сейчас Элис – это всего лишь имя. Всего лишь дурацкое совпадение, которое на самом деле совершенно ничего не значит (?).
Однако сейчас Ньютон не может вот так просто отделаться от этого ощущения ледяного холода, бегущего по спине. Он что есть силы стискивает ладонь Германна в своей и делает несколько глотков вина из своего бокала – пусть и сейчас ему бы хотелось что-нибудь гораздо более крепкое.
Это все похоже на какой-то гребаный театр абсурда. Или он просто излишне драматизирует?

История храбрости… – одними губами повторяет за девочкой Ньютон, а после хмыкает себе под нос, на пару мгновений отводя взгляд куда-то в сторону.

Да, Фортуна улыбается смелым.
Только вот Ньютон Гайзлер никогда таковым не был. Он был трусом, старательно делающим вид, что на самом деле он совершенно ничего не боится – и окружающие верили этому. Ньютон и сам в какой-то момент начал в это верить. Fake it till you make it.
Он смелый, смелый трус. И Гайзлер никогда не боялся в буквальном смысле резать себя наживую – окружающие, глядя на его татуировки с изображениями кайдзю, могли сколько угодно называть его бесчувственным, но они никогда не понимали самого главного, каково это – вместе с красками вбивать под кожу и собственные страхи.

И когда Ньютон все же решился на этот сумасшедший дрифт, он так и не перестал бояться. Но Германн прав – только так можно было заглушить перманентно зудящую в висках жажду познать неизведанное, ступить туда, где раньше обычный человек даже и не мечтал побывать.
И все эти годы его разум был неприкосновенным, практически всегда находящимся в относительной безопасности – ради которой Ньютон в не самые лучшие времена пренебрегал нейролептиками.
Но после дрифта с куском мозга Мутавора так уже не было.

Его разум стал распахнутым настежь окном – и даже несмотря на то, насколько сильно Ньютон любил кайдзю, он никогда, ни на секунду не желал, чтобы те поселились у него в голове. Чтобы Предвестники поселились у него в голове – потому что в конечном итоге все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось изначально.
(Они увидели его насквозь, прочли его разум как раскрытую книгу, они узнали о плане – и это все ошибка Гайзлера, ужасная, ужасная ошибка… Но это ведь работает в обе стороны, и в итоге им удалось спасти этот гребаный мир – так какого черта?!)
А после он подписал на это и Германна – или же тот подписался собственноручно? Порой Ньютону кажется, что он просто не оставил ему выбора – но снова и снова он находит в их неутихающем дрифте совершенно обратное утверждение.
Германн выбрал бы его в любом случае.

Они больше не люди – и все сны окрашены в цвета кайдзю блю.
И в моменты, когда все мысли и чувства закручиваются в спираль, они словно видят над своими головами жерло Разлома; чувствуют, что не могут никак вздохнуть, потому что вокруг горло туго запуталась пуповина; умирают и рождаются сотни и тысячи раз.
И только рядом с Германном Ньютон понял, что значит по-настоящему быть смелым – взаправду, не притворяясь и не строя из себя не пойми что. Рядом с Германном ему совершенно нечего бояться – потому что их целых двое.

А в этих снах, где правит балом Элис, заточенная в огромную колбу, он боится постоянно – но не осознает этого страха, потому что не чувствует сам себя.

Доктор Ньют.
И Гайзлер на самом деле не может сдержать улыбки – настоящей и искренней. Доктор Германн и доктор Ньют.
Это настолько мило, что Гайзлер даже теряет дар речи – дикость какая, вы только подумайте! Оно отдает оттенками чуть горьковатой, но светлой ностальгии – ностальгии по тому, что могло бы быть, что, наверняка, было, но только не в этой реальности. И Ньютону почти жаль, что в их нынешней реальности ничего такого не случилось.

Гайзлер молча наблюдает за интеракцией Германна и Элис – то, как Готтлиб разговаривает с девчушкой, очаровательно до невозможности. Он не вмешивается, лишь внимательно наблюдая за тем, Германн одну за другой вручает девочке вещицы – та еще не представляет, насколько те важные и сакральные даже в какой-то степени. Часть его хочет взбунтоваться, но другая отчетливо знает – Готтлиб знает, что он делает. И потому Ньютон не вмешивается.
И с несколько секунд девочка задумчиво и чрезвычайно серьезно смотрит на свою ладонь с зажатыми в ней маячком и флешкой, а затем уже собирается что-то сказать, как вдруг откуда-то издалека доносится женский голос:
Элис! Вот ты где, мы все тебя обыскались – поехали, мы уже опаздываем!

Девчушка едва ли не подскакивает, спешно пряча все в карман своего платья, и уже было срывается с места, но все же притормаживает на секунду, глядя сначала на Германна, а затем на Ньютона.
– Я не буду подглядывать. Честно-честно. До свидания!

А после от нее остается только всплеск рыжеватых волос и приглушенный звук стремительно удаляющихся шагов по шуршащему ковролину.
С несколько долгих секунд они с Германом просто молчат, словно переваривая в своей голове эту внезапную встречу, которая может неизвестно чем обернуться не только для маленькой Элис, но и для них самих.
– Я уж было надеялся, что хотя бы здесь не будет никакой Элис, – все же решившись подать голос, тихо фыркает себе под нос Ньютон, глядя вслед убегающей девочке. – Но, с другой стороны, лучше уж так, правда?

Он спрашивает это, уже глядя на Германна – а в голове уже роятся вопросы.
Зачем, чувак? Ты уверен, что она не полезет смотреть все прямо сейчас? А что, если она кому-нибудь разболтает? И кому еще ты успел надарить эти маячки?..

Но следом Ньютон тут же думает – ну и что? даже если узнает, даже если кому-то расскажет. Ей все равно никто не поверит. Уж Ньютон не понаслышке знает, каково это быть десятилеткой, чьи слова глупые взрослые не воспринимают всерьез. Однако какая-то толика веры в эту девчушку по имени Элис все-таки есть. 
– Как ты думаешь, – медленно начинает Ньютон, допив залпом остатки вина и практически не ощутив вкуса, – это был знак?
А затем он хмыкает себе под нос, потому что, черт возьми, ну какие знаки? Ты же ученый, Гайзлер. Но все это кажется чем-то донельзя символичным.

– О чем я говорю, действительно… – поерзав на стуле, бормочет Ньютон, задумчиво глядя на свой пустой бокал, а затем, встрепенувшись, успевает выцепить пробегающую рядом официантку: – Скажите, пожалуйста, я у вас там в баре заприметил одну симпатичную бутылочку Егермайстера… Можно нам ее и две стопки, окей?

Действительно, Herms, давай еще больше этого гребаного символизма. А то, что не допьем, унесем с собой в номер…
– …И продолжим «праздновать», – вздернув брови и изобразив пальцами кавычки, продолжает Ньютон уже вслух, вздыхая и обращая взгляд на Германна, добавляя затем чуть тише и серьезнее: – Теперь этой Алисе гарантирована самая настоящая кроличья нора.

+1

32

Blue Stahli //Kill Me Every Time


Bu7 i7 w4s h3ll 0f 4 ru8h, wa8n'7 i7, сказал он ему тогда - там - а здесь Германн чувствует, как сейчас этот самый ru8h бежит у него самого по венам жидкостью цвета электрик блю. Чувствует, как зрачки расширяются, насколько глубже становится дыхание, как волосы на всём теле встают дыбом и между ними разве что не проскакивают искры. Пульс учащается тоже, чтобы гнать люминисцентную кровь инопланетных тварей по организму быстрей. Он снова смотрит на биолога и фактически ждёт, что вот-вот, в любую секунду у него из носа потечёт жидкость и цвета она тоже будет кайдзю блю.

Вес понов на голове практически ощутим, но он не давящий, как тот, первый, он охватывает его виски тонким обручем, потому что Ньютон, разумеется, модернизировал, усовершенствовал и облегчил конструкцию для столь частого - почти ежедневного - использования. А потом кнопка, кнопка в руках ощущается так ярко, будто он сам на неё всё это время нажимал, и Германна трясёт, потому что он понимает - его утягивает, глубоко и безжалостно, но Ньютон невероятно вовремя стискивает его ладонь едва ли не до хруста суставов, и это помогает. Помогает ему остаться здесь и сейчас, отделавшись только лёгким головокружением от гипервентиляции и всё ещё расширенными зрачками.

Гайзлер опрокидывает в себя вино слишком резко, он не смотрит на Германна и не видит его хмурое неодобрение и беспокойство, но, слава Юпитеру, им ..Ньютон, прекрати одёргивает его математик и ментально и физически, дёрнув за руку. Он знает весь этот полёт по спирали вниз почти как свои пять пальцев, он летал этими авиалиниями и вслух, и мысленно, и живыми ощущениями кошмаров, лично и через призму восприятия своего партнёра. Чувство вины. Осознание. Чувство вины. Принятие. Чувство вины чувство вины чувство вины. Нездоровое, грызущее изнутри и подрывающее веру в себя и все свои основные принципы, всю мотивацию и способ держать себя. Ньютон...

- Ньютон!

"И помни - н4ука пр3выш3 8с3г0". Именно так ему хочется закончить разговор с маленькой девочкой, по какой-то совершенно невыносимой иронии носящей имя ...имя существа ? предмета.. органа ,,, символа ньютонового порабощения, его падения в бездну, того, что отобрало его у Германна когда-то. Нет - где-то. Где-то, и это, наверное, самое ужасное. Готтлиб морщится от резкой головной боли и выпускает руку биолога, чтобы выпрямиться и потереть виски. Мысль разваливается на составляющие и осыпается цифрами, словно испорченные строчки кода. Где-то, когда-то, кто-то был прав, он действительно временами видит - или лучше сказать воспринимает мир так, как какой-то там давно всеми позабытый герой "Матрицы". Настолько давно, что он уже сам не очень понимает, что эта "Матрица" такое.

Нет, конечно, он не произносит этой фразы вместо прощания - он ведь прощается с Элис, когда ту уводят наконец объявившиеся откуда ни возьмись родители? Эта часть слишком пока сложна для ребёнка, слишком глубокая и реакция на неё может быть совершенно непредсказуемой. Неприемлемый им сейчас вариант. Вот доверенные полушёпотом секреты и тринкеты в данном случае самое то.

- Если я скажу тебе, что не знаю, ты успокоишься? - медленно-медленно отзывается Германн, всё ещё не открывая глаза и продолжая массировать виски против часовой стрелки. - Я давно ношу с собой эту флешку, не зная толком, ни зачем я всё это написал, ни что с ней делать.  В этот момент оно неожиданно сошлось и показалось удачной идеей. Твои импульсы, не иначе, - замолкнув, математик опускает руки на стол и качает головой. Открывает глаза, и зрачки уже не кажутся настолько расширенными, что перекрывают собой радужку, но красное кровяное кольцо в левом глазу становится ярче, заметнее. - Наши импульсы.

Пять лет они живут так. Пять лет становятся ближе, сплетаются теснее. Когда-то, может, и можно было ещё отмечать каждый момент "протекания" одного через дрифт в другого, но со временем оно окончательно потеряло смысл. Как любая система, как послушные привычным физическим законам сообщающиеся сосуды, они уравновесились, устаканились и стали друг другом в той же степени, что и собой. Равномерно. Одинаково. Синхронизированно. Едино, но не идентично до состояния потери полной индивидуальности. Противоречие? Да. Естественное положение вещей? Разумеется. Германну кажется порой, что они - хотят того или нет, пафосно ли звучит или слишком самодовольно - но всё же новый виток развития, своеобразный гибрид двух рас, следующий этап и для людей, и для Предвестников. Он просто не верит в успешное развитие и прогресс разумной расы, если та окончательно теряет способность к идентичности и ударяется в массовый планетарный квест. В чём глобальный, отличный от чисто биологического смысл существования роя? До какого предела группа существ может считаться разумной, если у них нет как таковой иной цели, кроме как скакать с мира к миру, словно саранча?

- Действительно, какие ещё знаки, доктор Г.. Ньют, - фыркнув, Готтлиб улыбается. - Кто-то, возможно, сказал бы, что всё это давно стало напоминать какую-то метафизику. Сны, дрифт, образы, воспоминания, которые не принадлежат ни мне, ни тебе, полноценные ощущения. Но мы знаем, что это всего лишь размывшиеся границы восприятия. Разлом это не какая-нибудь форточка, которую можно просто открывать и закрывать по собственному желанию, это разрыв в ткани пространства-времени, в ткани измерений. То, что мы испытываем на себе - последствия. Его существования и изменений в нас.

Он допивает своё вино, с несколько минут молчит в попытке понять, как он себя чувствует, потому что Ньютон просит принести им Егермайстер, а Германн не хочет закончить вечер бесформенной невменяемой кучей на полу. Удовлетворившись своим текущим состоянием, он всё же встаёт - не без усилий, сопровождающихся не самыми приятными ощущениями в жизни - и двигает свой стул ближе к Ньютону, всё же садясь с ним рядом.

- Я думаю, - заговаривает он всё тем же чуть замедленным, отстранённым, словно глубоко задумчивым тоном, - что всё это - естественное положение вещей. Каждые наши версии взаимодействуют друг с другом и окружающим их миром определённым образом. Мы встречаем примерно одних и тех же людей.. Одни и те же сущности, они как ..мильные столбы на нашем пути, одинаковые, но изменчивые, в зависимости от, - обернувшись, математик смотрит вслед давно убежавшей за родителями Элис, бездумно приобнимая Ньютона за плечи. - Это - наш вариант. Потому что, совершенно очевидно, нет никакого мозга в банке... - он замолкает на время, пока перед ним опускается маленькая стопка и в неё наливают тёмную жидкость с характерным пряным ароматом. Пузатую бутылку тёмно-зелёного стекла - поразительно, но что-то действительно никогда не меняется - ставят тут же рядом. - Ну, кроме того в твоей подпольной лаборатории, на котором прилеплено фото Ларса.

Неожиданно для себя он снова фыркает, замирает, глядя на стопку, а потом начинает смеяться. По-настоящему, долго и почти в полный голос, пока в углах глаз не выступают слёзы.

- Боже, я надеюсь, у тебя есть фото, - Германн сжимает одно его плечо и утыкается лбом в другое, не переставая улыбаться. Слишком хорошо. - Что до твоей смелости, Ньютон Гайзлер, мы говорили с тобой об этом и не раз. - И повторяли ещё десятки раз там, в других вариациях, когда запоздавший Германн, живой Германн, боролся с последствиями, вытягивая остатки своего коллеги, друга, партнёра и возлюбленного на поверхность. - Ты - самый смелый человек из всех, кого я знаю. Смелость, храбрость, отвага, мужество - любой синоним - это не отсутствие страха. Это способность действовать вопреки ему. Не чувствовать страх биологически некорректно, невозможно даже, это нарушение функций мозга. Вопрос в том, как ты действуешь, чувствуя его. Ты прекрасно знал, даже если вдруг неожиданно допустил эту возможность в самый последний момент, чем это тебе может грозить, но ты всё равно всё сделал, - математик вздыхает и одним движением опрокидывает в себя весь налитый ему Егерь. Действительно. Символично и почти смешно. - И, может, ты и сжёг свои крылья, мой дорогой Икар, но я хочу думать, что поймал тебя. Не дал разбиться или утонуть.

Поставив рюмку.. стопку.. стакан? обратно на стол, он облизывает губы, но всё ещё смотрит на опустевшую посуду. Забудь о них. Выбрось из головы. Я слышу "хотя бы здесь", чувствую у тебя на языке, поэтому, пожалуйста. Нет никаких здесь, там или ещё чего-то. Есть только мы. Его голос даже в голове начинает звучать иначе, а глаза начинают гореть, и выражение в них появляется очень нехорошее. И с сегодня, с сейчас больше никаких параллельных вселенных.

Отредактировано Hermann Gottlieb (28-09-2018 01:47:47)

+1

33

На секунду и самому Ньютону кажется, что из носа вот-вот пойдет кровь – фантомное щекочущее ощущение не отпускает – и эта кровь обязательно будет с ядовитым оттенком кайдзю блю, в который, кажется, уже давно окрасилась вся их с Германном жизнь. Эти воспоминания из какой-то совершенно другой жизни имеют свойство липнуть к коже, отпечатываться в подкорке – да так, что от них совершенно невозможно избавиться при всем желании. А еще если учитывать привычку Гайзлера по уши застревать в саморефлексии, отделаться от подобного становится едва ли не в два раза труднее.
Он слишком легко увязает в этом, но Германну вовремя удается одернуть его, привести в чувства. Гайзлеру даже удается сделать глубокий вдох – а следом он чувствует, как в виски будто бы ввинчивается раскаленное сверло. Это его головная боль или Германна? А если Германна, то значит ли это, что ее причиной стал Ньютон?

Но тут Готтлиб начинает говорить – и сразу же становится как-то легче. Конечно, давай валить все на меня. Ньютон фыркает, глядя на Германна с улыбкой, и чувствует как от этого Наши импульсы все внутри практически взрывается фейерверками.
За что Гайзлер действительно благодарен Предвестникам, так это за то, что этот второй дрифт с детенышем Отачи сплел их воедино – практически в прямом смысле. Сплел так плотно и неразрывно, что в какой-то момент стало проблематично разделять свои и не-свои мысли. Но, на самом деле, в этом уже и нет никакой нужды. И от осознания того, что их с Германном связь в сотню раз крепче, чем у какой-нибудь самой прошаренной и опытной пары пилотов егеря, Ньютон чувствует какое-то особо удовлетворение. Да и едва ли хоть кто-нибудь когда-нибудь имел опыт перманентного нахождения в чужой голове – как и не открывал настолько нараспашку свое собственное сознание, позволяя читать то, как раскрытую книгу с красочными картинками. У Ньютона эти картинки всегда отличались особенной хаотичностью – те порой путались, рассыпались на части, как кусочки паззла – и приходилось тратить немало времени для того, чтобы собрать все воедино. Чтобы собрать себя воедино.
Однако с Германном Ньютон как никогда чувствует себя собранным и целостным.

Готтлиб садится рядом, и Гайзлер невольно придвигается ближе, чувствуя его тепло даже через несколько слоев одежды. Так голос Германна звучит как будто бы иначе – тише, а оттого намного более интимно, проникая сразу в подкорку, минуя органы слуха. Ньютон как будто бы фиксирует его слова на каком-то совершенно ином уровне, регистрируя их сначала на уровне каких-то глубинных ощущений и уже потом воспринимая их смысл. Германн совершенно прав – как и всегда, пусть порой вербально это бывает тяжело признавать – их нынешняя реальность является первостепенной и основной. Этих вариаций может быть огромное и бесчисленное количество, и если отчаянно цепляться за каждый из них, пропуская через себя, то никаких внутренних ресурсов попросту не хватит…
И когда Германн приобнимает его за плечи, придвигаясь еще ближе, ладонь Ньютона автоматически опускается на его бедро, слегка сжимая и поглаживая. Потому что находиться настолько близко к Готтлибу и не касаться его сродни самому настоящему кощунству. И плевать, что они не одни – в конце концов, они не делают чего-то до ужаса непристойного. Возможно, отчасти дело в алкоголе, который уже наверняка начал бурлить в крови, разжигая и разгоняя ее быстрее по венам, но Ньютону кажется, что бОльшую роль тут играет близкое присутствие Германна…

А потом он и сам взрывается смехом вслед за Готтлибом – и слышать, как смеется он, это просто что-то невероятное.
– Чувак, ну ты нашел, что вспомнить, конечно, – выдавливает сквозь смех Гайзлер, чуть поворачивая голову, чтобы коснуться губами макушки Германна. Тот смеется, уткнувшись лбом в его плечо, и этот смех словно прошивает насквозь и самого Ньютона, заставляя невозможно приятное тепло разливаться внутри.

Да, тому мозгу в банке скоро исполнится пять лет – то был один из первых экспериментов Ньютона по выращиванию внутренних органов кайдзю. На тот момент он использовал сохранившиеся биоматериалы Мутавора – кем бы он был, если бы не сохранил хотя бы часть их до лучших времен, чтобы потом воспользоваться ими во благо науки? Эта колба с мозгом хранится в той лаборатории, доступ к которой есть только и исключительно у доктора Гайзлера – он изначально настоял на том, что ему будет выделено подобное помещение. Ларс Готтлиб, конечно, проходил полдня с поджатыми губами, но в итоге все же дал на это добро. А разве могло быть иначе?
Разница только в том, что с этим мозгом Ньютон не дрифтовал – хоть и на самой периферии сознания такое желание на мгновение промелькнуло. Но он готов поклясться, что то был лишь стрекочущий шепот Предвестников, который Гайзлер к тому моменту научился практически полностью игнорировать.

А как там оказалась фотография Готтлиба-старшего, Ньютон даже уже не помнит – но совершенно точно, что старик выбесил его в тот момент настолько сильно, что ничего более умного и изощренного в голову не пришло. И пускай об этой выходке известно лишь ему с Германном – наличие подобного в закромах его лаборатории невыносимо греет душу всякий раз.
Это – абсолютная противоположность Элис, чья колба разрисована дурацкими сердечками. Максимум, что делает Ньютон – расписывает фотографию Ларса различными немецкими ругательствами разной степени изощренности.

– Знаешь, я думаю, однажды я сделаю так, чтобы твой старик непременно заметил все это непотребство, – все еще смеясь, произносит Гайзлер. – Мне просто до жути хочется посмотреть на его реакцию…

Германн вдруг снова заговаривает про смелость, и Ньютон на это улыбается уголком губ, одновременно не зная, куда ему деваться. Кажется, что он давно научился отбрасывать в сторону все эти навязчивые и липкие мысли о том, что на самом деле он всего этого не заслужил – не заслужил этих слов, не заслужил этой безграничной любви Германна, которая простирается на обе вселенных и далеко за их пределами. Но все равно каждый раз что-то такое проскакивает, как отголосок прошлых душевных метаний.
Икар облажался только потому, что у него не было рядом такого, как ты, geliebt, проносится в голове Ньютона, пока он неотрывно смотрит на Германна, пока тот облизывает губы – кажется, Гайзлер и сам чувствует привкус Егеря на языке и как тот проносится теплой волной по пищеводу и ниже, взрываясь тысячами фейерверков где-то в солнечном сплетении. Вместе у нас получатся крылья куда лучше. И с тобой я никогда не упаду.

И Ньютон не может сдержаться, не хочет сдерживаться. Он делает вдох, а после тянется рукой к лацкану германнова пиджака, притягивая того ближе, чтобы поцеловать в губы – чтобы самому ощутить пряный вкус Егермайстера на языке. Кажется, это пьянит и кружит голову намного сильнее, чем любой самый крепкий алкоголь.
Больше никаких, – вслух повторяет Ньютон, выдыхая в губы Готтлибу и все так же не давая тому отстраниться, сильнее сжимая лацкан пиджака и продолжая чуть торопливо, почти шепча, словно произнося мантру: – Есть только мы, только в этой вселенной – а все остальное это просто побочные версии, и эти стрекочущие твари могут плодить их бесчисленное, развлекаться до потери сознания и вливать это все нам в голову… Черта с два у них что-нибудь выйдет. Они уже давно проиграли, только никак не хотят это признавать. У них ничего нет против нас. Ни у кого нет.

Гайзлер облизывает губы, чуть отстраняясь, а затем берет свою стопку, опрокидывая в себя егерь и чувствуя, как тот едва ли не прожигает горло насквозь. Но длится это всего лишь долю секунды.

+1

34

- Это твоё однажды возможно только под самый конец, - тихонько замечает Германн. Конец для одного и он же начало для чего-то другого. Всё прям как в книгах, как у Сапковского. Они даже делают примерно то же самое, что случилось с главными героями в финале - меняют одну, окончательно сошедшую с ума и переставшую принимать их реальность на другую, в которой они смогут жить. - И потому что это будет тяжело объяснить, и потому что Ларса определённо хватит удар от такого зрелища.

Эта фраза сама по себе достаточно стандартна. В ней нет ничего особенного и удивительного, пожалуй, он даже произносит её не первый десяток раз в своей жизни, особенно, когда обсуждает что-то с Ньютоном Гайзлером. Но сейчас... сейчас Германн как никогда уверен в том, что это правда. Отца с вероятностью в 99.8% эта картина, ещё и приправленная собственной фотографией с витиеватыми ругательствами на их родном языке, напрочь выведет из строя. При этом он не уверен, что хочет, чтобы это произошло именно так. На самом деле никогда за прошедшие пять лет он не задумывался, а как именно? Но обычный сердечный приступ кажется ему слишком лёгким для Готтлиба-старшего вариантом.

- Ни у кого нет... - едва ли не одними губами повторяет Германн, жадно наблюдая за тем, как Ньютон опрокидывает в себя первую стопку Егермайстера за вечер. Дыхание после поцелуя чуть сбито, сердце гулко стучит в ушах, слегка искажая восприятие реальности. - Мне нравится, когда ты так звучишь. Одержимо и жутко, увлечённо, маниакально, - он говорит тихо и куда медленнее, примерно в том же неторопливом темпе водя кончиком носа по щеке Ньютона и спускаясь к его челюсти. Его близость, его запах, невероятный жар тела, его голос, беспрестанно циркулирующая между ними неотрицаемая химия и, конечно же, алкоголь туманят рассудок, заволакивают рациональность густым дымом влечения, увлечения, влюблённости, такой глубокой и бесконечной, что, кажется, ей можно было бы затопить целый мир, а потом и ещё несколько. - Знаешь, я собирался сказать, что наша Страна чудес больше напоминает версию Американ Макги, но...

Он замолкает, не договаривая, однако в их случае это не значит, что мысль оборвалась и окончилась.
Да, в их версии абсолютно все безумны, в их версии они и есть Шляпник и Чеширский кот, и именно они в ней правят балом, искажённым, странным, нечеловеческим, жестоким и большим. Слишком большим для одного человеческого сознания, недостаточным для двух, но идеальным для новорожденного коллективного разума. Да, им пять лет, но это не значит, что они не всё ещё учатся, не значит, что они достигли своего потолка, своего идеального состояния, после которого развиваться уже некуда. На сколько им известно, впереди может быть какая угодно пустота.

Но да, в их Стране чудес не сияет солнце над устланными изумрудной травой и полевыми цветами просторами, в ней нет проблесков голубого неба среди белых барашков облаков. В ней есть Предвестники и оглушающий треск лопающихся мышц, крошащихся костей и воющей на невозможной частоте ткани реальности, которую с трудом обузданные квантовые силы рвут на куски, создавая Разлом. В ней есть гигантские монстры и разрушаемые ими города, есть умирающая звезда, чей свет уже не греет и не освещает свою планету так, как положено, есть гибнущая Антивселенная, их маленький перевалочный пункт на огромном пути. Их нора не кроличья. Она кротовая и, в отличии от той, в которую упала кэрроловская Алиса, у этой нет и не может быть дна.

И всё же их страна не кошмарная. Не искривлённая окончательно - во всяком случае, совершенно не в том смысле - их не преследуют выдуманные кошмары, они не сходят по-настоящему с ума. Все эти люди, все эти звуки, все эти образы - это лишь продукт их разума, их воображения, это всего лишь другая раса, может, чуть более развитая научно, но совершенно примитивная внутренне, пытается напугать их, строго говоря, неизвестно, чем, используя для этого весь свой не слишком-то разнообразный набор пугалок и жутиков. Что на самом деле они могут им сделать? Отобрать жизнь это их максимум, потому что вечной болью не запугать ни одного из них.

Предвестники могут отправляться к чёрту, как и все эти остальные реальности.

Есть только мы, только в этой вселенной.
Ни у к0г0 нич3г0 про7ив н4с н3т.

Только когда Ньютон произносит это, на удивление быстро и совершенно без сопротивления, соглашаясь с ним и его практически требованием, условием, Германн наконец чувствует, что по-настоящему с ним один. Будто всё это время у них были гости, непрошеные визитёры, вечно подглядывающие, следящие, отбирающие себе куски всего того, что между ними есть, было и будет. А вот теперь, произнеся вдвоём эту мантру, словно какое-нибудь заклинание, они остались одни. Единственные. Главные. Ведущие.

Математик моргает несколько раз, приходя в себя. Им приносят следующее блюдо, и это неожиданно утиный рулет с красной смородиной вместо кураги. Как странно, что вторым блюдом сразу прыгнули к ним, минуя хотя бы Мако и Райли, если уж не говорить про Чарльза Хансена и Стакера Пентекоста. Германн смотрит на еду с пару секунд: баклажанов ему было всё же мало, он мужчина и его организм постоянно находится в состоянии стресса. Ему нужно мясо прежде всего, а не какая-либо другая еда, и поэтому он разливает Егерь снова - подняться в номер и отпраздновать своё уединение они ещё смогут. Ему очень давно не попадалась немецкая еда.

Отредактировано Hermann Gottlieb (06-10-2018 19:01:01)

+1

35

Слишком легко для Ларса – кажется, они с Германном одновременно задумываются над этим. Хотя, Ньютон не вполне уверен в том, что для Готтлиба-старшего будет достаточной какая-нибудь другая, более изощренная и изобретательная смерть. Раньше подобные мысли пугали – сейчас же те стали чем-то обыденным, уже не вызывающим ужас и суеверный страх. В конце концов, старик это заслужил.
Однако Гайзлер думает о том, что в случае с Ларсом никакой способ никогда не будет достаточно изощрен и изобретателен, чтобы таким образом старик мог искупить все то, что Ньютону самому довелось увидеть в дрифте. Кажется, он смог почувствовать весь спектр этой своеобразной отцовской любви – но видеть в дрифте это не то же самое, что испытывать непосредственно на себе. И потому желание Ньютона размазать по стенке и Готтлиба-старшего день ото дня лишь крепло, расцветало яркими красками молчаливой ненависти, которую он то и дело несдержанно выплескивал ехидными колкими фразами.

Мозг в банке с прилепленной на ней фотографией – просто ребячество, Ньютон и сам это прекрасно понимает. Ребячество, которое доставит Готтлибу-старшему максимум несколько часов криков – едва ли даже дойдет дело до сердечного приступа; может только, разве что, давление слегка поднимется.
Гайзлеру хочется заставить его страдать по-настоящему. Примерно так же, как страдали сотни людей, когда Мутавор с легкостью пробил расчудесную оборонительную стену и направился громить Сидней.
Но ему иногда кажется, что даже и этого будет мало.

Мысли едва ли не застилает туманом этой практически неподконтрольной ненависти, которая противно ворочается где-то в районе солнечного сплетения, подкатывая к горлу, как тошнота, но Германн близко, так близко – почти шепчет на ухо, касаясь кончиком носа его щеки, дышит так жарко – что думать ни о чем не хочется. Все отступает куда-то на задний план – все эти Ларсы и Алисы, сотни и сотни вариаций событий, протекающих параллельно и не очень.

Предвестники могут отправляться к черту, – тихо повторяет Ньютон следом, прикрывая глаза и на несколько мгновений просто растворяясь в ощущении Германна в такой невероятной близости от него. Через несколько дней подобной роскоши у него уже не будет – однако запастись впрок присутствием Готтлиба хотя бы на несколько недель вперед, к сожалению, невозможно. Хорошо, что у них на двоих есть пространство дрифта, в котором они всегда вместе.
И пока они вместе, они в состоянии перекроить не только их родную вселенную – Ньютон уже почти может ощутить, как раскладывает на составляющие и Антивселенную тоже, обращается с ней так же легко и играючи – как будто собирает и разбирает кубик Рубика, переставляя грани и стороны и меняя цвета. Их Страна чудес может быть совершенно любой – при желании они могут менять ее хоть каждый день, каждую секунду вносить какие-то коррективы – или же все сломать и начать собирать заново. Им предоставлено бесчисленное количество попыток, мириады альтернатив и вариантов. Страна чудес может быть жуткой – ровно до тех пор, пока они хотят этого самого. Но стоит только щелкнуть пальцами – и весь антураж сменится на диаметрально противоположный. В этом и прелесть.

И, глядя Германну в глаза, Гайзлер видит то же самое, читает то же – только сконвертированное в строчки двоичного кода. Ряды цифр, отливающие наэлектризованным кайдзю блю, которые мелькают со всех сторон, мигая отсветами на коже Германна…

Сбросить это оцепенение получается не сразу – реальность прорисовывается вокруг сначала отдельными фрагментами. Но первым ударяет в нос запахом еды – и пусть Ньютон и смотрит на поданные блюда с некоторым сомнением, но все же соглашается с тем, что поесть все-таки, наверное, нужно. Количество выпитого алкоголя постепенно увеличивается, и как-то не очень хочется под конец ужина сползти под стол.
– На самом деле… Даже не могу вспомнить, когда я в последний раз ел что-то вот прям немецкое, – задумчиво произносит Ньютон, покручивая между пальцами столовый нож. – Не удивлюсь, если это было еще в детстве. Просто жесть как давно… Не то, чтобы я прям уж скучал, – пожимает Гайзлер плечами, начиная ковыряться со своим рулетом. – Или я просто привык ко всякой дряни вместо настоящей еды – сначала сомнительные полуфабрикаты в Шаттердоме, а теперь всякие странные японские снэки – это просто безумие какое-то!..



К тому моменту, когда они, наконец, добираются до своего номера, бутылка Егермайстера опустошена примерно на треть. Ньютон чувствует, как в голове слегка шумит от выпитого – благо, что больше ни на что алкоголь особо не повлиял.
Когда они уже оказываются в номере, Гайзлер не спешит включать свет – коротко взглянув на Германна, силуэт которого едва различим в полумраке, Ньютон слегка сжимает его ладонь в своей, прежде чем отпустить, а после выпутывается из своего пиджака, кидая тот куда-то на кровать.

– Слишком душно… Не хочешь проветриться? – спрашивает Гайзлер, уже привычным движением закатывая рукава рубашки, а затем, не дожидаясь ответа Германна, шагает на противоположную сторону номера, где большое окно практически во всю стену и там же выход на террасу.
Когда Ньютона распахивает настежь дверь, он почти ожидает услышать привычный уличный шум, который практически всегда сопровождает жителя большого города. Но здесь, на краю мира, такого нет и в помине – Гайзлеру на мгновение кажется, что он оглох, настолько обволакивает со всех сторон непривычной тишиной. Ньютон выходит на небольшую террасу, глядя в даль на верхушки сосен – и почти слышит, как где-то там раскатисто шумит водопад.
Стоит Гайзлеру выдохнуть, как с губ срывается облачко пара – холодно так, что, кажется, он почти трезвеет. На кончике языка все еще отчетливо чувствуется привкус Егермайстера, и Ньютон по инерции облизывает губы, которые за этот день уже успели слегка обветриться на таком морозе.

– Жалко, что не получилось оказаться тут раньше… Хотя, конечно, не до этого было, – тихо произносит Гайзлера, зная, что Германн и так его услышит. Опершись локтями на перила, Ньютон понимает, что холод уже практически пробирает до костей, но как будто бы… не чувствует этого? – А без людей природа выглядит намного красивее… Тебе так не кажется?

Когда Гайзлер делает вдох, холодный воздух почти царапает легкие изнутри.

+1

36

Германн лишь молча улыбается, опуская глаза в свою тарелку, никак не комментируя замечание Ньютона о своих пищевых привычках. "Снэки", да. Это ещё не самое страшное и, возможно, что-то куда более близкое к еде, чем всё то, чем он предпочитал пичкать себя во время своей работы-учёбы в МТИ и потом в различных Шаттердомах. Под конец войны, когда весь их личный мир уменьшился до одного бетонного улья в Гонконге, уже нельзя было радовать себя той же цветастой разнообразностью, но периодически кто-то что-то доставал. Германн знает, что если бы Ньютон мог, он бы лучше существовал на всей этой пакетированной химической мелочи всех цветов радуги, чем на той серой, иногда абсолютно безвкусной бурде, что чаще всего раздавали в их столовой. Но сам Германн никогда не жаловался. Задачей пищеблока было их накормить, поддержать уровень энергии и сил, не дать им умереть с голода, с этим они справлялись, как только могли в созданных для них условиях. Падение бюджета и мрачные времена сказались по-своему на всех.

В номере хорошо, тепло и темно, но биолог, похоже, не собирается включать свет и - более того - не позволяет это сделать Германну, перехватив его руку и сжав пальцы. Сначала он ожидает, что тот просто отставит всё же прихваченную с собой бутылку в сторону и вновь потянет их обоих в спальню, но Ньютон умудряется его удивить - это при функционирующем-то дрифте! - и выбирает другое направление.

Готтлиб снова тихонько улыбается, медленно протягивая руку вслед за своим партнёром, а потом не торопясь выпуская его пальцы. Ему нужно ещё пару минут в номере, так он решил. Пока Ньютон открывает дверь на террасу, слегка поражается тишине, а потом наслаждается видом, математик извлекает из одной из своих сумок небольшой чёрный никак не маркированный футляр. Внутри - набор небольших шприцев, знающему человеку напомнивших бы инсулиновые, их пять штук, но только четыре из них наполнены и надёжно закрыты колпачками. Германн снимает пиджак и педантично вешает его на спинку стула, расправляя плечи, затем закатывает левый рукав своего свитера и извлекает второй номер из футляра.

Он не биолог и не медик, но всю жизнь имеет дело со всей этой медицинской дрянью, а потому чтобы попасть в вену ему уже давным давно не нужен ни жгут, ни длительные приготовления. Доза не слишком большая, но вводить её надо медленно, и ощущение это не из приятных. Оно настолько интенсивное, что Германн выпрямляется почти неестественно ровно, а его глаза закатываются и остаются такими секунд двадцать. Когда он наконец открывает их, они электрически голубые и заметно светятся в темноте подобно языку Отачи в жизни и на его руке. Доктор Готтлиб промаргивается и неуверенным движением слегка подрагивающей руки убирает шприц обратно в футляр. Примерно следующий час он будет смотреть на мир глазами цвета дрифта. Не самый плохой побочный эффект и при этом практически единственный.

Чуть рваный выдох. Ровный медленный вдох. И снова выдох.
Он практически приходит в себя, пока сыворотка кайдзю разгоняется по его венам и впитывается в ткани. Тряхнув головой, Германн откладывает в сторону теперь уже закрытый футляр, надевает пиджак обратно и снова тянется к сумке, на этот раз извлекая из неё какую-то вещь. Снаружи Ньютон замечает, что без людей природа куда красивее и спокойнее, и он слегка хмыкает в знак согласия, встряхивая в руках ткань и улыбаясь лёгкому, на этот раз совершенно не гнетущему чувству ностальгии. Он на себе чувствует, как холод скребётся в лёгких у Ньютона и на мгновение задумывается о причинах и природе этого саморазрушительного приступа. Что его вызывает? Почему Ньютон..? Не важно.

Спустя ещё минуту Германн наконец выходит на террасу тоже и, тихонько подойдя к биологу сзади, опускает ему на плечи тёмно-зелёную, повидавшую много всего и даже больше парку, натягивая ему на голову капюшон.

- Не кажется, - отзывается он наконец, целуя Ньютона в висок, а потом вставая рядом и точно так же опираясь на перила. - Так и есть. Наша проблема в том, что мы не можем долго наслаждаться даже этим, - Готтлиб вздыхает и смотрит куда-то вниз. - Очень скоро у тебя начнётся тик и жажда действия буквально будет зудеть у тебя в затылке, пульсировать во всём теле. Мы с тобой не из тех, кто может просто уйти в отставку или сбежать в глушь, чтобы до конца жизни лежать вверх ногами и потягивать коктейли с зонтиками. Так уж вышло.

Ему самому совершенно не холодно - действие сыворотки проявляется и в этом, повышая температуру его тела и уменьшая чувствительность к холоду. Единственное время, когда Германну не хочется глубоко кутаться в свою зимнюю куртку это эти короткие часы сразу после очередной дозы.

Отредактировано Hermann Gottlieb (07-10-2018 02:14:46)

+1

37

Ньютон знает это ощущение – когда вены щекочет изнутри, а по всему телу начинает распространяться наэлектризованное тепло. Он неосознанно тянется к сгибу локтя, чтобы почесать зудящее место не-его укола, и сам же вздрагивает едва ли не всем телом, когда вещество начинает разгоняться по венам. В своей голове Ньютон может в буквальном смысле представить, как именно оно начнет действовать, может проследить кончиками пальцев по коже Германна, как вещество будет распространяться по организму.

Гайзлер помнит, как много времени он потратил на то, чтобы синтезировать эту сыворотку из кайдзю блю – по максимуму устранить все побочные эффекты, снизить до минимума любую вероятность негативных последствий, чтобы для Германна не было совершенно никаких рисков. Но перед самым первым уколом мандраж все-таки был – как бы Ньютон ни храбрился, но страх облажаться и навредить Готтлибу скребся в солнечном сплетении и скручивал в узел все внутренности. Одно дело – проводить эксперименты на крысах, однако ты не можешь быть до конца уверенным в том, как именно поведет себя новоизобретенная сыворотка, введенная в человеческий организм. Тем более, если в ее составе кайдзю блю.
Будь воля Гайзлера, он бы проводил эксперименты на людях, но он и так рисковал тем, что тайно вел разработки сыворотки из кайдзю блю прямо под носом у Ларса. Черт бы побрал эти моральные соображения, о которых все равно никто не имеет никакого представления – а тем более в нынешнее время.

Но все эти сомнения и страхи уже в прошлом – сейчас Ньютон невероятно рад тому, что сыворотка на самом деле работает так, как и было задумано изначально, и в итоге не обнаружилось никаких побочных эффектов, которые могли бы вылезти лишь по прошествии некоторого количества времени.
Что до цвета глаз – ты бы знал, как я с этого тащусь. Просто охренеть как – хоть целую вечность готов смотреть, я серьезно.
Но Германн и так это знает.

И каким-то невероятным образом им действительно удается удивлять друг друга, даже несмотря на постоянно вибрирующий между ними дрифт. Капюшон парки сползает на лоб и почти закрывает обзор, заставляя чуть покачнуться – Ньютон уже в первые полторы секунды успевает понять, что именно опустилось на его плечи.
Парка едва ли не на сквозь пропитана Германном – в ней столько всего по-ностальгически знакомого, но уже почти забытого, что Гайзлера даже дезориентирует на какой-то момент. Тепло становится почти сразу – Ньютон сначала пытается закутаться в парку, а после продевает руки в рукава.

Чувак… – фыркает Гайзлер, поправляя капюшон, чтобы нормально взглянуть на Готтлиба – а после так и замирает, уставившись на Германна, прослеживая взглядом его профиль и раз за разом останавливаясь на этих глазах, сейчас отливающих голубоватыми искорками кайдзю блю.
На мгновение все это кажется настолько сюрреалистичным – холод Швейцарии, потрескивающий в воздухе; отзвуки водопада где-то в отдалении; Германн Г е р м а н н Гер-манн, стоящий сейчас рядом – что Ньютон даже боится сделать вдох или пошевелиться лишний раз. Как будто это все сейчас рассыплется, развеется по ветру, а сам он окажется в своей бессмысленно огромной квартире в центре Токио – один, во всех смыслах. Окруженный со всех сторон скрипучими голосами в голове и невозможностью вырваться из этого всего.

Ньютон все-таки делает вдох, вновь обжигая холодом легкие – и ничего не исчезает.
И потому следующий вздох – почти облегченный, как если бы он реально был уверен в том, что все это и правда может просто так исчезнуть, словно по щелчку пальцев.

– Знаешь, мне кажется, за столько лет мы в принципе разучились отдыхать как нормальные люди, а учитывая все обстоятельства… – Ньютон неопределенно ведет рукой, затем засовывая ладони в карманы парки. – Мы просто чокнутые, чувак. Конкретно так поехавшие – и были такими задолго до этого всего. Ну кто еще согласился бы работать в таких чудовищных условиях практически без зарплаты – лишь за идею и мифическое спасение мира?

Но в свое время именно благодаря таким чокнутым и бесконечно отчаянным им удалось отвоевать спасение мира и отменить этот пресловутый апокалипсис. Это уже потом оказалось, что это самое спасение самому миру как будто бы и не было нужно – потому что после стало только хуже. Пусть «хуже» и не в общечеловеческом масштабе, но миру уже точно не было суждено стать прежним. Что уж тут говорить – даже они с Германном уже не были на тот момент такими, как пять лет назад, а с наличием Предвестников в голове со временем все приобрело более внушительные масштабы.
Однако, так или иначе, но они совершенно ни о чем не жалеют.

И Ньютон вроде собирается сказать что-то еще, но вдруг нашаривает в кармане какую-то бумажку, которую тут же по инерции вытаскивает, чтобы рассмотреть.
На несколько мгновений он так и замирает со вздернутыми вверх бровями и чуть приоткрытым ртом, глядя на порядком истрепавшийся стикер розового цвета с нарисованным на нем Мутавором (кстати говоря, отлично нарисованным!) и надписью «Danke Hermann!».

– Черт, Германн, ты все-таки охренеть какой сентиментальный, – хмыкает Гайзлер, слегка пихая того локтем в плечо и протягивая бумажку.
Хотя, на самом деле, кто бы говорил – Ньютон и сам складировал все эти переписки на блокнотных листках и стикерах, которые в какой-то момент едва ли не стали аналогом той переписки, завязавшейся между ними много лет назад. Сам он не помнил уже, по какому поводу вдруг нарисовал именно Мутавора, приправив все это словами благодарности – да еще и на немецком языке… Гайзлер в принципе не скупился в таких посланиях на всякие смайлики и рисунки, будто таким образом пытаясь лишний раз выбесить Готтлиба – хоть и каждый раз его так и подмывало накорябать что-нибудь подобное на доске Германна, пока тот где-то ходил.

– Но я помню, что ты жуть как взбесился тогда. Поначалу, – заговорщически покосившись на Готтлиба, добавляет Ньютон, придвигаясь ближе, чтобы умостить голову на плече Германна. – «Кому еще могло прийти в голову нарисовать подобное, как не тебе, Ньютон.» Еще скажи спасибо, что я не оприходовал твою драгоценную и распрекрасную доску! А мог бы!

+1

38

Поначалу уколы не давались ему так легко.
Поначалу сыворотку вводил Ньютон с почти болезненной концентрацией и электролизующим всё помещение напряжением. Он хмурился, внутренне трясся и не выпускал Германна из-под своего ревностного контроля почти сутки. Электроды, анализы, сканы - Германну кажется, что никто и никогда в жизни не обследовал его так тщательно и скрупулёзно, как доктор Гайзлер в тот раз. Однако бессмысленно было спорить с тем, что все эти меры предосторожности были оправданы - они в который раз ступали на неизведанную территорию и совершали колоссальный прорыв в межвидовой биологии. Эта сыворотка могла совершить революцию в медицине, могла стать плацдармом для куда более серьёзных открытий и... Но каждый из них видел, к чему всё идёт - даже если бы Ньютон сделал это открытие публичным, рассказал о нём, оно всё равно не увидело бы массовый свет, став привилегией, слишком дорогой и недоступной для массового потребителя. Примерно как протезы авторства Германна на основе технологии нейронного рукопожатия, формула Ньютона скорее всего пылилась на полке в списке неактуальных, требующих доработки и переосмысления идей. Мир придержащих волновало другое. И поэтому они здесь.

Первый раз был самым болезненным.
Вены буквально жгло, словно по ним пустили не потенциальное лекарство, а раскалённый металл. Его лихорадило, а голубым светились не только его глаза, но и слёзы, остановить которые под воздействием сыворотки было не так легко. Теперь всё иначе и до завершения курса осталось совсем немного. Правда, никто из них не знает, сколько именно - да и откуда? Просто, скорее всего его придётся прекратить с их вынужденной передислокацией.

Тебе так не нравятся мои обычные глаза? Германн чуть вздёргивает уголок рта, и с его линией губ это похоже лишь на тень улыбки, едва уловимый её призрак. Он чувствует реакцию биолога на выбранный им предмет одежды за мгновение до того, как та проявляет себя одним коротким, но таким ёмким в случае с доктором Гайзлером словом. Ньютон замирает и смотрит на него невозможно внимательно, затаив дыхание и будто бы ожидая беды.

- Ты обещал, schatz, - с лёгким оттенком осуждения произносит он, глядя прямо в глаза напротив, сегодня те почти идеально малахитовые, ни единого признака предательской синевы. - И - да, возможно, ты прав. Скорее всего, ты прав, мы... чокнутые. Но именно это и требовалось от нас в тот момент. Будь каждый из нас хоть на йоту меньше, спокойнее и рациональнее, чем то, что мы есть, нас бы здесь не было, - повернувшись к биологу, Германн легонько, едва-едва касаясь кожи, проводит кончиками пальцев по его щеке. - И пусть спасённый мир сколько угодно не похож на то, за что мы боролись, твоей улыбки и твоего присутствия мне достаточно, чтобы оправдать все двенадцать лет, зажатых между кайдзю и вымиранием. Ты здесь, и я ни минуты не сожалел, что мы отменили апокалипсис.

И последующее событие это только подтверждает - Ньютон находит стикер с Мутавором, один из многих в его коллекции, не самый любимый и не слишком примечательный, но настолько ньютоновский, что ему временами совершенно невыносимо без ощущения знакомой бумаги под пальцами. Он чувствует ими рельеф, прослеживая завитки, даже не вытаскивая ту из кармана - доктор Гайзлер от души давил на ручку, когда рисовал, - и ему почти кажется, что он может почувствовать на ней тепло, оставленное Ньютоном много лет назад. Сентиментальный? Слишком. Наверное.

Германн отводит глаза, скрывая в окружающей их темноте неожиданно проступившие бледно-голубыми каплями слёзы. Да, это правильное слово - и стикеры, и записи, и фигурки кайдзю, нелепо расставленные по всей лаборатории, старые зарисовки авторства Ньютона, сама парка, и эта фотография в рамке на его столе. Раньше - до конца войны, до дрифта - он не позволял себе не только ПВЧ в виде каких-то действий, речь шла о любых физических носителях. Теперь же он едва ли не был вывернут наизнанку, буквально выставив своё сердце на всеобщее обозрение посреди лаборатории. Разумеется, это было частью образа, что он играл, точно так же как и полное отсутствие упоминания его в жизни Ньютона было частью его образа, но порой... порой тот прилипал к коже слишком сильно. Играемая им роль лишь отчасти была вымышленной: весь реквизит был настоящим.

- Ты ненавидел мои доски и считал их ископаемыми, - Ньютон укладывает ему голову на плечо, мех капюшона щекочет кожу и лезет в рот. - Неужели бы действительно стал на них рисовать, покрываясь мелом, как какой-нибудь реликт?

Подобная чувствительность и чрезвычайная острота реакции ему тоже не свойственны, видимо, сыворотка путает ему всю внутреннюю химию и расшатывает эмоциональный фон. Германн смахивает непрошенные слёзы одной рукой, второй приобнимая биолога за плечи и едва не стискивая мёртвой хваткой. Ему хочется быть с ним единым целым в этом спокойном уединённом мире, без чужого присутствия, без других людей.

Без людей...

Германн мысленно возвращается к их разговору за столом.
И кому еще ты успел надарить эти маячки?

Он улыбается. Вопрос означает неизвестность, он означает, что Ньютон не слушал, не был с ним там каждый раз и потому не знает, что в основном это не люди, а места. Старые, но функционирующие убежища, чудеса света, географические точки вроде этой - уничтожить Рейхенбах было бы кощунством - хранилище, в котором собраны все его-их знания, все их работы, вся наука человечества. Германн ценит их связь, но они порой отключаются друг от друга, от деталей и тонкостей каждого дня, и это он ценит не меньше. Способность удивлять, делать сюрпризы, способность доверять так глубоко и беспрекословно, когда не знаешь, о чём думает другой, но даже не допускаешь мысли, что он устал от тебя и уже планирует побег к кому-то другому, более интересному, здоровому и непохожему на тебя, не такому зажатому и застрявшему в цифрах на столько, что он видит через них мир.

Он думает о том, что оставил в Гонконге. О заметно отдалившемся Тендо, о теперь слишком занятой административными вопросами Мако, о потерянном, но так старающимся сделать всё от него зависящее Нэйтане. О только что прошедшем все тесты реактивном топливе, призванном освободить Егерей от вертолётной зависимости при транспортировке... Меньше всего ему нужно застрять где-то географически без возможности переместиться куда-либо быстро без чужой помощи. Он и его Егери могут и будут рассчитывать только на себя. Но топливо конечно и размер баков, что может нести конструкция, всё равно ограничен. Топливо - только для этапа Земли, и он ещё пока не знает, что делать дальше.

Но с ним рядом стоит Ньютон Гайзлер, лучший и единственный ксенобиолог двух миров, биоинженер, к текущему моменту способный составить конкуренцию самим Предвестникам. Германн знает, что тот действительно может собрать - но не в том же смысле - всё, что угодно. Его строительный материал не болты, код и железки, его строительный материал ДНК, РНК и ткань.

- Помнишь, ты говорил... Ты правда можешь их создать? - спрашивает он тихонько, почти виновато, глядя в неопределённую даль. - Кайдзю, производящих готовое топливо? Ну, или что-то максимально близкое.. Сколько времени им может понадобиться?

И тогда, если это действительно так, может, у них осталось не полгода. Может, тогда ещё год? Германн улыбается, совсем едва едва, самыми уголками губ, так неуверенно, что улыбка не достигает его глаз, и всё ещё виновато. Сколько ещё они могут оттягивать неизбежное? Сколько ещё могут тянуть? Сколько ещё времени им дадут Предвестники?

Сам же он никуда не торопится. Единственное, до чего ему не терпится добраться, это охота за бывшим рейнджером - порой ему кажется, что он едва не одержим жаждой мести за Пентекоста. Предвестники тоже, вне сомнения, дождутся своей очереди, но сначала Джейк и все его оскорбления, нанесённые программе, Академии, PPDC и джей-теху, имени Пентекоста и Нейту Ламберту. И может, может он действительно проецирует свою историю на них и гораздо больше, чем следовало бы - свою или историю того Германна, что не дожил до второй победы, и того, чьё горло украшает россыпь совпадающих с пальцами Ньютона Гайзлера синяков. Он обещал это тоже, он принял это решение, в конце концов - забыть, отказаться - и они действительно одни, но ощущение всё ещё здесь, всё ещё связано с двумя другими людьми, и жажда мести кипит в нём с каждым вдохом, подгоняемая и питаемая Предвестниками, впитывающаяся в его мышцы и кости вслед за звериной ДНК.

Когда придёт время, Джейк заплатит. И Ларс. И все окружающие их фашисты.
За них обоих. За каждого из них.

Отредактировано Hermann Gottlieb (09-10-2018 10:42:55)

+1

39

Herms… – и Ньютон сам вдруг чувствует, как глаза начинает щипать от не-его слез. Он поднимает взгляд на Германна, который сейчас смотрит куда-то в сторону, а после, стянув с головы капюшон парки, обнимает Готтлиба обеими руками за талию, прижимаясь едва ли не всем телом.

Что бы Германн ни говорил, но фантомное чувство вины это то, что Ньютон будет испытывать постоянно, сколько бы времени ни прошло и как бы ни обстояли у них дела на самом деле. Да, этот разрыв между ними – просто игра на публику, фикция, которую они успешно поддерживают вот уже пять лет. Но порой Гайзлеру кажется, что Германн на самом деле чувствует себя брошенным – совсем как в одной из параллельных вселенных, воспоминания о которой то и дело пробираются им в голову, дезориентируя и сбивая с толку.
И совершено неважно, что они практически постоянно находятся на связи, что дрифт-пространство между ними все время находится в движении и искрит наэлектризованным кайдзю блю. Все могло бы быть по-другому. Они могли бы быть вместе постоянно, а не в эти встречи, которые им удается урвать у случая.

Все могло бы быть по-другому – если бы и мир был другим. Он просто не оставил им никакого другого шанса, кроме как объединить свои усилия и провернуть подобную многоходовку. И их вины в том, что все обернулось именно так, нет совершенно.
Быть может, если повторить это достаточное количество раз, это скребущее ощущение в солнечном сплетении перестанет быть таким болезненным и навязчивым?

– Но ты даже представить не можешь, какой был соблазн что-нибудь начиркать на доске – прямо поверх уравнений, представляешь? – фыркает Ньютон, обнимая Германна крепче, а после все же не выдерживая и забираясь ладонями под свитер. – Но я же все-таки не совсем конченый козел, так что я с трудом, но сдерживал свои порывы.

На мысли про маячки Гайзлер тихонько хмыкает себе под нос – Германн в очередной раз решил позаботиться о таких деталях заранее, пока сам Ньютон был занят тем, что разбирал генетический код кайдзю на составляющие
В конце концов, их целью не является тупое и бессистемное уничтожение мира. Как бы Ньютон ни был разочарован в человечестве, но все-таки не все представляли из себя полнейшую безнадежность – а уж природа и величайшие памятники культуры ничего плохого не сделали. Так что в этих маяках все же есть свой смысл.

И неужели ты все еще думаешь, что сможешь от меня отделаться, мм? Да кто еще в состоянии меня вытерпеть – а ты терпишь меня в своей голове уже пять лет! Это же просто охренеть, ты даже не совсем сильно свихнулся. Я считаю, что это успех. Мы и правда дрифтсовместимы на все двести процентов.
Пусть эти самые двести процентов всего лишь сильное преувеличение – но часто Гайзлер чувствует, что именно так все и есть. Они не какие-то там обычные рейнджеры со стандартной совместимостью – они делят пространство дрифта постоянно, каждую секунду находясь в головах друг у друга. И со временем это стало настолько привычным делом, что Ньютон уже и не помнит, как было раньше, когда Германн не находился перманентно в его голове…

А в следующий момент Гайзлер чувствует, как пальцы едва ли не сводит в судороге – потому что Германн вдруг начинает вспоминать. Вспоминать то, что случилось не с ними – но то, что они помнят до отвратительного отчетливо. Ньютон помнит, как смыкались на шее пальцы, как какая-то его часть из последних сил пыталась протестовать и разомкнуть их – но этого уже было недостаточно. К тому моменту он уже совершенно ничего не решал – не мог решить, как бы ни старался, как бы ни пытался прорвать оборону стороннего разума, захватившего его мозг, его тело, каждую мышцу и нерв. Гайзлер знает, каково это – когда ты уже не можешь контролировать свое тело, когда не в состоянии отделить свои мысли от постоянно стрекочущего нашептывания Предвестников. Гайзлер знает это, пусть и в этой вселенной ему никогда не приходилось испытывать подобное.
Зачем ты это вспоминаешь, geliebt, зачем… Ньютон вдруг на мгновение чувствует, как легкие словно сжимает в спазме – не получается ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хотя на самом деле все было с точностью до наоборот – это он с силой сжимал пальцами трахею, с каждой секундой перекрывая кислород все сильнее и сильнее и –

А еще мне что-то говорил… – тихо и ворчливо бормочет Ньютон, утыкаясь носом в шею Германа и зажмуриваясь так сильно, что под веками начинают расцветать яркие пятна всех цветов радуги. Он пытается восстановить дыхание, полной грудью вдыхая запах Готтлиба и прикасаясь губами к ниточке пульса, бьющего под кожей. Ньютон замирает, настраиваясь на этот четкий выверенный ритм, окруженный со всех сторон присутствием Германна. – Черт, я уже ненавижу этого засранца! Как там его – Джейк? Давай я натравлю на него кайдзю – и дело с концом. И после всего того, что он натворил, я все равно на верхушке хит-парада мудаков, ну что за жизнь? Я хотя бы не растаскиваю егерей на металлолом…

Он чувствует, что ему снова начинает не хватать воздуха – но сейчас уже скорее от искреннего возмущения, которое едва ли не переливается через край. В такие моменты порой трудно остановиться – тем более, если этого самого возмущения накопилось выше крыши.
Но Ньютон все же останавливается, чуть приподнимая голову, чтобы получше взглянуть на Германна. С несколько секунд он молчит, обдумывая слова Готтлиба, сказанные до этих внезапно накативших воспоминаний, и медленно водя кончиками пальцев по его коже. Кажется, что и все вокруг тоже замирает в каком-то ожидании.

– Помню. Говорил… Я попробую, – хрипловато произносит Ньютон, неотрывно и не мигая глядя на Германна, а затем, тряхнув головой и прочистив горло, добавляет: – Нет-нет-нет… Я сделаю. В полгода вполне возможно уложиться – может чуть-чуть больше, но не сильно… А ты за это время можешь найти этого мелкого говнюка и надрать ему задницу самолично, если не хочешь натравливать на него кайдзю. На самом деле, я бы тоже не стал на него одного тратить такой ценный ресурс – но все же если надо, то ты только скажи!

По правде говоря, ему не хочется тянуть со всем этим слишком долго – они и так потратили пять лет, а еще плюс целый год…
Ты же знаешь, я никогда не отличался терпением. Я вывернусь наизнанку, но успею – и сделаю все по высшему разряду, обещаю.

+1

40

Одна его рука спускается с плеч чуть ниже, вторая в ответ на объятие находит дорогу в привычно уложенные мягкие волосы Ньютона, и пальцы тут же принимаются перебирать пряди. Это действие настолько естественное, что он даже не задумывается о нём, прижимаясь губами к прохладному лбу.

Тактильность и чрезмерно распущенные руки Ньютона - то, чего ему, наверное, больше всего не хватает после дрифта. Конечно, тишина лаборатории и отсутствие достойного соперника, в спорах с которым можно было бы отдохнуть, снять стресс или найти недостающий кусок загадки, наносят урон не меньший, но прикосновения... Что бы кто ни говорил, а куда чаще именно они играют в человеческой жизни едва ли не ключевое значение. Если знать историю Германна Готтлиба и знать его отца, можно ли удивляться, что он вырос настолько изголодавшимся по человеческому контакту? И что он так привык эту свою жажду подавлять и скрывать. Ньютону было всё равно, его не останавливали ни приличия, ни правила, ни то, как заметно дёргался Германн первые разы, стараясь как можно дальше отстраниться - он просто мотал головой и снова подходил ближе, клал руку ему на плечо, хватал за локти, тыкал пальцем в грудь. Тогда эмоции это вызывало самые разные, сейчас он дорожит каждым мгновеньем.

- Ты же знаешь, старые привычки умирают долго, - отзывается он не в дрифт-пространство, а вслух, говоря поверх волос биолога. - А страх - одна из моих самых старых, едва ли не основных. Все эти годы он никуда не девался, просто менял свой объект - я боялся отца, боялся быть недостаточным, боялся быть отвергнутым, боялся провала, боялся кайдзю, не попасть в Академию, не стать пилотом, встретиться с тобой, а потом... - он прерывисто вдыхает запах волос Ньютона - смесь шампуня, его естественного запаха и аромата многочисленных средств для волос - и прижимает его ещё ближе к себе. - Помнишь эти первые несколько часов? Несколько дней после дрифта, после закрытия Разлома? Когда мы всё ещё были по отдельности? Хотя, большую часть времени ты провёл в отключке, а я под седативами, но я не мог перестать думать... О том, что это конец. Мы победили, и наша работа окончена. В известном смысле, и тебе больше нет необходимости ютиться со мной в одном замкнутом пространстве. Что тебя остановит? Что тебя удержит? Я не мог смотреть в воспоминания и не мог придумать ничего, я... О, Юпитер.

Он наконец зажмуривается и утыкается носом в волосы, опуская вторую руку чуть ниже. Слёзы свободно текут по щекам двумя ровными, едва-едва отливающими голубым полосками. Так много всего, что Германн уже не в состоянии это сдерживать - порой надо просто расслабиться и отпустить, и поэтому ему почти сразу становится легче, потому что Ньютон здесь, рядом, в его руках, уже пять лет сверху и никуда не собирается. Разве что это воспоминание...

Дрожь нечужих пальцев ощущается во всём теле, а обвинительно-жалобная фраза вызывает острый укол беспокойства. Прости, schatz, оно само.. Готтлиб отстраняется и ловит трясущиеся руки биолога в своих, сжимает их и подносит к самым губам.

- Тише, Ньютон, - шепчет он в самую кожу, едва касаясь губами его пальцев. - Сосредоточься, вернись ко мне.

Биолог ворчит и выворачивается, чтобы снова прижаться к нему, кутаясь в объятия Германна словно в одеяло, и от этого снова становится невероятно хорошо, этого достаточно. Этого даже много, потому что Ньютон всегда был его сокровищем и сжимать его подобным образом в объятиях, ощущая, как привычно синхронизируются их сердца, едва ли не благословение.

Гайзлер заговаривает о Джейке, и на мгновение математик хмурится, а уже в следующую секунду его едва ли не разрывает на части неожиданный приступ смеха, обрушивающийся невероятным облегчением. Он немного нервный, а потому чуть более громкий и несдержанный, так что ему приходится отстраниться и упереться своим лбом в лоб чуть ошарашенного Ньютона, но оно - всё, всё это - стоит того. Германн смеётся и утирает остатки слёз, теперь уже вызванных совершенно иными причинами, смеётся и почти прикрывает рукой рот, чуть закусывая нижнюю губу.

- О, Ньютон, - он фыркает, слегка успокаиваясь, - нет, не растаскиваешь. Ты генетически сплетаешь их с кайдзю, что - в теории - гораздо хуже, но... Что-то мне подсказывает, что этот удивительный хит-парад, как ты выражаешься, ведёшь ты один. И поэтому пальма первенства...

Готтлиб нехотя разводит руками, иллюстрируя не вмещающееся ни в какие рамки эго своего партнёра.

- Не надо натравливать на него кайдзю, - покачав головой, математик берёт его за плечи и заглядывает в глаза. - Дело не столько в ресурсе, сколько в моём желании. Я хочу сделать это сам, хочу видеть в его глазах понимание, хотя я и осознаю, что это может быть пустой затеей, - Германн было вздыхает, но уже в следующую секунду электрический цвет его глядящих поверх биолога глаз становится куда более жёстким и холодным, а голос падает на несколько октав. - Но за его предательской задницей должен придти Егерь, а не кайдзю. - И, тут же он снова меняется в лице, теряя эту мимолётную жёсткость и глядя на Ньютона так, будто он единственное Солнце во всей вселенной. - Но спасибо..

Мгновение тишины в этот раз не кажется вечным и совершенно точно не гнетущим. Германн смотрит из-под чуть опущенных ресниц и снова закусывает губу. Бросает взгляд в темноту их номера, а потом, сделав Ньютону рукой знак оставаться и ждать, исчезает на мгновение в дверном проёме.

Я нашёл одну вещь, думает он из комнаты, на ощупь в который раз находя свою сумку и несколько предметов в ней. Ньютон не видит, но это портативная колонка и старенький, видавший виды и несколько раз едва ли не пересобранный с нуля плеер. Ей уже четырнадцать лет, она почти попадает по времени и невероятно напоминает мне о тебе. О нашей первой встрече. О том.. какими мы были, какими могли быть, если бы.. Он мотает головой, разрушая поток собственных мыслей. Если бы первая встреча не была такой катастрофой, если бы они оба не были такими упрямыми ослами, напуганными, зажатыми, израненными, а потому скорыми на суд и принятие самых жёстких из всех возможных мер. Если бы после первой встречи они смогли бы устроить вторую и не насильно, не через три года, а сразу, но.. они всё равно здесь и сейчас они всё равно они, как бы кто ни старался, и никак иначе. Кем мы стали. О тебе.

Он улыбается, потому что слушать эту песню - словно бы слушать их диалог, пересказанный Ньютоном ему самому. Слушать её - почти представлять, как Ньютон произносит эти слова сам, перекладывая их на песню. Это приступ ностальгии, это тепло, это воспоминания о неудачной юности, вылившейся в лучшее, что случилось в его жизни. Бесконечный диалог его и Ньютона, застывший в лирике и наложенный на музыку.



OneRepublic //Dream



Обратно на террасу он выходит под первые аккорды и мягкое звучание голоса. Подойдя ближе, берёт Ньютона за руки и целует его пальцы, думая о его последних словах.

- Политика, поэзия, обещания - это всё ложь, - медленно проговаривает он с улыбкой глядя в малахитовые глаза. - Потанцуешь со мной, Ньют?

Отредактировано Hermann Gottlieb (09-10-2018 17:44:38)

+1

41

О, дорогой, ты всегда знаешь, как поддержать меня, спасибо тебе огромное!
Даже в своей собственной голове Ньютон не может удержаться, чтобы не добавить этой фразе чистого и ничем не разбавленного сарказма, закатывая глаза и цыкая языком, чтобы потом взглянуть на Германна с совершенно не впечатленным выражением на лице. Но почти сразу он не выдерживает, фыркая себе под нос – потому что, черт возьми, но доля правды во всем этом все-таки есть. В конце концов, хоть где-то я занимаю первое место, жизнь прожита не зря, черт возьми.

А после Гайзлер невольно замирает в тот момент, когда Германн вдруг сжимает его плечи, очень серьезно и внимательно глядя в глаза. Ньютон едва ли не кожей чувствует, как Готтлиба практически прошивает насквозь этим ощущением – холодная ярость, твердая и непоколебимая решительность и жажда мести. Сейчас, когда глаза Германна отливает наэлектризованными искорками кайдзю блю, это ощущается еще более обостренно – Ньютон невольно вздрагивает, чувствуя, как вдоль позвоночника пробегает стайка мурашек.
Он как будто сам впитывает это все – они с Готтлибом словно сообщающиеся сосуды, эмоции перетекают сквозь их общее дрифт-пространство, в конечном итоге поровну распределяясь между ними.

Предательская задница… – заворожено повторяет одними губами Ньютон, ни на секунду не отводя взгляда от Германна и даже не мигая, а после, мотнув головой и прочистив горло, добавляет уже чуть громче: – Знаешь, наверное, это совершенно не должно было звучать настолько сексуально, но… Боюсь, оно именно так и прозвучало.

Хотя, возможно, все дело в этом взгляде с оттенками кайдзю блю, в этом невозможно завораживающем низком голосе, который Германн использует не так часто – но, быть может, именно поэтому создается такой крышесносный эффект.
А, возможно, всему виной этот смех – пусть он и не слишком свойственен для Готтлиба, но слышать его, пусть и редко, это самое настоящее удовольствие для ушей. Ньютон до сих пор помнит, как в прежние времена он едва ли не вел счет улыбкам Германна и записывал каждую в свой личный реестр маленьких побед.

Сколько же всего ты успел у меня понахвататься за все эти годы, Herms… В этих резких переключениях с одной эмоции на другую, совершенно диаметрально противоположную, Гайзлер узнает самого себя и то, как ему порой бывает недостаточно границ собственного тела. И Ньютону все сильнее кажется, что после дрифта он щедро отсыпал этот излишек в голову Германну. Это было неизбежно и ожидаемо – значительная часть Готтлиба стала частью Ньютона тоже, только ощущалось это не так ярко, а более спокойно. В каком-то смысле они даже в этом уравновешивали друг друга.

А в следующую секунду Гайзлер чуть вздергивает брови в ответ на фразу, брошенную Германном в их дрифт-пространство – и уже было хочет шагнуть следом за ним, но Готтлиб останавливает его мягким жестом, заставляя Ньютона нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.
Он делает глубокий вдох и следом за ним медленный выдох, отступая чуть назад и упираясь поясницей в перила. Гайзлер знает, что может прямо сейчас с легкостью считать, увидеть глазами Германна, какой именно сюрприз тот ему приготовил – но он осознанно этого не делает, уступая место интриге и этому щекочущему ощущению предвкушения, которое теплится в солнечном сплетении. Ньютон даже прикрывает глаза, вслушиваясь только в голос Германна в своей голове, в эти слова, которые вызывают невольную улыбку, хоть та и носит в себе легкий и чуть горчащий на языке оттенок тоски.

Потому что Готтлиб упоминает их первую встречу – и в голову неминуемо лезут воспоминания, а следом за ними различные вариации того, как все могло бы быть, если бы… И этих если бы просто бессчетное количество – их настолько много, что Ньютон невольно хмурится, чуть мотая головой, словно отгоняя назойливое насекомое. Он не хочет проваливаться в это, не хочет продираться сквозь ответвления альтернативных вариантов развития событий – потому что здесь и сейчас есть они с Германном, пережившие апокалипсис, практически надравшие задницу Предвестникам и в перспективе всему миру.
Представлять то, как все могло бы быть в какой-то эфемерной и гипотетической альтернативной вселенной, можно бесконечно долго – но сейчас Ньютон точно не собирается заниматься этим.

Уж точно не в тот момент, когда среди практически полной тишины вдруг раздаются первые аккорды мелодии – смутно знакомой, но которую Гайзлер пока что не в состоянии распознать. А вот свои плеер и колонку он узнает сразу же – и не только по стикерам с кайдзю, которыми он обклеил их в свое время. Те уже потерлись со временем, но сама техника работает безотказно даже спустя столько времени.
Когда Германн возвращается на террасу под звуки музыки, Ньютон вдруг запоздало чувствует, что сердце вот-вот проломит грудную клетку изнутри, так сильно оно бьется.
Он знает этот трек, но, кажется, именно сейчас Гайзлер слышит его по-настоящему. Потому что каждое слово прошивает насквозь, как разряды электричества.

Ньютон вдруг понимает, что глядит на Германна с какой-то совершенно дурацкой улыбкой на лице, но ничего с этим он поделать не может – не хочет. Он даже не вполне регистрирует, что именно говорит Готтлиб – а когда спустя несколько секунд до Ньютона, наконец, доходит смысл его слов и это Ньют на конце, он чувствует, как дыхание перехватывает еще на полпути к легким.

– Неужели, чувак… Сколько должно было пройти лет, чтобы ты, наконец, назвал меня Ньютом? Серьезно, Германн, сколько лет прошло? Ты же у нас математик, – все так же не переставая улыбаться, произносит Гайзлер звенящим голосом, по которому нельзя точно определить – то ли он хочет расхохотаться во весь голос, то ли разрыдаться. – Ты просто невозможный романтик, Herms – конечно же, потанцуем!

Гайзлер чувствует, как уголки глаз щиплет от слез, но он может сдержать этот срывающийся с губ смех. Эмоций так много, что они едва ли не переливаются через край – а даже если и перельются, то ничего страшного.
А что до обещаний… Ты же прекрасно знаешь, что если я что-то пообещал, то я в лепешку расшибусь, но сделаю это. Так что на меня все эти твои присказки не распространяются, geliebt, даже не мечтай.

Ньютон сжимает пальцы Германна в своих ладонях, а после отпускает их – но только для того, чтобы выпутаться из парки, откидывая ту куда-то в сторону комнаты.
– Не бойся, не замерзну, – Не с тобой так точно, фыркает Гайзлер, глядя на Готтлиба, и начинает двигаться в такт музыке, попутно расстегивая несколько верхних пуговиц на своей рубашке и ослабляя узел галстука, пусть, к сожалению, и не того самого, который он таскал еще в Шаттердоме – этот выглядит немного более прилично. – Можно даже организовать для вас приватный танец на коленях, доктор Готтлиб – если вы, конечно, фанат чего-то подобного…

Ньютон хмыкает себе под нос, коротко облизывая губы, а после вновь берет Германна за руки, сплетая пальцы и прижимаясь ближе – однако не настолько близко, чтобы касаться друг друга каждой частичкой тела, а все же оставляя между ними крошечное, но дразнящее пространство.
Чувак, ты и музыка – это просто что-то с чем-то.

+1

42

- Хочешь, чтобы я поверил, будто ты действительно считаешь, что занимаешь первое место только в этом рейтинге? - Готтлиб чуть склоняет голову в сторону и многозначительно вздёргивает бровь. - А как же Ньютон Гайзлер, рок-звезда? Как же я главный эксперт по кайдзю.. нет, стоп, единственный эксперт по кайдзю? - он даже пытается пародировать, почти разыгрывая эту цитату в том же стиле, в каком обычно его дразнит биолог. - Или чувак, подвинься, я впереди планеты всей, а вы только начинаете соображать, что надо пуститься вдогонку? Самокопание не идёт тебе на пользу, - покачав головой, математик касается указательным пальцем его носа. - Как и все эти инсинуации.

Понахвататься... Может, это так и называется. Ведь эта особенность тесного человеческого взаимодействия была известна и существовала задолго до дрифта. Достаточно обратиться к многочисленным поговоркам и пословицам. С кем поведёшься, от того и наберёшься, так, кажется, в основном говорят? И только естественно, что при слиянии разумов, тем более такого уровня, происходит едва ли не полный обмен чертами характера. В начале, конечно, это его пугало и расстраивало, возможно, немного злило, но теперь сложно вообразить другой вариант. Да Германн и не хочет, чтобы было иначе.




Улыбка, которой встречает его Ньютон, и правда слегка глуповатая, но - что куда более важно - максимально беззаботная и счастливая. Он не видел такой слишком давно, чтобы жаловаться или как-то её комментировать, вместо того чтобы просто любоваться, впитывать и запоминать. Как-то совершенно отстранённо Готтлиб вдруг очень чётко понимает, что готов сжигать миры направо и налево, лишь бы Ньютон продолжал улыбаться так, хотя, на практике для этого оказалось нужно столь мало...

- Не заставляйте меня пожалеть о сказанном, доктор Гайзлер, - хмурится Германн с наигранным раздражением.

Они оба прекрасно знают, что прошло немногим порядка шестнадцати лет, а с точностью до дней он не считал в связи с отсутствием необходимости. Да, его математический разум просто физически не мог отвлечься от большинства цифр в его жизни, с отвратительной дотошностью собирая различного рода болезненную статистику - четыре месяца, два дня, семь часов и тринадцать минут, одна, две, три, четыре секунды как умерла их мать; два года, три дня, один час, пятьдесят три минуты, ноль секунд с того момента, как он в последний раз чувствовал чужое тепло; шестой синяк за эту неделю; восьмой раз за месяц его шкафчик украшает красная в потёках свежей краски надпись "петух"; шестое письмо от Ньютона на 33,156% короче; тишина, оставшаяся в том месте, где когда-то  было их непрерывное общение, давит на уши с силой 150 децибел... Но он совершенно точно не считал, сколько лет сопротивлялся гайзлеровской любви к никнеймам, просто так было всегда, с самого начала. И не то чтобы он действительно ждал особого случая - а эту минуту, эту встречу, этот вечер ну никак нельзя назвать и воспринимать иначе - скорее просто всё шло, как шло. И вдруг сегодня, сейчас, под эту музыку, в этом приглашении к танцу это короткое и странное, за почти сорок лет заезженное всеми возможными и невозможными людьми Ньют наконец нашло своё место.

Ему самому по-прежнему куда больше нравится Ньютон, его мягкость и длина, его своеобразная формальность, то, как приходится тянуть первый слог. Ему нравится в нём всё и в первую очередь свои собственные ассоциации, оно кажется ему куда более особенным в собственных устах, чем, скорее всего, вообще может даже попытаться вообразить Гайзлер, но для него? Для него, судя по всему, одним из главных пунктов в жизни так и осталось это короткое детское Ньют и до сих пор пустовавшая без галки клеточка "Заставить Германна назвать меня так". И если математик может подарить ему сегодня ещё и такую "мелочь", то почему бы нет?

Фыркнув и практически закатив глаза в ответ на замечание об обещаниях, он почти сразу закусывает губу, цепляясь взглядом за занятые делом пальцы Ньютона и едва не забывая двигаться самому.

- Не-ет, Ньютон, я... - Германн с огромным трудом находит собственный голос, параллельно ощущая, к начинают полыхать его щёки. - Я не ф-фанат, но... Но, о, Юпитер, что ты со мной делаешь. В твоём контексте я не был бы, ах, не буду.. не могу.. Если ты хочешь? - Он едва заставляет себя посмотреть биологу в глаза, словно бы ища в них что-то. Между ними было уже столько всего, откуда ещё место для такого смущения? Да и этот момент должен был быть спокойным, мягким, романтичным. Так он хотел продемонстрировать, подчеркнуть всю глубину своего чувства, того, насколько он дорожит Ньютоном. Однако смотреть на приглашающе расстёгнутые пуговицы и ослабленный узел галстука на его шее практически выше его сил. - Н-немного позже?

Когда стихнет мелодия Dream, когда развеется хрупкая иллюзия их давно прошедшей, но не исчезнувшей юности, когда перестанет щемить сердце так сильно и когда ему перестанет казаться, будто он вот вот задохнётся от переизбытка эмоций. Когда он сможет сбросить возбуждённое оцепенение, сжать этот дразнящий галстук и намотать на кулак.

Отредактировано Hermann Gottlieb (12-10-2018 13:27:42)

+1

43

Ньютон лишь невольно зажмуривается в тот момент, когда Германн касается пальцем кончика его носа – а после обращает на него хмурый и не шибко впечатленный взгляд. Однако они оба знают, что это больше проформы ради.

Эй, чувак, не воруй мои фразы!
В этих интонациях в голосе Готтлиба Ньютон как будто бы слышит самого себя – обычно он так передразнивал Германна, тем самым выводя того из и так довольно шаткого состояния равновесия. Сейчас же подобное со стороны Готтлиба еще больше означает то, насколько глубоко они засели друг у друга в головах. Настолько, что даже уже практически не замечают, как то и дело соскакивают со своего привычного амплуа, примеряя на себя какие-то детали и особенности друг друга. Это одновременно пугает, впечатляет и выносит мозг. Хотя, на самом деле, впечатляет намного больше – подобное пугало и дезориентировало лишь поначалу, а по прошествии стольких лет это все уже воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Поначалу и эти бесконечные ряды цифр, все время мелькающие где-то на периферии их сознания, невозможно отвлекали – порой Ньютон с ужасом задумывался, каково это все время жить среди этого непрекращающегося потока чисел. Иногда ему казалось, что те тикают над самым ухом, как какие-нибудь часы с кукушкой, тикают постоянно и беспрерывно, отсчитывая и отсчитывая и отсчитывая часы, минуты, секунды.
Сам Гайзлер никогда не знал, каково это – жить в подобной упорядоченности, в окружении стройных рядов чисел. У него самого подобной роскоши никогда не было – все всегда расползалось в разные стороны, перемешивалось между собой, хаотично спутывалось в плотный клубок, да так, что невозможно было отыскать начало. А эти цифры, все время присутствующие где-то на фоне, понемногу смогли привести в порядок этот вечный хаос, который порой не давал Гайзлеру нормально вздохнуть полной грудью.

Хаос и порядок – две противоположности, которые, слившись в одну, создали нечто совершенно новое, ранее никогда не существовавшее.

Ньютон не знает точно, в чем именно дело – быть может, всему причиной действительно эта песня, которая в буквальном смысле является приветом из прошлого. И кажется, что им обоим сейчас не почти по сорок лет – если уж говорить о Ньютоне Гайзлере, то его психологический возраст навсегда застрял где-то в подростковом периоде. Но сейчас им обоим как будто бы еще нет и двадцати – как и нет того груза пережитого на плечах, нет всех этих мыслей и тягостных воспоминаний, которые порой сдавливают голову раскаленным обручем.
Если чуть-чуть постараться, то можно представить, что они вдвоем оказались на какой-то вечеринке, в середине которой они вдруг решили сбежать от всей гуляющей толпы – уединиться на самой дальней террасе, захватив колонку и плеер со своей собственной музыкой, которая куда лучше, чем этот отстой, что разрывает барабанные перепонки где-то там далеко.

Ньютон иногда задумывается о том, как бы все обернулось, будь они с Германном знакомы задолго до нападения Треспассера – возможно, тогда бы все пошло по совершенно иному сценарию.
Возможно, где-то там именно так все и случилось.

Германн вдруг краснеет и смущается совершенно невозможным образом – Гайзлер чувствует жар его щек как свой собственный; чувствует, как сердце начинает биться в несколько раз быстрее. Он понимает, что не в силах оторвать взгляд от этого зрелища – подумать только, спустя столько лет Германн Готтлиб не разучился смущаться и теряться на пустом месте. Ньютон помнит, как все это происходило у них поначалу, и знает, сколько времени понадобилось для того, чтобы это стало привычным и не вызывающим столько смущения и нерешительности (не только со стороны Германна, но и с его собственной тоже).
Сейчас же это воспринимается совершенно иначе – несколько секунд Гайзлер смотрит на Готтлиба, не в силах отвести взгляд, а после, найдя в себе силы, наконец, сделать вдох, коротко скользит языком по своим враз пересохшим губам.

– Нет… Что ты со мной делаешь, чувак? – все с той же глупой улыбкой выдыхает Ньютон, а после, сделав шаг ближе, протягивает руку, чтобы коснуться затылка Германна, зарываясь пальцами в его волосы и притягивая к себе – и, наконец, поцеловать. Потому что Гайзлер не знает, какие еще у него есть варианты в тот момент, когда Готтлиб краснеет так невозможно притягательно и мило, а с кончиков его собственных пальцев едва ли не срываются искры.
Свободной рукой Ньютон обхватывает Германна за талию, прижимая его к себе еще ближе – так, чтобы при каждом рваном вдохе соприкасались их грудные клетки.

Он не знает, как еще сделать так, чтобы стать еще ближе – не только в ментальном смысле, но и в физическом. Возможно ли это? Так ли вообще важна физическая близость, когда их разумы сплетены настолько, что невозможно проследить, где заканчивается один и начинается другой.
Но, так или иначе, даже несмотря на развитость их интеллектов, на то, какое воздействие оказало на них соседство с инопланетным внеземным хайвмайндом, они все равно в любом случае остаются людьми, которым не чуждо ничто человеческое. Хорошо это или плохо – совершенно не важно в данной ситуации.

Гайзлеру кажется, что на какой-то короткий момент ему даже уши закладывает – потому что он полностью перестает регистрировать льющуюся из колонки музыку. Но к тому моменту, когда они отрываются друг от друга на короткий момент, чтобы сделать передышку, трек уже успевает смениться.



Он угадывает песню практически моментально, хоть Ньютон и не слушал ту уже чертову прорву времени. Однако есть вещи, которые едва ли не с первой секунды вплетаются под кожу – и уже никакими средствами их оттуда не вытащить.
Этому треку еще больше лет, чем предыдущему – слушая его, Ньютон словно перемещается в далекий 2008-ой, когда мир был совершенно другим, когда совершенно ничего не предвещало...

Гайзлер фыркает себе под нос, прижимаясь своим лбом ко лбу Германна, и делает глубокий вдох, впрочем тут же им захлебываясь.
– Черт, этот плеер на сто двадцать восемь гигабайтов, там вся музыка чуть ли не с начала двухтысячных... Или типа того, – со смехом выдыхает Ньютон в губы Готтлиба. – Такими темпами словим добрый десяток вьетнамских флэшбеков…

И тут же Гайзлер понимает, насколько же этот трек подходит им с Германном. Он сам не замечает, как начинает подпевать вполголоса, хоть и понимая отчасти, что для более или менее сносного пения его голос не вышел очень уж слаженным, но сейчас его это волнует в самую последнюю очередь.

Если что… Ты знаешь, как меня быстро и эффективно заткнуть. 

+1

44

- На пустом месте?! - возмущение в его всё ещё неровном голосе соседствует с удивлением. - Ты предложил мне приватный танец, Ньютон! Ты себя в зеркало видел? Ты в свои худшие моменты, весь перемазанный нейтрализованным кайдзю блю и прочей склизкой гадостью или машинным маслом был как ходячий первородный грех, а сейчас, - Готтлиб едва не отступает на шаг, чтобы негодующе и многозначительно помахать перед биологом ладонью, подразумевая таким образом весь его внешний вид целиком, - ...и подавно!

Он выдыхает и закрывает глаза, чтобы взять себя в руки и восстановить нарушенное равновесие, усилив хватку на чужом плече. Сыворотка или нет, конец курса или нет, но он всё ещё не готов до конца положиться на собственные ноги при полном отсутствии трости. Станет ли это проблемой при претворении их плана в жизнь?

Их поцелуй внезапен и нет одновременно.
Нет - потому что он логичен сейчас и вообще, потому что подобное давно стало частью их взаимодействия. Да - потому что он не улавливает намерения, да - потому что не важно, сколько проходит лет, но поцелуй Ньютона всё ещё способен ввести его в ступор нерастраченной опьяняющей новизной. Их чувствам больше полутора десятков лет, но они не истираются, не тускнеют, не укладываются в спокойное течение, оставаясь яростной круговертью, то засасывающей их в слепую яркую страсть, то развеивающейся спокойной сладостью  близости, настолько нежной, что почти болезненной. Они сводят их с ума... если, конечно, не учитывать их текущих планов и положения. Быть может, момент давным давно упущен, и они действительно оба окончательно сошли с ума.

Он говорит, ты и музыка... и Германн ощущает всё ровно то же самое. Ньютон и музыка давно стали синонимами в его представлении о мире. Практически всё, что он знал о музыке, всё, что он слышал, всё, что воспринимал каждой частичкой своего тела, всё, в чём участвовал, это всё Ньютон. Его собственные исследования в этой сфере человеческой жизни были минимальными в сравнении с тем огромным миром, который открывал для него биолог. Все эти дурацкие группы, вся эта какофония, все записанные ему сборники, всё сыгранное Ньютоном лично, написанное Ньютоном лично... можно говорить об этом до бесконечности. И вот этот же плеер, вот эта же колонка, оставленные - брошенные - им в старой лаборатории Шаттердома и, разумеется, сохранённые Германном как часть огромной коллекции, его личного "мемориала" доктору Гайзлеру и их совместно проведённым годам.

К этому моменту он тоже знает все эти песни едва ли не на зубок - какие-то слышал ещё в исполнении Ньютона, какие-то заслушал до дыр самостоятельно, возвращая лабораторию к относительно привычному прошлому знаменателю своих основных активных лет. Так работалось проще, проще было представить, что жужжание мыслей Ньютона в голове это его болтовня где-то в помещении сзади, на его стороне, а не за несколько тысяч километров. Совсем скоро у них снова будет общее место, общий мир, общая цель, общее путешествие. Больше никакого разделения никогда, никаких месяцев воздержания от контакта - физические близость и единение всё же кажутся ему не менее важными, чем полная спайка мозга. Он бы слился с Ньютоном полностью, будь на то его воля и способности, но до этого этапа эволюции, кажется, им ещё далеко.

- Сто двадцать восемь гигабайт флэшбэков, ммм, - уточняет Германн, закрывая глаза. - Возможно, музыка - самый лучший и наиболее ёмкий способ внешнего хранения воспоминаний и вместе с тем лучшая защита этой информации. Ассоциативную кодировку никто не в состоянии сломать, никто не в состоянии осмыслить её так же. Помнишь Джонни-мнемоника? Почти оно самое, но, наверное, гораздо лучше... И у тебя очень красивый голос, когда ты поёшь, Ньютон.

Заткнуть внешне - может быть. Но он так и не смог научиться затыкать его внутренне - мыслепоток Ньютона Гайзлера подчиняется исключительно ему самому, его настроениям и ощущениям. Его можно сбить и рассыпать вереницей малосвязных слов и неразборчивых звуков, но остановить полностью? Впрочем, он настолько привык, что уже не пытается, что не может себе представить жизни без бесконечного шелеста мыслей Ньютона у себя в голове, душе и сердце. Он никогда-никогда не променяет всё это на когда-то дорогую и якобы важную для него тишину.

Ещё мгновение, и Германн сам подключается, едва слышно, скорее просто шевеля губами, формируя те же самые слова - они справедливы для них обоих, они имеют одинаковое, абсолютно идентичное значение и важность для них обоих. Готтлибу кажется, что он вот-вот задохнётся, потеряется, утонет во всём этом, поэтому он прижимается к Ньютону ближе, касаясь кончиком своего носа его, закрывает глаза и забирается обеими руками в волосы биолога.

- Я знаю, что мы бесконечны, Ньютон, - шепчет математик на самой-самой грани слышимости, ощущая как внутри него бушует самый настоящий ураган эмоций. - Как лента мёбиуса. Но я не хочу, чтобы мы начинались с тридцати пяти, Ньютон, не хочу.

Он знает, что ничего не может с этим поделать, никак не может это изменить, и что это детский каприз - абсолютно и истинно ньютоновская черта - но конкретно в эту секунду она накрывает его с головой как его собственная.

+1

45

Германн вдруг начинает возмущаться так искренне и с чувством, что Ньютон не в силах удержаться от улыбки. Однако на фразе про первородный грех в его голове как будто бы сталкиваются две совершенно полярные реакции – скептичная Боже мой, чувак, ну ты и загнул! против смущенной Черт, Германн, ну преувеличивать-то не надо, наверное?!
Потому что в те моменты, когда Гайзлер был с ног до головы в кайдзю блю, наименьшее о чем он думал это о том, как именно он выглядит. Пусть Ньютон всегда много времени уделял своему внешнему виду, но все же шесть своих докторских он заслужил не за красивые глаза и яркие татуировки. Когда дело касалось изучений кайдзю и все, что с ними связано, все остальное автоматически отступало на второй план – все же под всеми этими татушками, несколькими слоями геля для волос и кожанкой скрывался в первую очередь самый настоящий ботаник до мозга костей, повернутый «фанат кайдзю», которого хлебом не корми – дай только поковыряться во внутренностях кайдзю. Конечно, на самом деле все было куда глубже и многограннее, но обычно никого не интересовали такие детали.

Теперь же последние пять лет все было иначе. Статус кардинально сменился, как сменились и окружающие декорации, которым следовало соответствовать – Ньютон до сих пор иногда невольно замирает, уставившись застывшим взглядом куда-то в пространство, и думает о том, как так получилось? как он, Ньютон Гайзлер, добровольно согласился продаться огромной корпорации – пусть даже и во имя их с Германном большой цели? Просто иного выхода не было – пришлось чем-то жертвовать.

Ньютон смотрит иногда на свое отражение в зеркале, на все эти костюмы, которые раньше он бы в жизни не надел – и понимает, что на самом деле ничего особо и не изменилось. Он снова, как и тогда, строит из себя черт знает что, кричаще выставляя напоказ все эти несвойственные ему детали нового гардероба, которые еще каким-то образом даже умудряются ему идти – если верить словам Готтлиба.
Однако внутри все осталось по-прежнему – Ньютон все тот же ботаник, повернутый на любимом деле. Но только с одной-единственной разницей – теперь миру стоит побеспокоиться за собственную сохранность, потому что ботаник перешел в другую команду. А, точнее, они с Германном создали новую – объединяться с Предвестниками себе дороже.

– О, да неужели, Германн? А это разве не ты демонстративно затыкал уши всякий раз, когда я начинал петь в лаборатории, мм?

Или ты хочешь сказать, что, когда я просто говорю, мой голос еще более ужасен?
Ньютон не может сдержать смешка, прикрывая глаза и чувствуя, как звучащая на фоне музыка как будто бы вообще куда-то пропадает – все органы чувств заполняет невероятно близкое присутствие Германна. Все, что слышит сейчас Гайзлер – это размеренный шорох накатывающих волн.
Для него дрифт всегда ощущался чем-то плавным, но в то же время беспрерывно находящимся в движении. Самому Ньютону в жизни часто не хватало этой плавности и размеренности – и он нашел это в их с Германном дрифте. В такие моменты он едва ли не физически ощущает, как стеклышки его бесконечно сменяющегося калейдоскопа начинают выстраиваться стройными рядами, складываясь в более или менее осмысленную картинку.

Гайзлер не слышит – чувствует слова Германна как будто бы кожей. И он невольно касается запястий Готтлиба, мягко обхватывая их и нащупывая пальцами ниточки пульса – тот словно бы посылает послания азбукой Морзе.

– Чувак… Ты что, забыл? А как же письма? – хмыкает Ньютон, открывая, наконец, глаза и чуть отстраняясь, чтобы взглянуть на Германна. – Мы начались намного раньше, geliebt. Возможно, даже еще задолго до писем…

Помнишь про «эффект кайдзю»? Наверное, все шло именно к тому, чтобы в один прекрасный день мы натолкнулись друг на друга, как две кометы… Черт, я же никогда не верил в судьбу, чувак! Или эта фигня приходит с возрастом? Но я же не настолько старый, в самом-то деле!
Гайзлер несдержанно фыркает, утыкаясь лбом в плечо Германна, а после, вновь обратив на того взгляд, берет его за руку, уводя обратно в номер. Трек к тому времени уже успел смениться на какую-то инструментальную композицию – Ньютон даже не в силах ее идентифицировать, но это не особо и важно.

– Какой смысл сейчас думать о том, как могло бы быть? – чуть тише, практически вполголоса произносит Ньютон, глядя на Германна, лицо которого едва различимо сейчас в полумраке, но спустя несколько секунд глаза адаптируются к недостатку освещения. Мягко, но настойчиво Гайзлер касается плеча Готтлиба, вынуждая того сесть на край кровати – сам же он сдвигает очки на макушку, попутно добавляя: – Знаешь… Я бы все равно не променял эту реальность на какую-то другую – черт, откуда я могу быть уверен, что там действительно будет круче, чем здесь и сейчас?

Голос на мгновение дребезжит повышенными нотками, но почти тут же замирает где-то под потолком. Ньютон коротко фыркает себе под нос, неотрывно глядя в глаза Германна, которые все еще отливают кайдзю блю – в темноте эффект еще более крышесносный. Уперев колено между ног Готтлиба, Гайзлер чуть наклоняется, прослеживая кончиками пальцев скулу Германна и линию челюсти, медленно спускаясь к шее и практически сразу же нащупывая бьющийся под кожей пульс.

– И здесь все будет так, как захотим мы, – произносит Ньютон, обхватив ладонями лицо Германна и практически шепча ему в губы. – И никак иначе.

+1

46

- А ты говорил, что я одеваюсь и разговариваю так, будто мне все восемьдесят, - легко парирует Германн, будто бы озвучивая очередную реплику из идеально выученного сценария, - при этом мы оба знаем, что тебе нравились мои свитера, жилетки и манера строить фразы. Это был декорум, наш маленький танец и одновременно попытка заглушить в себе это чувство - чувство притяжения - единственным способом, который нам казался знакомым и эффективным. Напади и принизь, и тогда, вероятно, не нападут на тебя, а невозможность дотянуться, не будет так сильно ныть внутри.

Два идиота. Гениальных идиота. Уровень интеллекта совершенно никак не соотносится со здравым смыслом, рамками приличия и социальной адаптацией. Чаще всего он диаметрально им противостоит. И как они только умудрились не уничтожить мир многими годами ранее исключительно по собственной нерасторопности? Загадка.

- Когда ты просто говоришь, он иногда звучит так, будто кто-то скребёт ногтями по ржавому металлу, - мрачно произносит математик, едва не закатывая глаза. Но никто не говорил, что этот звук не может нравиться. - Ты можешь быть мягким и нежным, когда хочешь, и я ни за что не променяю твой голос на любой другой... К тому же. Тебе ли не знать лучше всех, что  певческий голос отличается от обычного?

Гайзлер расслабляется и прикрывает глаза, укладывая голову ему на грудь.
Германн вслушивается в единое биение их сердец и впитывает невероятный покой, что расползается от Ньютона в разные стороны вполне физически ощутимыми волнами. Так странно знать, что для биолога дрифт это что-то умиротворяющее, тихое, максимально близкое к медитации, и накладывать это на собственные воспоминания, собственные и не очень. It was hell of a rush, wasn't it? Эти вещи настолько не соотносятся, что это неимоверно его радует. Настолько радует, что у него даже нет слов, чтобы это описать. Диаметрально противоположные впечатления и суть.

Германн помнит, как его мир перевернулся.
В хорошем и плохом смысле, несколько раз, сделав такое количество кульбитов, что у него закружилась голова, а потом его и вовсе вывернуло наизнанку в близлежащий раскуроченный нападением кайдзю туалет. Поток. Платок. План. Полёт. Шаттердом. Фашист. Пальцы Ньютона, так плотно сжатые в кулаки на его груди, что побелели костяшки, что под ними трещала, грозя порваться, ткань его рубашки и жилета. Осознание и анализ пришли позже. Несколько секунд интенсивнейшего обмена жизненным опытом разворачивались перед его мысленным взором, словно распускающиеся по весне цветы, во снах, в моменты потери концентрации, просто непрошенными гостями. Цветы не всегда красивые, не всегда безопасные... иногда у них острые зубы и ядрёные цвета, иногда они пытаются сожрать Германна живьём, распускаясь в его сознании эхом Антивселенной.

Ему на самом деле жутко нравится, ему на самом деле невероятно спокойно от того, что для Ньютона дрифт это шуршащая морскими волнами тишина. Сам он ещё очень долго боялся воды после закрытия Разлома.

Письм4.

Германн буквально чувствует, как расширяются его зрачки, он задерживает дыхание и полностью замирает на несколько секунд.
Конечно, не забыл. Как он мог? Как можно забыть такое при всём желании, если этого не случилось даже в те ужасные три года полной тишины в радиоэфире между ними. Не забыл, когда считал, что всё было кончено. Не забыл, когда он снова встретились, но всё по-прежнему казалось разрушенным. Когда это самое "всё" состояло из взаимных претензий и буквально сочилось ядом взаимной неприязни. Не забыл, когда боялся показать Ньютону малейшую слабость, ожидая издёвок и насмешек. Не забывал никогда и тем более в эти пять лет одиночества.

- Я просто... - он мотает головой и вздыхает, закрывая глаза и собираясь с мыслями. - Ты же понимаешь, о чём я. "Эффект кайдзю", быть может, и был уже в действии, был задолго до твоего первого послания - что сомнительно, и да, с каких пор ты фаталист? - но этот путь был всё равно слишком долгим. Хотя, в философском смысле ты прав. В экзистенциальном - тем более. Мы с тобой начались как минимум при рождении. Мы с тобой - красная нить судьбы этого мира.. Не хочу думать, что синяя, если ты понимаешь...

Нам почти по сорок лет, Ньютон... негромко думает математик, позволяя утянуть себя обратно в темноту и относительное тепло номера. Только они оказываются внутри, он первым делом закрывает дверь на террасу и только потом усаживает на кровать. Он солидарен с Гайзлером на все те же 200%, на которые тот вечно оценивает их дрифт-совместимость, пренебрегая адекватностью - он бы тоже не стал ничего менять, не стал бы желать чего-то иного, кроме того, что привело его в здесь и сейчас. В этот номер, в объятия Ньютона, под его жадный взгляд, в его тихий шелест в едином пространстве.

Тем более, если Ньютон упирает колено в кровать так, чтобы не касаться Готтлиба, но чтобы тот ощущал жар его тела, его присутствие, его близость. Чтобы знал - всего одно совсем маленькое движение и будет контакт, появится давление, настойчивость. Это - намерение, это - обещание, это - его Ньютон во всей своей красе, дразнящий, провоцирующий, наглый.

- Никак иначе, - эхом повторяет Германн, вцепляясь в его рубашку и откидываясь на кровать, чтобы утянуть его за собой.

Утром они посетят водопад, чтобы, среди прочего, оставить там защитный маячок. А потом и Ущелье, потому что Германну очень понравились фотографии. Возможно, ему даже не понадобится трость.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19-10-2018 13:18:18)

+1

47

Чувак, вот тебе обязательно так акцентировать внимание на нашем возрасте, мм?
На самом деле Ньютон Гайзлер не настолько сильно парится по поводу возраста – он никогда не ощущал на себе этот вес лет, хотя, казалось бы, вполне себе должен был, учитывая все то, что с ним произошло за все эти годы. Беспокоиться о скоротечности жизни и стремительном течении лет – это то самое человеческое, которое они с Германном уже успели отбросить. Они все больше ощущают себя вне этого всего – вне времени, максимально дистанцированно от человечества, но в то же время вынужденные практически все время коммуницировать с ним.
Ньютону чертовски нравится мысль о том, что они с Готтлибом – категория вечная и нерушимая. Константа не только в контексте друг друга, но и в рамках обеих вселенных. А возраст – это всего лишь цифра, которая чаще всего не имеет совершенно никакого значения, хоть и в прежние времена Гайзлер был именно тем, кто постоянно тыкал Германну на это несоответствие физического возраста и его внешнего вида.
Теперь же все изменилось.

И можно сколько угодно думать и предполагать, как могло бы быть на том или ином отрезке их жизней; как бы все сложилось, поступи они в тот или иной момент совершенно по-другому. Сейчас Гайзлер думает о том, что не поменял бы ничего, и если бы вдруг представилась такая возможность, то прошел бы этот путь абсолютно точно так же.
Важно, что у них есть здесь и сейчас – что они есть друг у друга, что они оба в одной точке, а не разбросанные по разным, располовиненные и полупустые.

Ньютон не хочет думать об этом сейчас, потому что подобной хрени ему с лихвой хватает во снах, которые все еще не отпускают – и вряд ли отпустят когда либо.
Ньютон не хочет думать об этом сейчас – когда Германн находится на расстоянии вытянутой руки, но на самом деле еще ближе; когда сам Германн не прочь это расстояние сократить, откидываясь на кровать и утягивая Гайзлера за собой.

Кожа Готтлиба под пальцами Ньютона кажется почти горячей – или это все из-за того, что они столько времени провели на балконе? Но он практически перестает связно думать, когда касается губами шеи Германна – сначала в легком поцелуе, а потом с каждой секундой все сильнее и сильнее теряя контроль. Оттянув ворот свитера, Ньютон проводит языком по уже оставленному ранее засосу, борясь с желанием запечатлеть на коже еще один – а после все же не выдерживает, разукрашивая бордовой отметиной правую ключицу Германна. Возбуждение накатывает тягучими волнами, и Ньютон, прижавшись к Готтлибу едва ли не всем телом, уже совершенно бесстыдно двигает бедрами, отчетливо чувствуя даже через слой одежды ответное возбуждение, отдающее жаром в каждой клеточке.
И пусть эти засосы продержатся максимум несколько дней, но Гайзлер хотя бы так может удовлетворить свое неизвестно откуда взявшееся чувство собственничества. В этом тоже есть что-то животное, далекое от человеческого – однако Ньютон не вполне уверен, что это чувство можно приписать кайдзю. Германн прав – те не размножались, не имели соответствующих инстинктов и позывов.

Это все – они сами. И ни кайдзю, ни Предвестники не имеют к этому никакого отношения – к великому счастью. Последние могут сколько угодно пытаться шерудить в их головах, но между ними они никогда не посмеют влезть.
Потому что в итоге те все равно окажутся раздавленными.



//15.03.2030, Tokyo//

Доктор Гайзлер…

Ньютон не реагирует до последнего – ровно до тех пор, пока Готтлиб-старший не останавливается аккурат возле него, прочищая горло. Гайзлер решает обратить на него свое внимание ровно через три с половиной секунды – перед этим отложив в сторону скальпель, сняв с головы налобный фонарь и слегка раздраженным движением стянув перчатки.

– Да, в чем дело? – выжидающе вздернув брови, спрашивает Ньютон, всем своим видом показывая, что у него, между прочим, совершенно нет времени на то, чтобы размениваться на бесполезную болтовню. Ларс, чувствуя это, как будто бы намеренно тянет время, осматриваясь вокруг и задерживая свой взгляд на лабораторном столе, за которым Гайзлер последний час разделывал чьи-то очередные внутренности.
– Решил лично уведомить вас о результатах прошедшей встречи. Жаль, конечно, что вас самого не было… – деланно вздохнув, начинает Готтлиб-старший, в то время, как Гайзлер подавляет желание закатить глаза. Слава богу, он отвоевал право не посещать эти занудные встречи – а иначе бы он точно помер со скуки. Тем временем, Ларс после небольшой паузы продолжает: – Могу поздравить вас, наши партнеры были очень впечатлены вашей новой разработкой – так что можно сказать, что финансирование у вас в кармане.

Готтлиб-старший улыбается так, что становится жутко, хотя уже стоило бы привыкнуть. Ньютон отвечает на это короткой улыбкой одним уголком губ, скрещивая руки на груди и переминаясь с ноги на ногу.

Эта новая разработка – полу-механизированный аналог кожных паразитов, имеющий их ДНК; еще один образец слияния техники и органики. И если паразиты не могли существовать в обычной человеческой среде, то с их механизированными собратьями такой проблемы уже нет – они уже и не паразиты вовсе, а нечто кардинально противоположное. Они имеют дистанционное управление, которое позволяет направлять их туда, куда вздумается – по одиночке или же целым роем.
В перспективе они смогут помогать в разного рода строительстве, скрепляя воедино разрозненные части чего бы то ни было. Однако никто и не догадывается о том, для чего именно Ньютон Гайздер придумал это все. Эти малышки способны скреплять живые ткани, буквально перекраивать их наживую – чтобы, к примеру, сделать из нескольких кайдзю одного огромного мегакайдзю.

Все еще не понимаю, чувак, чем тебе не нравится это название – оно же как нельзя лучше передает суть!

– Кстати говоря, – меж тем продолжает Готтлиб-старший, все еще не переставая жутковато улыбаться, – через неделю планируем презентовать эту разработку нашим коллегам в гонконгском Шаттердоме… Тут уже, конечно, не получится отделаться от поездки, доктор Гайзлер, сами понимаете.

– Окей, – Ньютон пожимает плечами и даже бровью не ведет, вновь отходя к столу и снова нацепляя на лоб фонарь – хотя внутри у него все едва ли не подпрыгивает и орет во весь голос.

Германнгерманнгерманнгерманн!!

– Сколько вы уже там не были… Лет пять так точно, если я не ошибаюсь, да? – вдруг произносит Ларс за его спиной, когда Ньютон уже думал, что разговор вроде как окончен.
– Ну да, типа того, – не оборачиваясь и натягивая перчатки, отвечает Гайзлер максимально отстраненным тоном, не понимая пока, куда старик ведет.
– Каково это будет вернуться обратно спустя столько времени? – спрашивает следом Готтлиб-старший, и Ньютон сжимает скальпель в руке чуть сильнее, чем нужно.

Гайзлеру вдруг кажется, что он ступил на тонкий лед – и каждый шаг может оказаться последним. Хотя, возможно, он просто себя накручивает, и это все – всего лишь обычный разговор, который не имеет особого значения. Но он все же разговаривает с чертовым Ларсом Готтлибом.

– Не думаю, что будет очень уж много ностальгии, – все же обернувшись, произносит Ньютон с усмешкой. – Учитывая то, с каким скандалом я ушел. Да и вряд ли за пять лет сохранился весь прежний состав, всякое могло случиться – большая часть наверняка свалила.
– Ну да, – задумчиво отвечает Ларс, глядя на Гайзлер с совершенно неидентифицируемым выражением в глазах. Ньютону почему-то кажется, что он вот-вот задаст вопрос про Германна – но старик словно передумывает в последнюю секунду, разворачиваясь на каблуках и направляясь к выходу из лаборатории.

А в голову Гайзлеру вдруг приходит шальная мысль –

а что, если он знает?

Хотя, с другой стороны – и что с того?

+1

48

-15.03.2030, Hong Kong Shatterdome-

Он морщится от знакомо-позабытых звуков голоса отца - Германн не слышал Ларса собственными ушами последние пять лет. С того самого момента, когда он в последний раз оскорбил сына, назвав его и всю программу "Егерь" устаревшим набором ископаемых, которых вскоре смоет волна нового времени. Разумеется, при условии, что Германн не изменится под стать более дальновидному коллеге - доктору Гайзлеру - и не пойдёт в ногу со временем. Но, сказал Ларс, кого мы обманываем?

Отдать ему Ньютона было нелегко. "Отдать" ему Ньютона было кощунством, предательством против науки, истины, против самого Ньютона и всего того, что за что они боролись - и вместе, и по отдельности. И, если бы это было хотя бы отчасти реально, а не являлось лишь элементом их долгоиграющего плана, он бы бился до последней капли крови и сил, до последнего нерва и вздоха, но не позволил бы этому произойти, даже если бы это означало.. всё, что угодно.

Он морщится, и ему приходится переместить вес с одной ноги на другую и обратно, делая вид, что всё дело в дискомфорте, в болевом синдроме, который периодически возвращался в не самый лучший момент, едва не заставляя его ноги подкашиваться. Морщится, хмурится, стискивает в руке трость так, что белеют костяшки. Лучше пусть так, лишь бы Тендо, с которым они последние пятнадцать минут обсуждают полевые тестирования новых ракетных двигателей, недавно всё же установленных на Марк VI, не подумал чего-то другого. Вряд ли, конечно, инженер может хотя бы отдалённо заподозрить Германна в тайной телепатической связи с бывшим коллегой, который на самом деле никогда таким не становился. Скорее это уже привычка.

Jogger //Master And Student

Не собираясь вслушиваться в очередную речь отца, математик сосредотачивается на расписании и графиках, конкретных деталях, мысленно пытаясь представить, что ещё он мог упустить, поэтому большая часть далёкого диалога проходит мимо него. Он даже не удостаивает особому вниманию привычную ремарку про мегакайдзю - Мне отчего-то думалось, что  ты сам догадаешься, насколько это банально и лишено души. - но вот внезапный тёплый, почти горячий поток мыслей, накрывающий его десятиметровой волной вместе с восторженными воплями, содержащими одно лишь его имя - утягивает его за собой на глубину, не оставляя равнодушным.

- Ньютон... - так мягко и тихонько, так нежно и любовно произносит Готтлиб, невозможно глупо и счастливо улыбаясь [кажется] самому себе и опуская голову, что Тендо едва не подпрыгивает. На лице у инженера написано непонимание вперемешку с паникой, и Германн спохватывается. Или делает вид. Или чёрт его уже знает. - Ньютон, - прочистив горло, чуть громче выговаривает он, принимая виноватое выражение, - очень любил эту мелодию. Говорил, что она напоминает ему нас и нашу работу - две разные по своей природе мелодии, инструментальная и синтетическая, при всём своём отличии всё равно сливаются в единую стройную осмысленную композицию. Гитары и барабаны, тон клавишных.. Если слушать внимательно, можно даже разобрать, где чей "голос".

Тендо слушает его пояснение едва ли не с открытым ртом, надеясь, что потерянный в своих воспоминаниях Готтлиб не заметил, как тот отступил на полшага назад. Порой ему - да и всему остальному Шаттердому - кажется, что учёный просто потерялся. Застрял в прошлом, так и не осознав, не приняв, что именно произошло, как всё изменилось, что Ньютон ушёл и ушёл насовсем, что он игнорирует даже его е-мейлы. Он отступает назад, и Германн это видит. Разумеется, видит и внутренне фыркает - они считают, что он окончательно сошёл с ума и, судя по всему, что, возможно, он опасен. Они противоречат самим себе - он не может не понимать, что всё изменилось, ведь он лично обустраивал эту лабораторию, и на её полу нет никаких разделяющих её линий, у неё нет правой стороны и левой, нет разграничений и нет привычного свода правил.

- Простите мне эту неожиданную сентиментальность, мистер Чои, - примирительно улыбается Германн, выученно мягко и приветливо, так же, как он обычно улыбается Нейтану. Но если на рейнджера Ламберта это обычно действует моментально и весьма однозначно, то Тендо всё ещё сомневается несколько минут, но всё же отмахивается от наваждения, давая понять, что всё нормально. - Полагаю, с деталями мы разобрались, на когда именно назначены испытания?

- Мистер Чои, - задумчиво повторяет инженер, словно решая вдруг изобразить из себя эхо. - Когда-то это было просто Тендо.

- Мы тогда гораздо больше времени проводили вместе в доках для егерей в комбинезонах техников, - не меняя улыбки и на удивление без смущения кивает Германн, только его глаза перестают улыбаться, приобретая оттенок странно покровительственной печали. Теперь всё выглядит так, будто Тендо совершенно не понимает чего-то до боли очевидного.

- Да, - он несколько раз постукивает пальцами по сжимаемой в руках папке с документами, - наверное, вы правы, Док. Испытания назначены на двадцать второе число, через неделю, как раз, когда... Ах, да, я чуть совсем не забыл, доктор Готтлиб. Это будет смешанная встреча, на которой... ваш отец будет представлять их последний разработки...

- Ммм, - без определённого оттенка тянет в ответ Германн, опуская глаза. - Их лидирующий учёный совершил очередной прорыв?

Тендо открывает было рот, чтобы что-то ответить, но тут же захлопывает его, совершенно не зная, как продолжать. Он знает, что Германн знает, кто является "лидирующим учёным" многомиллиардного предприятия его отца, и что означает перспектива подобной презентации - что этот самый "лидирующий учёный", скорее всего - с вероятностью примерно в 99.9573% - посетит Шаттердом в составе делегации. И после недавней сцены какой-то уж слишком личного, почти интимного приступа ностальгии то, что Германн вдруг отзывается о Ньютоне так отстранённо, так формально, словно бы это никто или он попросту не знает имени этого человека, окончательно выбивает Тендо из колеи. Инженер мотает головой и опускает папку, едва ли не хмурясь.

- Вам не обязательно участвовать в презентации, - он изо всех сил пытается звучать хотя бы твёрдо, если уж не ободряюще. - Мы с Ламбертом, маршалом и мисс Мори...

- Ошибаетесь, мистер Чои, - резко подняв едва ли не изменившиеся оттенком глаза, Германн не позволяет ему договорить. Меняется и его поза, и его тон, математик вздёргивает подбородок и наконец-то начинает куда больше напоминать инженеру самого себя. - Мне более, чем обязательно присутствовать, я просто должен. Это всё ещё мой научный отдел и фактически моя программа. Если меня не будет, они заранее решат, что выиграли, приняв моё отсутствие за то, чем оно, вне сомнения, будет являться, - капитуляцию. Подобного удовольствия я им не доставлю.

Кивнув самому себе, словно дополнительно подтверждая эти слова и одновременно сигнализируя о том, что разговор на этом окончен, Германн сильнее сжимает в руках резную рукоять своей новой трости - ах, если бы хоть кто-то ещё был в состоянии уловить всю иронию ситуации! - и разворачивается на каблуках, удаляясь в глубь лаборатории со своими копиями планов испытаний, оставляя Тендо мариноваться в густоте собственных мыслей. В который раз инженер ловит себя на том, что покидает научный отдел абсолютно сконфуженным и потерянным. С уходом Ньюта доктор Германн Готтлиб стал слишком для него сложным и малопонимаемым, без привычного заземления и своеобразного якоря в виде раздражающего коллеги-биолога его настроение и поведение стали на удивление хаотичными, если подчас не жутковатыми в своей непоследовательности. Хотя бы как сейчас.

Уловив, как за его спиной с характерным шелестом закрылась дверь лаборатории, отсекая его от сконфуженного Тендо, Германн качает головой и тяжело опускается на стул.

Каково это будет вернуться обратно спустя столько времени?
Кой чёрт ты задумал, папа? Ради всего святого, будь осторожен, Ньютон. Твой ежедневный спарринг-партнёр и противник во много раз сложнее и опаснее моих.

Отредактировано Hermann Gottlieb (28-10-2018 00:00:23)

+1

49

Отдал, Германн? Ты что, забыл? Я же сам решил свалить из Шаттердома, громко хлопнув дверью и даже толком не попрощавшись?
Ньютон невесело хмыкает, провожая напряженным взглядом спину Ларса, пока тот не скрывается за дверями лаборатории.

То было официальной версией – как это увидели все окружающие. То, что они позволили им увидеть.
Поначалу казалось, что ничерта у них не получится – не получится сыграть все это, на каком-то этапе кто-нибудь обязательно оступится и все рассыпется, как карточный домик. Что кто-нибудь из их окружения обязательно заподозрит что-то неладное и начнет разбираться…
Возможно, Гайзлер хотел, чтобы это случилось. Но он, как оказалось, был слишком хорошего мнения обо всех тех, с кем им довелось работать все это время бок о бок.

Ньютон чувствовал себя преданным, хотя в их глазах предателем был как раз он. Он сам в какой-то момент начал чувствовать себя этим самым предателем, пока не посмотрел на все это под несколько иным углом и с другого ракурса. Пока не увидел глазами Германна, как начали относиться к нему те, с кем раньше у него были хорошие отношения.
Этот предстоящий визит в Шаттердом означает очередную порцию неловких разговоров с бывшими коллегами – а в случае с маршалом Хансеном в том числе и разговоров не самых приятных. Хотя, в прошлый раз Гайзлеру даже удалось кое-как отвертеться и ограничиться только лишь одним приветствием…

И когда Германн вдруг произносит это Ньютон, он не может понять, произносит ли это Готтлиб в их дрифт-поток или же вслух – да и, по правде говоря, совершенно не об этом Гайзлер думает в эту секунду. Потому что ему вдруг кажется, что всех чувств разом становится слишком много, что еще немного – и они точно перельются через край и затопят все вокруг…

А следом невольно Ньютон и сам почти вздрагивает, когда Германн едва ли не… Но нет, даже думать о таком как-то дико, потому что Готтлиб бы никогда не попался на обмане. За все эти годы он достаточно поднаторел в этом искусстве – порой на краткую долю секунды Ньютон вдруг задумывался о том, как Германну это удается? А иногда даже казалось, что весь этот пятилетний спектакль – все это взаправду. Что они с Германном на самом деле разругались в пух и прах и разъехались по разные стороны планеты – точнее, уехал Ньютон, а Готтлиб остался в ТОК.

Обычно в такие моменты краткого помутнения Предвестники начинают стрекотать сильнее, словно скребутся изнутри черепной коробки, заставляя стискивать зубы и вызывая приступы мигрени. Когда подобное случается, Гайзлер останавливается на несколько секунд и делает глубокий вдох, прикрывая глаза – и мысленно прослеживая эту ниточку связи, что протянулась между ними с Германном на сотни и сотни километров. Он чувствует присутствие Готтлиба так, словно тот стоит напротив – это ощущение отдается легкой вибрацией в солнечном сплетении и распространяется теплом по всему телу.
И становится легче.

Лидирующий ученый… Да вы сама невозмутимость, доктор Готтлиб, – бормочет Ньютон, с несколько секунд глядя перед собой, а после все же откладывает обратно скальпель и стягивая перчатки, тем не менее оставляя налобный фонарик на голове.
А после он направляется туда, куда доступ всем остальным закрыт – даже всемогущий Ларс Готтлиб не в состоянии сюда пробраться. Гайзлер изначально настоял на том, чтобы ему выделили помещение под личную лабораторию – черт возьми, я имею право хоть на какое-то личное рабочее пространство или нет!? Что это за мода на лаборатории с огромными окнами – я себя как в аквариуме чувствую, честное слово!

Примерно это Ньютон и высказал Ларсу – а тот все же в конце концов расщедрился на отдельное помещение под лабораторию-кабинет для доктора Гайзлера, войти в которую можно только по отпечатку пальца.

– Привет, Джефф, – обращается Ньютон к мозгу в огромной колбе – точной копии того, с которым у него был первый дрифт. Выглядит это все довольно своеобразно – подсвеченное голубоватым светом, разрисованное различными ругательствами на немецком разной степени изощренности и, ко всему прочему, украшенное фотографией великого и ужасного Ларса.
И это как будто бы лишний раз напоминает ему о том, что здесь все совершенно иначе. Что у этого куска мозга совершенно другое имя, и с ним Ньютон совершенно точно не собирается дрифтовать.

Чувак, ты думаешь, я не обучен общаться с Готтлибами? У меня как-никак длительный стаж, я даже могу проводить тренинги! Тем более, всякий раз, когда твой старик начинает выкобениваться, я просто делаю глубокий вдох и вспоминаю его фотку и мозг в банке – и сразу становится та-а-ак охренительно, просто не описать словами!

Ньютон хмыкает себе под нос, невидяще глядя перед собой в пространство, но в это время он как будто в их общем дрифт-пространстве смотрит непосредственно на Германна.
Умом он все же понимает – Ларс Готтлиб это не то же самое, что его сын. При всей своей похожести, так или иначе присущей настолько близким родственниками, они, тем не менее, абсолютно разные.

В прежние времена отношения со всякого рода начальством у Гайзлера не складывались от слова совсем – да и сейчас в принципе все обстояло примерно так же. Он не считает Готтлиба-старшим свои начальником – Ньютон с самого начала их сотрудничества словно бы обозначил ту невидимую границу, после которой полномочия и хоть какой-то авторитет Ларса Готтлиба просто терял всю свою силу и все свое значение. То, что происходит в лаборатории, от и до находится под контролем Гайзлера – и ничьего вмешательства он не потерпит. Ньютон примерно подозревал, чего старику стоило переступить через себя и таки отдать все бразды по части руководства лаборатории ему. Но, так или иначе, не согласиться Ларс не мог – в противном случае он бы просто-напросто остался без главного специалиста по кайдзю.

Этот кабинет отчасти похож на его половину их с Германном прежней лаборатории – и немного на его комнату в Шаттердоме, в которой все было в организованном беспорядке. Тут и там какие-то записи и заметки, сэмплы и образцы в колбочках, куча всякого остального стаффа, который относится к работе лишь отдаленно – по сути, именно тут Ньютон может на все забить и побыть хоть какое-то время тем самым Ньютоном Гайзлером.

– Германн, не парься. Первый раз, что ли? – плюхнувшись в крутящееся кресло напротив рабочего стола, вслух произносит Ньютон, предпочитая на этот раз вербальное выражение своих мыслей. – Старик может сколько угодно выделываться и строить из себя не пойми что, но будем смотреть правде в глаза – он уже не так молод и свеж, как лет пять назад… Ну, тогда он тоже был не особо молод, на самом деле, – задумчиво тянет Гайзлер, подхватывая со стола ручку и начиная ею щелкать. – Ой, короче, ты меня понял!

+1

50

Я бы предпочёл, если бы ты обошёлся без подобных шуток на этот счёт, отзывается на дурацкое замечание Германн, и звучит при этом чуть жёстче, чем намеревался. Именно это и именно в таком контексте - совсем не та тема, которую он в состоянии воспринимать с иронией и неуместным юмором даже безотносительно плавающих периодами в их сознании отблесков других вселенных, других версий. Ему не нравится это всё здесь и сейчас, не нравится Германну Готтлибу этого мира, и все прошедшие пять лет он ни с кем не мог обсудить это возмутительное заблуждение, которое никто даже не подумал оспорить.

Впрочем, математик почти сразу останавливается и одёргивает самого себя, закрывая глаза, глубоко вдыхая и затем медленно выдыхая через нос. Весь следующий от Ньютона поток мыслей и ощущений - вот то самое, главная причина, по которой он не любит на эту тему шутить. Они сами иногда путаются - пусть и на краткое мгновение - во всей этой коварной тонкой лжи, в собственной, слишком детальной и искусной игре, и ни к чему хорошему всё это не приводит. Конечно, Предвестники, запутавшиеся в их сознании, давно потеряли хотя бы тень возможности перехватить контроль, но сейчас было не время и не место для того, чтобы тестировать эту гипотезу.

- Я видел твоё интервью для GQ на прошлой неделе, - он говорит вслух, потому что Тендо уже сбежал, потому что в лаборатории больше никого нет, и в ближайшее время никто его не потревожит. А если и потревожит, подобное лишь станет ещё одним росчерком на уже и без того искажённом образе местного сумасшедшего кей-учёного. Ну и что, что он разговаривает вслух с тем, кого в комнате совершенно очевидно нет? Германн хмыкает: самое ироничное в том, что никто не удивится, это действительно удачно ляжет на его личность. - How Newt Geiszler became The Rockstar of Weapons Research. Ты выглядел... Ньютон, du sahst bezaubernd aus. Absolut umwerfenden. Ich..

Германн ловит своё отражение в потухшем экране одного из своих древних мониторов и осекается. Это редкие минуты, когда он буквально физически и крайне болезненно ощущает своё несовершенство, и биологическое, выражающееся в острых линиях черт лица, кривом росчерке губ, словно вечно застрявшем в выражении презрения, и добавленное им самим - ужасная стрижка, мешковатые одежды, тёмные тона грубых тканей, совершенно не пытающиеся придать ему более презентабельный вид, а скорее наоборот. При взгляде на Ньютона Гайзлера перехватывает дыхание, люди останавливаются, замирают на ходу, они запинаются за него взглядом и редко когда могут его оторвать. Германн Готтлиб выглядит неряшливо и странно, он выглядит никак, лишь изредка заставляя людей в коридорах шарахаться в сторону от тёмного пятна его чёрного халата. Чёрный лабораторный халат, одно это уже было жутко и странно.

В его намерения не входило превратить упоминание интервью в подобный приступ самоуничижения, но всё происходит как-то само собой и очень быстро. Спиралевидное падение в бездну собственной души, заботливо подставленную вечно зудящим на фоне инопланетным разумом - или же самим собой? Он быстро ловит себя и отключается от биолога, выстраивая ментальный блок вокруг этих мыслей, которому он научился за это время, всё же желая иногда хотя бы минимального ощущения приватности. Германн, разумеется, читал и текст, и текст был прекрасен - всё то самое, чего Ньютон так жаждал во время своей работы в PPDC - слава, признание, внимание, невероятный образ успешного учёного, достигшего высот, но не собственного потолка. И этого уже достаточно, но воспоминание о выпущенных в сеть съёмках с фотосета окончательно выбивает его из колеи, подступая к горлу тошнотой. Смутно он осознаёт, что это игра.. должно быть игрой.. несомненно игра, но Ньютон выглядел таким счастливым.

Математик гордится им настолько, что его распирает изнутри. Это прекрасное ощущение, потому что не весь мир смотрит на доктора Гайзлера глазами ТОК, завистливыми, неодобрительными, опасливым. Кто-то там, во всём этом невежестве, стремительно рассыпающемся излишне милитаризированном обществе, где-то там высоко всё ещё видит в нём другое. Хотя, если сесть и хорошенько подумать, GQ это мужской журнал о стиле, девушках, развлечениях и культуре. В каком-то изощрённом смысле он лишь окультуренная и несколько более претенциозная версия Playboy или того же Cosmo. Да, Ньютон позировал в одежде, но это не мешало всей окружающей его съёмочной группе буквально раздевать его взглядом. GQ это не научный журнал, и в нём - история успеха, а доктор Гайзлер не учёный, но селебрити. Он невероятен, и он рок-звезда, но это всё совершенно не то.

Пока Германн проходит через все круги своего личного маленького Ада, где-то далеко в Токио Ньютон идёт настолько знакомыми коридорами, что они давно слились в единую серо-белую массу. Некоторые детали меж Корпусом и корпорацией его отца не отличаются совершенно, и это его невероятно забавит.

Глядеть на контейнер с клонированным куском мозга жутко.
Ему кажется, что он никогда не привыкнет к этому зрелищу на столько, чтобы его желудок не совершал несколько кульбитов каждый раз. Он так и не понял, как у Гайзлера получается чувствовать себя свободно и раскованно в этом сомнительном "обществе", но, по крайней мере, его зовут "Джефф", а не Элис, следов помады на стекле нет, и провода нейромоста не тянутся от бака к головному элементу, уложенному где-нибудь на столе.

Вместо этого там Ларс, и мысленный взгляд Готтлиба надолго задерживается на этой картине даже после того, как Ньютон теряет к ней всяческий интерес и устремляет всё своё внимание на него. Чёртова петля Мёбиуса для сознания и восприятия. Германн вздыхает как-то слишком тяжело.

Готтлиб Готтлибу рознь, тебе бы уже пора привыкнуть к этому. Ты знаешь меня, но отец - совершенно другая история. Пять лет для любого другого человека и для него - не то же самое, и пусть его возраст не позволяет тебе обманываться, его разум, как и взгляд, всё так же остр. Замерев, математик ощущает острую потребность схватить со стола уже свою ручку и точно так же щёлкнуть её несколько раз. Он мотает головой и стряхивает с пальцев этот зуд. Я уверен, что он тащит себя с собой на эту презентацию не только и не столько потому что ты для неё нужен, сколько потому что знает эффект от твоего появления в этих стенах. На меня прежде всего. Это наша маленькая война, в которой ты - его главное оружие и средство. Во всех смыслах.

- Это не просто триумфальный визит с представлением успеха, - опустившись на один из своих стульев, он трёт лоб, смутно ощущая в своём сознании зарождение чего-то нового, но не понимая пока до конца, предвестники это или нет. - Это полномасштабная атака на ТОК и его доминирование на военном поле. Этот проект для него страшно важен, и ты у него под колпаком. Ещё раз повторяю, будь осторожен.

Отредактировано Hermann Gottlieb (08-11-2018 14:11:38)

+1

51

Ты же знаешь, geliebt, я не могу иначе. Ньютон невесело усмехается себе под нос, чуть сползая в кресле. Дурацкие шутки как стиль жизни – и кажется, что таким образом можно сгладить и сделать любую ситуацию менее напряженной и тревожной.
Но в случае с Ньютоном Гайзлером все обычно происходит прямо противоположно. Правда, сейчас подобное он все еще позволяет себе только в общении с Германном – потому что с ним не нужно притворяться и строить из себя того, кем ты на самом деле не являешься.

И Ньютон невольно хмурится, когда Готтлиб вдруг упоминает ту недавнюю фотосессию – потому что это оно и есть. Совершенно не то, что должно было бы быть – хоть на первый взгляд и кажется, что такая жизнь это именно то, о чем Гайзлер всю жизнь мечтал.
Кажется, скоро никто и не вспомнит о том, чем Ньютон занимался в прежние времена – он отпечатается у всех в памяти, как какая-нибудь селебрити, постоянно мелькающая на обложках журналов и в ток-шоу. А ведь он всегда хотел быть рок-звездой от науки – Гайзлер никогда не чурался своего звания «ботаника», но в то же время он всегда хотел и всю жизнь стремился к тому, чтобы  кардинально поменять укоренившийся в человеческом сознании образ ученого – не просто какой-то безликий чувак в белом халате, корпящий над своими записями и энциклопедиями, а… что-то типа самой что ни на есть рок-звезды.
А то, что он являет собой сейчас – просто черти что. Продавшийся огромной корпорации, воплощение всего того, что он всегда презирал – Ньютон смотрит на эти фотографии в свежеотпечатанном журнале и не узнает самого себя. И иногда ему даже приходится чуть дольше разглядывать собственное отражение в зеркале, чтобы убедиться в том, что это на самом деле он, Ньютон мать его Гайзлер, а не кто-то там другой. Ты прав, Германн, это совершенно не то. Я бы предпочел что-нибудь другое.

– Чувак, мы с тобой просто охрененно смотрелись бы на обложке, – Ньютон улыбается, но улыбка эта все равно с привкусом горечи. Быть может, каким-нибудь другим их версиям в какой-нибудь другой вселенной повезло больше – и там все пошло по совершенно иному сценарию. И там, в другой вселенной, есть еще куча написанных совместно работ. А, быть может, даже и Нобелевская премия – черт возьми, почему нет?

Эй! И не вздумай больше хлопать дверью своей башки – ты же знаешь, что я все равно просочусь во все щели! Ньютон цыкает языком и качает головой, успевая поймать за стремительно ускользающий хвост обрывки ощущений Готтлиба. Чувак, я же знаю, каким ты можешь быть охренительным – со своими невероятными скулами и выносящими мозг глазами. А про пальцы я вообще молчу!

Мысли Германна проносятся в голове отчетливым потоком едва скрываемого отвращения от присутствия в помещении мозга кайдзю в стеклянном контейнере – и Ньютон несдержанно фыркает, качая головой.
Чувак, разве ты не знаешь – для того, чтобы избавиться от страхов, нужно посмотреть им в лицо.

Он довел идею с мозгом по имени Элис до полнейшего абсолютного абсурда – возможно, отчасти в этом и была идея. Чтобы навсегда стереть тот жуткий образ, в котором, помимо всего прочего, присутствовали еще и провода, тянущиеся от мозга и ведущие к шлему. Но также имела место и банальная ностальгия – ведь в прежние времена мозг Мутавора точно так же бултыхался в контейнере, только в их с Германном бывшей лаборатории.
И порой Гайзлер задумывается – почему тот Ньютон назвал мозг Элис? Или же это имя дали Предвестники, выбрав самое банальнейшее из тех, которые в принципе существуют в их человеческом мире? Или же все на самом деле куда глубже – и это отсылка к «Алисе в стране чудес»?

I wonder if I’ve been changed in the night. Let me think. Was I the same when I got up this morning? I almost think I can remember feeling a little different. But if I’m not the same, the next question is –

who in the world am I?


И на несколько мгновений Ньютон так и замирает, невидяще всматриваясь перед собой в пространство и сжав в ладони ручку – настолько, что уже должно быть больно, но органы чувств как будто бы не регистрируют этого.
Он как будто бы проваливается в эти ощущения – не-свои, которые из раза в раз заглатывали того Ньютона с головой. Заглатывали настолько, что он напрочь переставал ощущать самого себя.
Гайзлер, к счастью, не знает, каково это – быть запертым в своем же собственном теле, не способным сделать лишнее движение; быть всего лишь бессильным голосом в своей же собственной голове, которому не прорваться через оборону, выстроенную Предвестниками. Но на секунду он как будто бы чувствует это – и по спине пробегает неприятный холодок.

Ньютон зажмуривается и мотает головой, мимолетно слыша у левого виска шелестящий стрекот и треск. Он делает глубокий вдох и чуть ерзает в кресле – лучше представлять что-нибудь другое. Если немного напрячь фантазию, то можно вообразить, что сейчас они с Германном сидят друг на против друга и разговаривают – по-настоящему.
Но на самом деле в их дрифт-пространстве они всегда существуют именно так – либо смотрящие друг на друга, либо в одну сторону. И никак иначе.

– Но старик же не в курсе, как все обстоит на самом деле, – чуть понизив голос, произносит Гайзлер, коротко облизывая губы. – И что на самом деле это он может оказаться под колпаком, в любой момент… Чувак, неужели ты думаешь, что я не раскусил твоего дражайшего папашу?

Но Германн прав – Ньютон не может знать, что происходит в голове конкретно у этого Готтлиба. Пусть он и представляет иногда, как вскрывает тому черепушку – методично и с хирургическим изяществом – но даже так Гайзлер понимает, что он никогда не сможет прочитать Готтлиба-старшего как раскрытую книгу.
Так что пускай тот и дальше продолжает думать, что может управлять Ньютоном как марионеткой, пусть и дальше считает его пусть и самым главным, но всего лишь винтиком во всей этой системе. Им с Германном это будет только на руку. Осталось еще совсем немного…

Sei auch vorsichtig, Herms, – так же тихо добавляет Ньютон – и он почти может представить, как на своем кресле подкатывается ближе к Германну и касается ладонью его колена (того, что менее дееспособно), мягко поглаживая. – Ты же помнишь, что только я могу шерудить у тебя в голове – у меня там все места зарезервированы, – фыркает Гайзлер, а после добавляет еще тише: – Lassen Sie sich nicht Gehirnwäsche Sie.

+1

52

Мы оба прекрасно знаем, что можешь, Ньютон, - невозмутимо фыркает в ответ математик. Он не собирается спорить со смыслом жизни, но с темами прежде биолог был более аккуратен, всё же очерчивая некий круг, который трогать не стоит. Несмотря на то, что общаются они мысленно, Германн всё равно как будто бы переводит дух перед следующей фразой. Ждать осталось не так много, но давай на это время обойдёмся без шуток на тему твоего ухода из PPDC. Пожалуйста.

- Наука мало кому интересна, - Готтлиб ощутимо вздыхает, продолжая некую мысль вслух. - Ты рок-звезда военных исследований, автор и создатель нового оружия. Наконец-то что-то придёт на смену Егерям, не понадобится Академия, не нужны будут пилоты, перестанут гибнуть люди. Биоинженерия в военной промышленности - наш главный трофей с кей-войны.

Цитируя подзаголовок одного из блоков интервью, он даже морщится, будто бы слова кислят у него на языке, неприятно пощипывая кончик. Возможно, статья была заказная, и платил за неё, разумеется, Ларс. Всего лишь ещё одна деталь его плана, ещё один маленький тычок в сторону ТОК, в сторону Германна. Может, конечно, это всего лишь играет его паранойя, мнительность и некое тщеславие, явно почерпнутое у Ньютона - думать, что едва ли не каждое действие отца направлено именно в его сторону, - но если снова всё взвесить, оценить и переоценить, он бы, пожалуй, разочаровался слегка в Готтлибе-старшем, если бы тот не использовал для упрочнения своего превосходства любой доступный метод. Если для этого надо крутить Ньютоном Гайзлером, подставляя его под голодные взгляды журналистов, фотографов и общественности, то что с того? В конце концов, в их семье всегда был принят принцип "все средства хороши".

Мы бы охрененно смотрелись на обложке, - говорит Ньютон, и Германн автоматически кивает в ответ, всё ещё погруженный в другие мысли. Они действительно смотрелись и смотрелись превосходно, почти идеально в том далёком 2022 году на обложке National Geographic. Когда всё ещё было не настолько плохо, когда ещё могло казаться, что и у ТОК, и у кей-науки есть шанс. Ещё обложки? Ещё совместные статьи? Парные лекции, быть может, образовательный тур по самым крупным всё ещё функционирующим университетам планеты? После войны им нужны были новые люди, новые мозги, новая кровь, новая сила, стремление, желание. Кто-то, кто продолжил бы нести знамя кей-био и джей-теха, когда они уже не смогут. Ньютон бы устраивал представление и каждой, постоянно скатываясь в праздное общение с аудиторией и какое-нибудь хвастовство, шуточки личного характера и демонстрацию колец.

-07.08.2025, ???-
- А вы и доктор Готтлиб...? - девушка мнётся и опускает глаза, оглядывается на остальную аудиторию в поисках поддержки.

- Ну же! - у неё горят щёки, поэтому Ньютон улыбается шире и ободряюще взмахивает руками, предлагая продолжить говорить.

- Вы как бы вместе?

- Чувак, смотри, оно вышло за пределы Шаттердома! - Ньютон не может сдержать смеха и игривого взгляда в сторону Германна. Тот закатывает глаза и на краткое мгновение зажимает переносицу двумя пальцами. - Вам правда так интересно? Давайте, поднимите руки, кто ещё хотел бы задать такой вопрос?

Публика слегка оживляется, перешёптываясь, и в воздух поднимается всё больше и больше рук. С каждой последующей Ньютон умудряется светиться всё ярче и ярче - ему это доставляет невероятное удовольствие, - и он снова смотрит на Германна под своеобразный аккомпанемент из звуков заинтересованной аудитории. Тяжело вздохнув и пожав плечами, математик даёт ему отмашку и опускается на стоящий рядом стул, пряча лёгкую улыбку.

- Только побыстрее, доктор Гайзлер, - строго, но наигранно произносит Германн, поправляя свои записи. - Я бы хотел вернуться к науке.

Биолог издаёт явный победный звук и наклоняется поближе к микрофону, попутно выуживая из кармана джинс маленький вельветовый мешочек и вытряхивая из него себе на ладонь кольцо, чтобы затем надеть его на безымянный палец левой руки.

- Ну, ладно-ладно, ребята, - улыбается он публике, заранее движениями рук призывая их вести себя потише. - Свадьба в октябре.

Он позволяет себе слегка улыбнуться этой фантазии.. сну? воспоминанию? варианту реальности, который, возможно, стал доступен его сознанию вместе со всеми остальными, что он иногда видит перед своим мысленным взором. С того самого дня, того самого дрифта, спасшего планету, закрывшего Разлом и, как тогда казалось, отбросившего Предвестников подальше от их мира, мультивселенная цвела перед ними пышным цветом, распускалась под их пальцами, сыпала пыльцой и брызгала ядом. Болезненные "воспоминания" всегда приходили чаще и легче, задерживались дольше, потому что коррелировали с их страхами, резонировали с их отчаянием, притягивались Предвестниками, потому что ослабляли их, позволяя связывающей их нити утончаться и едва ли не исчезать.

Их самым главным страхом всегда был не конец света, не потеря планеты, не мучительная смерть от неизвестной, крайне жестокой и бессмысленной угрозы.
Больше всего они оба боялись быть отвергнутыми.
Но не обществом. Не семьёй, не коллегами, не сверстниками, не даже начальством. Не ТОК, не научным сообществом, не пилотами и техниками, не людьми, с которыми они работали ежедневно рука об руку, не возможными романтическими партнёрами, нет.
Друг другом.

Самым страшными, буквально невыносимым для Германна Готтлиба всегда был и оставался безразличный взгляд Ньютона. Разочарованный взгляд Ньютона. Презрительный взгляд Ньютона. Его недовольство, сквозившее уже просто в принятой позе, его искривлённый в отвращении рот. Тишина с его стороны света, отсутствие слов в ненаписанных им письмах, не звучащий с противоположной части лаборатории голос. Самым страшным было быть настолько привязанным к нему физически и ментально ещё в период писем, но оказаться абсолютно ненужным, неинтересным, глупым и, как следствие, совершенно беспомощным.

Он знает, что именно эта ошибка - его страсть к самоуничижению, выливающаяся в готовность поверить, что Ньютон просто избавляется от него, двигаясь дальше - в части версий становится едва ли не первопричиной, по которой они в итоге теряют всё. Знает, но то, что так раз за разом происходит и происходит, значит лишь, что это одна из его постоянных характеристик, вшитая в саму его сущность и помноженная на бесконечное число версий. Каждая последующая неувереннее предыдущей. Поэтому каким-то Германнам не удаётся дожить до конца - они просто не дотягиваются до спасательно протянутой руки Ньютона, не успевают поверить в него, не успевают...

В некоторых вселенных у них не всё так гладко, и местные Предвестники вовсю этим пользуются, притягивая и транслируя в их головы весь этот кошмар. Психологическая пытка высшего пошиба, достойная самых искусных мастеров средних веков. Ему остаётся лишь надеяться, что в других вселенных стены мироздания толще, прочнее и не пропускают весь этот смешанный ужас и бред. В их же...

И ты, и я в достаточной степени понимаем, что это не одно и то же, Ньютон. Ты красив и очарователен, твоя харизма тянет к тебе людей, несмотря на остроту персоналии. В конечном итоге они готовы пожертвовать частью своего комфорта, чтобы побыть с тобой рядом и заглянуть глубже в морскую зелень твоих глаз - не забывай, я вижу всё то же самое. Равно как и то, что они не понимают и половины его слов, не разделяют и трети его взглядов, недостойны и четверти дарованного им его внимания. Потому что им всё равно. Всё равно, что прячется за этими глазами, что скрывают цветные линзы его дорогих очков, что маскирует гель в волосах и ослепительная улыбка, что значат его тату и в какой они были сделаны последовательности, почему доктор Гайзлер подворачивает рукава и как именно выбирает свои бои.

Всё это знает Германн.
Знает очень хорошо. Как и то, что последний раз, когда он думал про Кэрролла положительно, было ещё до школы, когда он читал книгу с с жуткими монохромными иллюстрациями синего цвета. Ему нравилась книга и смутно нравилась история, но цветы на обложке и улыбка Чешира в книге, жуткое аляповатое тело Гусеницы и Шляпник пугали его, едва ли не переползая со страниц книги ему на руки. Чем дальше по возрастной шкале, тем меньше он любит Кэрролла, тем меньше испытывает тёплых или хотя бы просто нейтральных чувств к автору и его творению.

Германн абсолютно уверен, что к тридцати годам он практически ненавидит "Алису в Стране Чудес", считая её жутко переоценённой неточной метафорой. Настолько затасканной масс-медиа и прочими сферами жизни, обожающими аллюзии, что от изначальной идеи и сути не осталось и следа. Посыл искажён, вывернут наизнанку, использован в поучительных историях, песнях, страшилках, чистейшем безумии, которое даже не пытается притвориться чем-то другим.

Ему не нравится эта связь, не нравится аналогия, не нравится страсть Ньютона находить точки соприкосновения самого себя с какими-то персонажами, потому что это паттерн, потому что это путь, это шаблон, задав себе который случайным упоминанием такой похожести, ты потом рискуешь его не разбить, вынужденный идти этой дорогой до конца. А Ньютон так легко поддаётся такому гипнозу, так легко фиксируется на чём-то подобном, залипает, и тогда неизвестно, к чему это может привести.

Он слышит внутренний монолог, слышит цитирование - здесь и там одновременно, и ему дурно, холодно и страшно до потери баланса на шатком лабораторном стуле. Они могли... Могли уловить это имя в твоих воспоминаниях, как-то выделенное среди других - быть может именно этим отрывком. Но если это сознательно и именно отсылка, то я не думаю, что им хватило бы понимания нашей психологии. В конце концов.. вспомни сюрприз на их лицах в самый последний момент. Что до тебя самого... я опасаюсь того варианта, что это могло бы быть ещё одним способом дать кому-то знать, позвать на помощь.

Ему невообразимо жаль, что никто не пришёл.
Никто не приходил.
Чаще.
Вариантов было слишком много.

- Ларс Готтлиб - потомственный немец, продавивший в ООН строительство стены и получивший после войны разрешение клонировать кайдзю, - холодно чеканит Германн, словно обиженный тем, как биолог принижает способности его отца. - Я бы осмелился предположить, что никто на этом свете до сих пор так и не раскусил моего "папашу".

Da bin ich immer. Германн готов поклясться, что чувствует эту руку на своём колене, и прикрывает глаза, чтобы дать ощущению укрепиться, а теплу от ладони биолога просочиться глубже в его мышцы и кости. Это всегда помогало уменьшить боль. Ich liebe dich, Newton.. И никто не шерудит у меня в голове, это...

Он вдруг замирает и выпрямляется, а затем и вовсе встаёт, позволяя руке Гайзлера соскользнуть с его колена вниз, но всё ещё не открывает глаза.

- Ньютон, когда завершается последний цикл развития их ЦНС? На каком этапе они превращаются в рой?

Отредактировано Hermann Gottlieb (16-11-2018 10:31:58)

+1

53

Tut mir Leid, geliebt. Ньютон дергает уголком губ и сдвигает очки на макушку, потирая пальцами переносицу. И пусть ему кажется, что этими дурацкими шуточками действительно можно как-то все сгладить, но на самом деле легче не становится. Гайзлер все равно чувствует этот горьковатый привкус на языке, как от какого-нибудь противного лекарства.
Ньютон понимает, что уже не смог бы вернуться обратно, даже если бы была такая возможность. В глазах всех тех, оставшихся в PPDC, он и в прежние времена был чем-то странным и сомнительным – чувак, копающийся во внутренностях этих мерзких чудовищ; чувак, добровольно наносящий на свое тело изображение этих тварей, которые раз за разом крушили города и грозили полным истреблением человечества. А сейчас так и подавно он был для них чем-то инфернальным и немыслимым – клонировать кайдзю, серьезно?!

Нельзя сказать, что самого Гайзлера подобная мысль не увлекала – так или иначе, но он рассматривал перспективы подобных исследований еще во время войны. Но то были мысли исключительно научного характера, никак не связанные с возможной работой на какую-то огромную корпорацию – упаси боже, о чем вы?! Его привлекала сама возможность попробовать провернуть что-то подобное – так же, как и прежде привлекала идея дрифта с мозгом кайдзю.
Какое оружие, какое скрещивание егерей и кайдзю? Об этом даже и не было речи.

– Боже, Германн, только не начинай пересказывать это интервью, – вздохнув, произносит Ньютон, откидываясь на спинку кресла и глядя застывшим взглядом куда-то в потолок. – Мне кажется, что бОльшую часть болтал не я, а какой-то… Напыщенный позер, которому настоящая наука давно стала до лампочки. Хотя фотки получились классными, ладно…

Возможно, он немного преувеличивает, но нечто такое Гайзлер и чувствовал. А точнее не-чувствовал – как если бы на некоторое время его мозг полностью отключился, и Ньютон бы говорил текст, вшитый ему в подкорку, как какая-нибудь заведенная игрушка.
Наверное, именно так себя не-чувствовал и тот Ньютон. Только не-чувствовал перманентно, проживая в таком состоянии каждый день – быть может, с редкими проблесками сознания, когда задерживал свой взгляд на зеркале чуть дольше.

Сейчас временами Гайзлер даже не может глядеть на свое отражение, потому что это все настолько не то, что иногда становится жутко. Благо, что в голове нет никого лишнего – в отличие от того Ньютона он полностью осознает себя и свои поступки, хоть ему и приходится из-за всех этих двойных игр вести какую-то полужизнь.
По крайней мере, у них с Германном есть общее пространство дрифта – неприкосновенная территория, куда никогда не проберутся лишние стрекочущие и шелестящие на самой грани слышимости голоса.

Тот журнал у меня лежит где-то в закромах, знаешь…
У Гайзлера осталось не так много вещей из его прежней жизни в ТОК, бОльшую часть пришлось оставить. Но то, что ему удалось прихватить, бережно хранится в укромном месте – примерно там же, где хранятся все письма Германна.

А потом Ньютона едва ли не сносит вихрем этих фантазий-воспоминаний. Кто знает – может, что-то такое действительно произошло в какой-нибудь из бесчисленных параллельных вселенных? Гайзлер и сам не может сдержать улыбки – эта фантазия ощущается как самая настоящая реальность. И пусть в их нынешней реальности они вынуждены прятать наличие колец, как и тщательно скрывать само наличие связи – но все могло быть совсем по-другому. Гораздо хуже.
Осталось совсем немного – а потом все будет совершенно иначе. Так, как не было еще ни в одной из вариаций реальности.

Ньютону тоже часто бывает страшно – или же это страх Германна, поделенный на двоих? На этом этапе они оба уже перестали разделять.
Он боится, что однажды останется один в своей собственной голове, останется один во всех смыслах. За все это время Гайзлер настолько привык к перманентному присутствию Готтлиба где-то там, в своей подкорке, что уже и не представляет, не помнит – каково это ощущать лишь свои собственные мысли.
Страх еще в том, что полностью один он не будет – на том конце непременно зашевелится многотысячный голос Предвестников. Так уже случилось однажды с другим Ньютоном. И в самых страшных снах Гайзлер раз за разом переживает сценарий, в котором он не осознает самого себя, в котором ему некому послать сигнал SOS, в котором он даже уже не чувствует боли, не может закричать от нее – потому что его мозг уже настолько засорен чужеродным инопланетным разумом.
Ньютон боится потерять контроль, который ему и в прежние времена порой не так-то уж и легко удавалось достичь. С Германном все стало легче – одно его присутствие, пускай и за тысячи километров, вселяет уверенности и придает сил.
Сил, которых тому Ньютону не хватило.

Гайзлер хмурится и зажмуривается на несколько секунд, потирая глаза – ощущение такое, как будто бы в те щедро сыпанули песку. Германн прав – у него слишком легко получается проваливаться в эти бескрайние дебри саморефлексии. Страшно представить, чтобы бы было, если бы у него не было того, кто бы постоянно его одергивал и возвращал в реальность.
И поэтому Ньютон делает глубокий вдох и спускает очки на нос, чуть поводя головой из стороны в сторону, чтобы размять шею.

Пальцы рефлекторно дергаются в желании легонько сжать колено Германна – и Гайзлер с легкой улыбкой всматривается куда-то вперед, на самом же деле неотрывно глядя на Готтлиба.
И я тебя люблю… И мне так хочется поцеловать тебя сейчас, ты бы знал. Ньютон фыркает, коротко облизывая губы и мимоходом гадая, сможет ли он заставить Германна краснеть этой фразой.

– Ладно, чувак, попридержи коней, а то я начну думать, что ты защищаешь своего старика! – фыркнув, вслух произносит Ньютон, вставая с кресла и направляясь в сторону письменного стола, чтобы найти нужные ему заметки, которые он делал по ходу всего исследования.
– Малышки как раз на последней стадии – еще немного и… – Гайзлер взмахивает рукой, как будто бы изображая то, что произойдет в дальнейшем. – Сейчас они пока в анабиозе по понятным причинам – так легче отслеживать показатели и все такое – ну а потом, когда настанет время, они будут полностью готовы идти в бой.

На самом деле… На данном этапе их уже можно почувствовать. И это чертовски трудно описать. Прикинь, что будет дальше?
Эта связь – как будто бы на уровне каких-то подкожных ощущений, совершенно не то же самое, что он испытывает с Германном. Их дрифт – что-то почти осязаемое, вибрирующее и отдающееся теплом где-то в солнечном сплетении.
Но это – нечто совершенно другое. Оно – как разряды электрического тока, то и дело прошивающие насквозь, как неясное, но ощутимое шевеление в подкорке, где-то в районе затылка. Ньютон как будто бы чувствует их всех вместе и каждого по отдельности – десятки безмолвных голосов, тонкими иголками вонзающиеся в мозг.
Ты тоже ведь чувствуешь это, да?
Наверное, именно так же себя ощущали и Предвестники, когда направляли кайдзю крушить города.

Так же – но в то же время и нет.
Потому что у них с Германном получится довести все до конца – они учли все ошибки своих предшественников.

+1

54

Тебе бы уже привыкнуть, что дурацкими шуточками можно подчас сделать только хуже. Германн качает головой. Мы не всегда умели понимать друг друга без слов, и это чуть не стоило нам друг друга. Какова вероятность сблизиться, если сама мысль об отношениях между нами для тебя - лишь дурацкая шутка, призванная якобы развеять неожиданно возникшую неловкость?

Пилотов Егерей учили этому в Академии - хотя, если быть честным, можно ли полноценно научить подобному, можно ли действительно подготовить людей к дрифту, его эффектам и долгосрочным последствиям (не изученным до конца ни тогда, ни даже сейчас) всего за полгода? - и поэтому им повторяли это каждый раз после миссии, каждый раз после тренировки уже на выпуске. Нельзя во всём полагаться на дрифт. Да, для кого-то тот безусловно работал "идеально" - у всех в памяти были Кайдановские, тройняшки Вей Тэнг, братья Бэккеты и многие-многие другие пары, большинство из которых просто не было возможности наблюдать в перспективе. Но были - и были вовсе не редки - и такие случаи как Хансены, где дрифт не только не заменял коммуникацию, делая повседневное взаимодействие проще, но как будто только увеличивал напряжение.

Германн иногда размышлял о том, что, возможно, именно в этом и была причина - младший Хансен прекрасно знал из надёжных источников всё, что Геркулесу было сказать, но тот никогда не произносил ничего подобного вслух. И, ощущая сейчас человеческую природу куда лучше и яснее, чем когда он сам был одним из них, Готтлиб понимал - так даже ещё хуже.

- Не буду, - математик едва заметно улыбается, ощущая действия коллеги, но всё же не слишком весело. - Вот только отчасти это правда, и настоящая наука нам обоим стала до лампочки. Хотя...

Очень многое зависит от угла обзора и восприятия смысла. Что может быть более настоящей наукой, чем то, чем они занимаются, пусть и в тайне от остального научного сообщества? Пусть они не публикуют работы, не оформляют патенты, не проводят лекции и не собирают полные интернов лаборатории, но даже та технология спайки машины и органики, которую вывел Ньютон, или его собственное топливо на основе кайдзю блю - те вещи, что известны их человеческим сородичам - это уже грань, новая грань, шагнувшая за пределы некогда невозможного дрифта и Егерей. И они снова стоят у истоков, снова именно они двигают науку вперёд, потому что не просто копируют чужую технологию, но развивают её, модифицируют и обращают в новую. Уже даже не человеческую. Их собственную.

Улыбка Готтлиба становится более уверенной и заметной. Им есть, чем гордиться, даже если всё их научное сообщество, вся публика, весь потребитель состоит только из них двоих. Наука - настоящая наука, о которой говорит Ньютон, всегда была эгоистична. Настоящие исследователи, те, что совершали самые большие прорывы и знаменовали собой одни из самых значимых вех в истории всегда были... несколько далеки от общепринятого понятия этики и всеобщего блага. Они редко задумывались о последствиях своих поисков, своего стремления, своих желаний. Как Ньютон.

Ещё Оппенгеймер говорил: когда учёный видит нечто, что кажется ему техническим открытием, он хватается за это «нечто», осуществляет его и только потом задаёт вопрос, какое применение найдёт открытие, - потом, когда само открытие уже сделано. Его изобретение - одно из самых страшных в человеческой истории. Его горящий научный интерес, его жажда познания, его стремление доказать и показать всему миру безграничную, поражающую воображение силу науки чуть не привело к непоправимой катастрофе. И теперь они двое - Гайзлер и Готтлиб, всё те же немецкие евреи, переселившиеся в Америку - обираются довести начатое до логического конца.

Now, I am become Death, the destroyer of worlds

Возможно, это единственно верный и логический вариант их развития. Конечная форма, финальная стадия истинного учёного - высшая форма безумия, неприемлемая и уходящая алеко за грань принятия и понимания остальным обществом. Ньютон всегда был таким учёным, эгоистичным, ослеплённым, неугомонным. Германн в каком-то смысле нагнал его после дрифта.

Рискну предположить, что я всё е имею некоторое представление о силе твоего желания, Готтлиб не краснеет, конечно же, уже так интенсивно, но всё же чуть смущёно опускает глаза. И, если верить графику визита, совсем скоро у тебя появится такая возможность.

- А что касается защиты... - действительно глубоко задумываясь, он перекатывает в руках трость. - Он всё же Готтлиб.

Сказава это, Германн тут же фыркает. Вообще-то всё наоборот - это он "всё же Готтлиб", и ему положено защищать честь семьи и, если совсем конкретно, честь фамилии. Но свою фразу он строит именно так, скорее видя себя отправной точкой. Когда-то Ларс был х центром, задающим тон эталоном, на который должны были равняться его дети, который они не имели права опозорить или хотя бы запятнать своими действиями. Теперь он ощущает всё иначе, теперь он, совершенно автоматически, даже не поняв этого, меряет Ларса собой.

- Полагаю, остаточный рефлекс, - добавляет математик, слегка хмурясь. - От которого скоро придётся избавиться.

Или его попросту заменят, а затем и полностью вытеснят другие. Те самые, что явно зарождаются в нём уже сейчас - поначалу этим лёгким зудом и совсем чуть-чуть начинающим расслаиваться зрением. Он бы списал это на какую-нибудь жуткую болезнь: в конце концов, с его образом жизни и перенесённым опытом вовсе даже не удивительным был бы даже рассеянный склероз, если бы Германн не знал совершенно точно причину этих метаморфоз, растущую и набирающую силу где-то там, в дебрях лаборатории в далёком Токио.

Это огромная сеть, обширное коллективное сознание, их собственный рой, и они двое - центр его. Всего двое хозяев в противовес десяткам и тысячам Предвестников. Вот только они двое связаны друг с другом чем-то более крепким, более существенным, они двое не чужды концепции индивидуальности и - возможно, вопреки всякой логике - именно это лишь добавляет им сил, вместо того, чтобы их отбирать, превращая во что-то несущественное и жалкое. То, что у них будет - есть сейчас - уже и так армия, а стоит им преступить Порог...

+1

55

Германн, ну ты же знаешь – я до сих пор чаще всего сначала говорю и только лишь потом думаю… Хотя, в нашем случае у меня даже думать получается так себе.
Ньютон тихо фыркает себе под нос и качает головой, чуть виновато улыбаясь куда-то в пространство. Сколько раз уже эта дурацкая привычка выпаливать что-нибудь, не подумав толком, оборачивалась для него боком? Даже не нужно слишком долго рыться в памяти и пытаться вспомнить – даже по прошествии стольких лет оно все еще лежит на поверхности, и Гайзлер все еще то и дело срывается, давая своему языку слишком много воли. Благо, что такое бывает лишь с Германном, когда не нужно 24/7 думать о своем тщательно прописанном для всех остальных образе.
Наличие перманентного дрифт-пространства в принципе облегчает все это дело – все мысли, желания и намерения Ньютона как на ладони. И пусть они с Германном и научились значительно приглушать связь – настолько, чтобы та ощущалась лишь едва ощутимой вибрацией где-то в затылке – Гайзлер все равно предпочитает, чтобы их дрифт всегда был во включенном состоянии, хотя бы бОльшую часть времени.

Потому что отчасти Ньютону до сих пор страшно – или же это страх того Ньютона, прокравшийся ему в подкорку? Страх остаться в полной тишине и беспросветном одиночестве, оказаться на краю океана, который полностью высох – и лишь тушки мертвых рыб тут и там, которые со временем начинают гнить и трансформироваться в ужасные токсичные идеи. Не-его идеи – а их.
Гайзлер понятия не имеет, откуда взялся этот образ – но стоит чуть задуматься о нем, как эта картинка предстает перед глазами и давит на виски своей тошнотворной реалистичностью.

Не будь Германна в его голове, то именно так бы все и случилось. Хоть Готтлиб не раз говорил ему о том, что он достаточно сильный – но не будь они связаны, Ньютон эту битву наверняка бы с треском проиграл.
Он и проиграл уже однажды – и повторения теперь совершенно точно не хочет.

Настоящая наука? Чувак, осторожно, ты щас ступил на очень тонкую, запутанную и шибко концептуальную дорожку! – несдержанно произносит вслух Гайзлер, негромко посмеиваясь.
На самом деле, очень интересный вопрос – что подразумевается под настоящей наукой? То, что приносит пользу для человечества? То, что имеет наибольшее значение в данный отрезок времени? Или что-то еще?
Обязательно ли те или иные открытия должны приносить практическую пользу – и должна ли вообще быть от них польза? Достаточно ли того факта, что открытие тем или иным образом меняет восприятие людей, заставляет задуматься о чем-то? А если открытие в принципе кардинально меняет сложившееся и устоявшееся положение вещей?

Они с Германном уже сами по себе ходячее научное открытие хотя бы потому, что вот уже пять лет связаны пост-дрифтом. И уже изначально они были вынуждены скрывать это – потому что иначе бы от них так просто не отстали. И не только потому, что этот феномен до этого ни у кого не встречался – они, черт возьми, подключены к враждебному хайвмайнду! Так легко они бы точно не отделались.
И всех их нынешние открытия возможны по большей части благодаря тому, что они связаны этим дрифт-пространством – и находятся максимально далеко друг от друга, поддерживая легенду о разрыве.
Жертва во имя науки, чтоб ее.

Мы с тобой практически как Галилео своего времени, только лишь с той разницей, что беднягу буквально вздернули на вилы, а мы целы лишь потому, что старательно шифруемся… Или так себе сравнение? Но уровень нонконформизма такой же, согласись!
Делай они все это в открытую, нисколько не скрываясь, общественность наверняка бы негодовала. Часть ее и так уже негодовала – Ньютон не понаслышке знает, как многие отнеслись к идее клонирования кайдзю и их использования в военной индустрии. Помнит репортажи с протестов, которые то и дело крутили по центральным каналам – их было немного и спустя пять лет это все практически сошло на нет, но поначалу это настолько выносило мозг, что Ньютон серьезно подумывал все бросить и послать Ларса Готтлиба к черту.
Но назад дороги уже не было – во всех возможных смыслах.

Еще неделя, чувак… А потом останется совсем немного.
Ньютон делает глубокий вдох и в их общем дрифт-пространстве глядит прямо на Германна, не сводя с него глаз.

Временами ему все еще бывает страшно – хоть и Гайзлер старательно пытается вытравить из себя остатки этого чувства. Но, видимо, это человеческое так и останется навечно вшитым в его подкорку.
В такие моменты, когда страх подступает к горлу и практически перекрывает доступ к кислороду, Ньютон закрывает глаза и прислушивается к шороху их с Германном дрифта. И в такие моменты, когда вокруг не остается ничего и никого – только они вдвоем и хайвмайнд, едва заметно стрекочущий где-то в отдалении – он понимает, что на самом деле ему совершенно нечего бояться.

Главное, что есть они вдвоем – а остальное абсолютно неважно.



//23.03.2030, Hong Kong Shatterdome //

Кайф затемненных очков в том, что никто не может толком считать твои эмоции – и потому благодаря бордово-красным линзам Гайзлер вполне может сохранять более или менее нейтральное выражение лица, а моментами оно может показаться даже сосредоточенным, когда Ньютон, как сейчас, сидит, уткнувшись в смартфон.
А если затемнить экран практически до минимума и убрать звуки эффектов, то, скорее всего, совершенно никто не узнает о том, что последние минут сорок ты увлеченно и с азартом играешь в Candy Crush. Честное слово, как будто бы мы не в 2030 и нет никаких других игр.
Но это классика, черт возьми. Хоть не Doodle Jump – и на том спасибо.

Последние минут пятьдесят полета Гайзлер категорически не знает, чем себя занять – хотя, по правде говоря, просто ничем не может занять. Он с трудом сдерживается, чтобы не начать дергать ногой в нервном тике – и потому приходится сидеть, скрестив ноги, и при этом являть собой самую непринужденную позу.
На самом деле, он довольно неплохо справляется. По крайней мере, Ньютону отчаянно хочется так думать.

Господа, просьба пристегнуть ремни – самолет идет на посадку, – мягко журчит где-то над их головами голос бортпроводницы, и Гайзлер с трудом подавляет облегченный вздох. Кажется, что если ему придется просидеть в этом частном джете чуть дольше, то он точно полезет на стенку.
Судя по всему, из-за волнения сидеть на одном месте и находиться столько времени в замкнутом пространстве стало чуть более невыносимо, чем обычно. Хотя, казалось бы, уже можно было привыкнуть.

– Волнуетесь, доктор Гайзлер?

И Ньютон мысленно хвалит себя за то, что не подскакивает в кресле, как ошпаренный. Он ставит игру на паузу и поднимает взгляд на Ларса, сидящего прямо напротив него. Сидел ли он там до этого? А если нет – то когда успел подсесть и как долго уже там торчит?

– С чего бы? – пожав плечами, отвечает Гайзлер, вытягивая одну руку на подлокотник и начиная слегка постукивать по нему пальцами. – Не то, чтобы PPDC может все это свернуть…
– Я вовсе не про это, доктор Гайзлер, – с какой-то странной улыбкой, от которой тут же возникает желание выйти в иллюминатор, перебивает его Готтлиб-старший. – Думали уже о том, как вас там встретят?

Ньютон понимает, к чему тот клонит – но черта с два он позволит себе повестись на уловки старика.
– Мы с PPDC уже давно разошлись как в море кайдзю, – фыркнув, отвечает Гайзлер. – Если у них ко мне еще остались какие-то претензии, то это уже не мои проблемы – я приехал не за этим.

Вновь пожав плечами, Ньютон разводит руками, а после вновь возвращается к игре, лишь краем глаза наблюдая за Ларсом. Тот еще с несколько секунд смотрит на него, а после обращает свой взгляд в сторону иллюминатора.

Германн, походу твой папашка собрался сегодня жестить не по-детски. Хотя, когда он не, правда?

Отредактировано Newton Geiszler (27-11-2018 00:47:59)

+1

56

-23.03.2030, Hong Kong Shatterdome-

Этого дня он ждёт невыносимо долго, и вместе с тем тот наступает слишком быстро и неожиданно.
Германн отвратительно спит ночью - в этом нет ничего удивительного - а утро проводит в лаборатории, внимательно разглядывая своё большое уравнение на доске и совершенно не нервничая, нет.

Первым его навещает Тендо и примерно полтора часа они проходятся по планам мероприятия, проверяя и перепроверяя готовность всех систем, наличие необходимых ресурсов и людей. Да, это не их презентация, но презентация с использованием их базы и с целью эту самую базу прикрыть или как минимум обесценить в как можно более сжатые сроки. "Это - гонка", повторяет ему его собственные слова мистер Чои, даже не осознавая ни этого факта, ни того, насколько он ошибается в её сути и том, кто именно эту гонку ведёт. Германн наблюдает за ним угловым зрением, не забывая играть раздражение, помноженное на всё возрастающий дискомфорт.

Впрочем, дискомфорт как раз почти настоящий.
Математик не виделся и не разговаривал с отцом напрямую почти пять лет. И примерно столько же официально не виделся и едва ли общался с Ньютоном. А вся его лаборатория - и об этом знает едва ли не весь Шаттердом - практически посвящённый биологу алтарь. Он пытается подобрать манеру поведения и способ встречи. С мгновение размышляет о том, чтобы воспользоваться привычным образом того Германна, но практически сразу морщится и качает головой. Даже самому себе чуть со стороны он кажется там слепо влюблённым щенком, дождавшимся наконец хозяина, и ему не нравится этот вариант. Не нравится, что тот позволил себе на полном серьёзе в такое превратиться. Он не помнит контекста - никогда не видит контекста - и совершенно не может даже попытаться вообразить, как могли пройти десять лет их разрыва, чтобы всё превратилось в это.

От рефлексии и мук выбора его отвлекают мысли о конфетах. Очках, линиях, ярких цветах и повышенный уровень сосредоточенности, за которым почти сразу следует странное напряжение в пальцах.

- Чрезмерное увлечение играми в мобильном до добра не доводит, - недовольно ворчит он вслух, стряхивая ощущение с рук и заставляя Тендо непонимающе на себя покоситься. Я тебя сразу предупреждал. Ты ожидал чего-то другого?

Неловко улыбнувшись, он извиняется и оставляет Тендо закончить приготовления в командном центре, чтобы потом переместиться в общий демонстрационный зал. Сам же отправляется в ангары, проверить, всё ли в порядке и готово и рейнджера Ламберта. Ах, да... Нэйт. Готтлиб хмыкает своим собственным мыслям, надёжно закольцованным в голове, - визит будет определённо забавным. Во всех смыслах.

За прошедшие годы, даже с учётом серьёзной реновации и многочисленных улучшений ничего существенно не поменялось: с материка до Шаттердома по-прежнему добраться можно было только на вертолёте, какой бы другой транспорт ты ни предпочитал. И пусть мостящиеся сейчас на их обширную посадочную площадку аппараты принадлежали корпорации его отца, Германн всё равно испытывает мрачное удовлетворение от того, что тому пришлось пересаживаться и переупаковываться из куда более комфортного самолёта в эти летающие консервные банки.

Четыре, тяжело опустившиеся первыми, явно везут оборудование. Последним и практически перед ними, встречающей делегацией из маршала Хансена, генерального секретаря Мори и его самого, Германна, уже куда более аккуратно приземляется вертолёт с людьми. С денежными мешками. Корпоративщиками. Лицемерами. Псевдо-учёными. С Ньютоном.

Против собственной воли его сердце пропускает пару ударов, а зрачки едва заметно расширяются. Непростительные реакции, но математик абсолютно уверен в том, что за ним никто не наблюдает, никто не в состоянии заметить, даже если бы сильно хотел. Он стискивает в руках трость, ту самую, подарок биолога, и костяшки пальцев слегка белеют. Это уже ни для кого не сюрприз. По правде говоря, от него ждут больше подвохов, от него разве что не ждут сцен - треть лаборантов сделал ставки, Готтлиб видел их список, написанный "невидимым" маркером на маркерной доске в соседнем с его помещении лаборатории. Они ждут, что он устроит сцену, может, не сразу, но в конце концов обязательно.

При мысли об этом Германн опускает глаза, и по иронии судьбы - или же какой-то вселенской прихоти - именно этот момент выбирает Ньютон, чтобы триумфально явить себя миру из-за распахнувшихся дверей вертолёта. Самодовольная улыбка, походка и поза человека, несомненно находящегося на самой вершине этого самого мира, и взирающего на всех остальных плебеев свысока. Готтлиб не столько видит это всё, сколько чувствует, ощущает на себе через дрифт собственным восприятием Ньютона и своей кожей.

Ему хочется улыбнуться - это слишком забавно.
Это потрясающе. И образ Ньютон выбрал просто феноменальный, чего стоят одни только эти очки с кричаще малиновыми линзами. Он сегодня в контактных? Не хочет показаться нердом, коим является по своей сути, но тем самым пижоном со страниц GQ, так шикарно смотрящимся на глянце, но использующим науку исключительно в качестве подстилки? Что ж.

Ларс появляется следом. Вторым номером, и это немного странно - так получается, что он полностью пропустил изначальную реакцию Германна на явление доктора Гайзлера народу. Впрочем, это не совсем правда, ведь Готтлиб-младший, сам не зная всех тонкостей, поднимает на них глаза только сейчас. Его взгляд стекленеет, запинается на Ньютоне, но при этом первым именно видит он Ларса. Однако подчёркнуто не задерживается на нём и пропускает всяческие светские приветствия, позволяя Хансену и Мори делать всю грязную работу за него. Сам же он всё же улыбается, просто чуть менее глупо и наивно, но, кажется, примерно так же счастливо - в конце концов у него есть образ, который требуется поддерживать.

- Ньютон! - Германн тяжело хромает чуть ближе, позволяя полам своего странного чёрного халата развиваться в порывах ветра, создаваемых всё ещё вращающимися лопостями вертолётов, - Я надеялся, что ты посетишь нас на этот раз! У меня к тебе просьба. Я бы очень хотел услышать мнение об одном проекте, над которым я сейчас работаю...

Затем он слегка поворачивает голову в сторону и натягивает на лицо крайне фальшивую улыбку.

- Отец, - произносит он с кивком настолько будничным, будто они видятся за обедом или проходят друг друга в коридорах каждый божий день.

Кажется, не по себе становится даже Хансену.

Отредактировано Hermann Gottlieb (28-11-2018 02:33:25)

+1

57

На фразе про игры Ньютон почти закатывает глаза и недовольно цыкает языком, ерзая в кресле и принимаясь за новый уровень. Ну мне же нужно как-то отвлечься, чувак! А от твоего старика я постоянно жду чего-то стремного – просто он умеет подобрать такой момент, когда я меньше всего это ожидаю!
Нервы у него действительно натянуты, как струна – но все равно не настолько сильно, как это бывало раньше. Рамки его нынешнего образа все-таки обязывают и не дают окончательно и бесповоротно потерять лицо – максимум, что он может себе позволить сейчас, это до тошноты по очереди играть во все игры, которые у него есть на смартфоне, только чтобы хоть чем-то занять свои руки.

Ньютон чувствует это – чувствует, как с каждой минутой, что они медленно, но верно приближаются к Шаттердому, дрифт-связь между ним и Германном как будто бы начинает вибрировать все сильнее и сильнее. Он даже удивляется тому, как окружающие не чувствуют этого, как приборы умудряются не выходить из строя – потому что Гайзлер ощущает это на физическом уровне, каждой клеточкой своего напряженного тела.
Гайзлер чувствует, как Предвестники начинают ворчать чуть сильнее – но он еще утром послал их куда подальше с их претензиями и недовольством. Он уже привык к этому – такое происходит каждый раз, когда они с Германном встречаются после продолжительной разлуки. Как будто бы весь стрекочущий хайвмайнд встает на уши, отчаянно протестуя и пытаясь перехватить хотя бы толику контроля над кем-нибудь из них.

Ага, как же.

Первая мысль, как только самолет приземляется – растолкать всех и выйти из него первым. Однако, как бы Ньютону того ни хотелось, он решает все же выйти где-нибудь в числе последних – просто потому что.
Тем не менее у Готтлиба-старшего на этот счет немного иные планы – на мгновение они встречаются взглядами, а после он, улыбнувшись уголком губ, кивает в сторону двери:
– Вперед, доктор Гайзлер.

Интонацию, с которой Ларс это произносит, едва ли можно хоть как-то идентифицировать.
Ньютон замирает на долю секунды – а затем возвращает практически такую же улыбку, попутно пряча телефон в карман пиджака.

Отчасти он понимает, чего добивается старик – тот хочет швырнуть его в лицо всему Шаттердому, сразу же с порога обозначить положение вещей и распределение ролей в этом балагане.
Что ж, если Готтлиб-старший так этого хочет – пожалуйста. Ньютон в этом театре абсурда уже по самую макушку, так что нет совершенно никакой разницы, насколько еще он падет в глазах бывших коллег. В конечном счете, абсолютно ничего из этого не будет иметь никакого смысла, когда они с Германном наконец…

Единственное, о чем Гайзлер беспокоится, пока спускается вниз по трапу – как бы не споткнуться на ровном месте, потому что сердце колотится так сильно, что практически отдается в ушах.
Ньютон знает это чувство – в момент, когда он уже знает, что вот-вот сможет почувствовать Германна не только посредством дрифта, но и физически; сможет поговорить с ним по-настоящему, а не через разорванный разным частям света диалог. А если даже представится такая возможность, то сможет и прикоснуться к нему.

Черт, чувак…

Все эти мысли проносятся в их дрифте яркой взрывной волной, с резким и оглушающим ревом скоростного поезда. Мысли, о которых знает лишь Готтлиб.
А для всех остальных доктор Ньютон Гайзлер – самая настоящая рок-звезда. И он почти ощущает себя солистом группы, которой у него никогда не было, но которую он всегда хотел иметь. Как будто бы эта должность может компенсировать все эти мечты.
Сегодня в Гонконге удивительно солнечно – и можно представить, что это свет прожекторов сияет со всех сторон.
И они все, стоящие на взлетной площадке – некогда хорошие знакомые и друзья – могут смотреть на него с презрением, могу ненавидеть его, могут быть в нем разочарованы, но Ньютон всем своим видом показывает, что это не имеет совершенно никакого значения. Весь его вид кричит о том, насколько на разных уровнях они находятся.

Самое главное – самому поверить во все это, и тогда становится чуточку легче. Иначе бы Ньютон не смог продержаться даже и год – что уж говорить про пять лет.
Но что более важно – не дать этому себя затянуть.
Если бы не Германн в его голове, то Гайзлер точно уже бы давно провалился по уши в это мнимое тщеславие. А Предвестникам только это и надо.

Слова этой затянувшейся на пять лет пьесы они знают назубок – им даже не нужно предварительного ничего репетировать, они и так знают, что играть в тот или иной момент времени.
Взгляд Ньютона скользит по встречающим максимально безучастно и отрешенно, просто регистрируя их наличие – он лишь коротко кивает и уже было собирается хотя бы формально всех поприветствовать, как вдруг Германн, которого он сперва (вроде как) не заметил, выходит вперед, сразу начиная что-то тараторить.
Гайзлер вздергивает брови и поправляет чуть сползшие на нос очки – и если чуть приглядеться, то за приглушенными линзами можно заметить, как он смеряет Готтлиба полувопросительным взглядом.

Ньютон по-настоящему гордится ими. И не подкопаться.

– О, Германн, – начинает Гайзлер, но тут же отвлекается, чтобы взглянуть на высветившееся уведомление на его смарт-часах. – Да, знаешь… Чувак, график такой плотный, но, может быть, у меня найдется на тебя минутка. Это очень срочно?

Он поднимает на Готтлиба взгляд ровно в тот момент, когда тот обращает свое внимание на отца.
И если бы Ньютон мог, то в этот момент он бы совершенно точно прыснул со смеху. У себя в голове он именно так и делает, едва ли не сгибается пополам – а в реальности Гайзлеру с ощутимым трудом удается удержать на своем лице максимально нейтральное выражение.
Попутно он видит, как маршал практически давится воздухом при виде всей этой картины – и кажется, что невольно замирают абсолютно все вокруг. И абсолютно все вокруг в этот момент смотрят на воссоединение Готтлибов.

Geliebt, вот я сказал, что твой папаша будет жестить не по-детски – но походу ты решил его переплюнуть, да?

На самом деле, кем по-настоящему стоит гордиться, так это Германном.
Ньютон наблюдает за реакцией Готтлиба-старшего лишь боковым зрением – но и так у него есть возможность увидеть, как старик из последних сил сдерживает мышцы своего лица, чтобы то ненароком не вытянулось. Ларс прочищает горло и вздергивает подбородок чуть выше, отвечая на приветствие сына совершенно такой же приклеенной улыбочкой:

– Здравствуй, Германн, – произносит он сдержанно-покровительственным тоном, в котором, кажется, вот-вот начнет сквозить едва скрываемое раздражение – а затем Ларс уже обращается к публике: – Добрый день, господа. Думаю, не будем тратить много времени на расшаркивания – мы уж точно в подобном не нуждаемся, правда же? Скажу только, что буду весьма рад, если наше сотрудничество будет плодотворным, маршал Хансен.

Улыбка, с которой Готтлиба-старший это произносит, запросто может спровоцировать несварение желудка. Что бы Ларс ни говорил, это стоит интерпретировать прямо противоположно.

– Да, я тоже надеюсь на это, – сдержанно отвечает Хансен, на секунду отводя взгляд в ту сторону, где техники разгружают оборудование. – Так что, господа, может быть…

– Хэй, на самом деле, было бы круто, если бы нам провели небольшую экскурсию, как вы считаете, мм? – бесцеремонно перебив, выпаливает Ньютон, задрав голову и осматривая громаду Шаттердома, который снаружи не особо и изменился за пять лет. А вот внутри – совершенно другое дело. – Я слышал, вы там внутри нефиговый такой ремонт забацали, да, маршал?

Он обращает взгляд на Хансена, весь вид которого едва ли не кричит о том, что он бы с радостью вышвырнул бы всю эту делегацию пинком под зад. Стоящий от него по правую руку Тендо как будто бы тут же замечает обострившееся напряжение, осторожно начиная:
– Ну, если будет время, то почему бы и нет…

– А мы никуда не торопимся, да? – оборачиваясь назад на всю остальную делегацию, спрашивает Ньютон, а после глядит на Готтлиба-старшего, впрочем, не дожидаясь ответа. – Все равно у нас есть время, пока все наши штуки установят для презентации.

Он чувствует, как взгляд Ларса едва ли не прожигает в нем дыру, но Гайзлеру абсолютно до лампочки. Ньютон знает, насколько тонок лед, по которому он уверенно вышагивает – и знает, в какой момент нужно отпрыгнуть в сторону.

Надеюсь, я не слишком перегнул палку. Хотя, какая разница, правда?

0

58

Возможно, если бы ты внимательнее наблюдал за ним, вместо того, чтобы торчать в телефоне, меньше было бы тех самых моментов, когда ты "меньше всего этого ожидаешь". Германн качает головой, но в его голосе нет ни прежнего нажима, ни того яда, что мог ощущаться там в прежние времена, до дрифта. Он качает головой, но вздыхает и уже готовится провести следующие полтора часа в борьбе с укачиванием - постоянный фокус на экран телефона плохо сочетается с болтанкой и ощущением полёта в его случае - и фантомным ощущением напряжения в пальцах. Маленькая цена за то, чтобы увидеть Ньютона вновь собственными глазами.

Костюм на нём цвета бордо - идеально сочетается с этими чёртовыми линзами его совершенно непрофессиональных очков. Волосы уложены ещё большим количеством средств, чем обычно - уже совершенно не звёздная причёска доктора Ньюта, но всё ещё не идеально уложенная волосок к волоску версия Тендо. Ни следа татуировок, ни единого лишнего кусочка кожи, никаких браслетов - вместо них дорогие смарт часы и совершенно другая версия его привычного кольца, сместившаяся на другой палец. Германн узнаёт этот образ и слегка вздрагивает - специально ли Ньютон максимально подогнал его под тот, чтобы добавить "натурализма" и драматизма или же чтобы переписать полностью весь их существующий ассоциативный ряд? Про себя Германн очень надеется на второе.

Реплика биолога, адресованная ему, звучит неловкой, вымученной. Если ещё на имени он хотя бы делает вид, что старается, что в каком-то смысле рад, то затем он почти сразу теряет интерес и внимание, переключаясь на смарт-часы. На периферии их общего зрения Готтлиб улавливает, что Мако бросает в его сторону слегка сочувственный или даже скорее жалеющий взгляд. Она думает, что видит и понимает больше в этой интеракции, чем сам Готтлиб, но так и должно быть. Такова их задача.

Не понимаю, о чём ты. Германн улыбается ещё сильнее, улыбка окончательно замирает на его лице и становится разве что не пластиковой. Немного жуткой. Всего лишь не хочу давать ему инициативу. И лучший способ для этого - выбить почву из-под ног. Самую малость ему интересно, как бы повёл себя Ларс изначально, не спровоцируй его Германн, не вынуди на этот небольшой диалог. Но они сейчас максимально близки к цели и заниматься подобными экспериментами даже во имя научного интереса недостаточно уместно - вне зависимости от этих переменных финальный исход никому не изменить.

Улыбка Ларса не сильно лучше и натуральнее, и уж точно не приветливее его собственной. Они Готтлибы и абсолютно стоят друг друга - будь Германн в несколько иной позиции, выбери он себе чуть другую роль, более открытую, более активную, отличную от подсадной утки, призванной развалить PPDC изнутри, коверкая его не изначальную, но благоприобретённую структуру, они с отцом могли бы все эти пять лет биться лбами, сталкиваться на куда большей высоте, высекая искры и посылая волны последствий по всему миру. Но - увы или нет - они выбрали иную диспозицию, и все эти пять лет руки у Ларса были развязаны, и никто не мог составить ему ни конкуренции, ни оппозиции. Но скоро всё изменится.

- Нет, не слишком срочно, - наконец и подчёркнуто нехотя отвечает на вопрос Германн, снова обращая внимание на бывшего коллегу.

Он держит Ньютона под локоть.. вернее - касается, придерживает, соблюдает хоть какую-то видимость тактильного контакта, а это уже буквально кричит о его странном состоянии, но всеобщее внимание и без того обращается вновь на него. Ньютон явно пренебрегает им, снова косясь на смарт часы, будто ему скучно в этой компании, и он ждёт не дождётся возможности свалить. Тендо ёжится. Германн размышляет о том, что если кто-то до сего момента ещё не считал его безнадёжным сумасшедшим, то сейчас он исправил это недоразумение более чем.

На его лице - неуверенная радость, потому что Ньютон вроде как согласился, но явно выделит ему всего несколько минут, недостаточных минут в любом случае, и всё же. И вдруг из уст Гайзлера звучит упоминание экскурсии, и в этот раз, в этот раз они уже никуда не торопятся, и время у них есть. Германн чувствует на себе сомневающийся, ждущий реакции взгляд Тендо, и потому он лишь снова улыбается, но в этот раз эмоция настоящая - вышколенная, выученная и ни капельки не пластиковая, как те, что он дарил Ларсу. Эта - слепая и влюблённая, полная оптимизма и безоговорочной, совершенно неадекватной преданности для человека, брошенного на произвол судьбы в тишине и без ответов пять лет назад.

- Штуки... - математик повторяет как на автомате, совершенно без интонации. На мгновение его улыбка дёргается, становится кривой, словно бы он понимает, что только что произошло (на него времени нет, потому что график плотный, но втиснуть экскурсию по Шаттердому туда не проблема, ведь никто не торопится, правда?), но то ли не до конца, то ли не позволяет себе осознать это полностью. - Да, конечно. А я пока всё подготовлю.

Германн окончательно расслабляет пальцы, выпуская локоть Ньютона, и отступает чуть в сторону, освобождая проход всей делегации. Нет ни малейшей надежды на то, что экскурсию может провести он - разве что в части крыла кей-науки, но большую часть всё равно, скорее всего, будет вести Тендо, так будет практичнее и адекватнее. Он отступает в сторону, но выражение бесконечной преданности с его лица никуда не исчезает, и оно искусственно и наигранно лишь отчасти - Германн чувствует эту преданность каждой своей клеточкой, она буквально у него в костях, просто не такая уж односторонняя, какой всем кажется.

Я не исключаю того, что, возможно, мы оба переигрываем, но, на сколько я понимаю, они купились. От нас и ждали чего-то подобного. Впрочем, может, кто-то ждал сцены - чтобы раньше мы с тобой так цивилизованно вели диалог? При всей его дикости. Отца же мало кто знает лично, но остаются слухи... Потому что вон та группа техников очень неприлично не сводила с нас глаз. Все слушают, все смотрят.

Германн смотрит им вслед, примерно прикидывая место и способ, которым он всё же планирует вырвать доктора Гайзлера для себя и своих крайне важных консультаций. Как раз этот момент - случайно или намеренно - выбирает Фабиан, чтобы возникнуть словно из ниоткуда и подтвердить его недавнюю мысль.

- Помочь вам с проектом, доктор? - молодой человек не разменивается на мелочи и приветствия, на слова поддержки или вопросы о том, как всё прошло, предпочитая сигануть с места в карьер. - Но доктор Гайзлер ведь с ними! Даже если это какая-то ваша личная разработка, вы уверены, что стоит и можно ему доверять? Это практически как сообщить о чём-то врагу, ещё и спросить его мнения!

Готтлиб-младший бросает на своего ассистента один короткий взгляд, неодобрительно-понимающий, настолько сложный в своём содержании, что юноша не знает, как тот интерпретировать, и снова смотрит вслед удаляющейся толпе.

- Я уверен, - мечтательно-тихо произносит Германн. - Это же Ньютон.

Как будто это всё объясняет, и как будто бы этот самый Ньютон может их слышать, чувствовать, что они сейчас говорят именно о нём, он оборачивается. И смотрит чётко и конкретно именно и только на Германна. Улыбается. И есть в этой улыбке что-то эдакое, хищное, от чего у Фабиана подпрыгивают и несколько раз переворачиваются кишки. Он резко косится на Готтлиба - видел ли он? - и тот действительно смотрит на Гайзлера обратно, вот только его лицо словно заколдовано и полно отвратительно безоружной, едва ли не щенячьей любви. Страшный контраст, разваливающаяся буквально на глазах лаборанта реальность.

- Прошло не так уж плохо или я ошибаюсь, а, док? - со стороны ангара приближается рейнджер Ламберт, и с лёгкой покровительственной улыбкой кладёт Германну руку на плечо, разрушая их с биологом контакт и вместе с тем овладевшую Фабианом иллюзию.

- И да, и.. нет, - Готтлиб опускает глаза и прячет их на мгновение, глядя куда угодно, лишь бы не в глаза Нэйта. Он должен казаться разбитым, Нейтан как никто другой знает, насколько Германн разбит, и как тяжело ему бывает держаться. - Посмотрим, как пойдёт. А пока... не поможете с разгрузкой?

Он ведь обещал, что всё подготовит. И ему не терпится увидеть, почувствовать собственным сознанием куда как лучше с такого расстояния и после дополнительной активации все эти "штуки", что привёз с собой доктор Гайзлер. Его новейшую разработку. Одну маленькую, но очень важную частичку их "детей".

Отредактировано Hermann Gottlieb (03-12-2018 13:10:11)

+1

59

Ньютон чувствует себя так, словно его заживо препарируют.
Все взгляды направлены на него – на них с Германном – и Гайзлер чувствует себя самой что ни на есть гребанной рок-звездой. Не хватает только микрофонов и огромных прожекторов.

Готтлиб вдруг касается его локтя, касается слегка, самыми кончиками пальцев – но Ньютона все равно как будто бы насквозь прошивает разрядом тока. Невыносимо хочется податься ближе, сделать это прикосновение более явным – но вместо этого Гайзлер лишь коротко косится на ладонь Германна и прочищает горло, всем своим видом показывая, каких нечеловеческих сил ему стоит вся эта интеракция.
Но даже и так ощущать Готтлиба настолько близко, настолько по-настоящему – это что-то невероятное.

И в который раз Ньютон ощущает короткий, но болезненный укол вины за то, что им приходится отыгрывать этот дурацкий спектакль – хоть отчасти он и понимает, что тут правых и виноватых нет. Так было нужно.
Возможно, это все нерастраченное чувство вины того Ньютона, которое теперь терзает и его самого, кто знает?

Гайзлера так сильно уносит в собственные мысли, что приходится снова сделать вид, будто бы ему пришло какое-то супер-важное уведомление, которое нужно просмотреть вот прям сейчас. Он Ньютон едва смотрит на Германна, в то время, как все их сдвоенное дрифт-пространство едва ли не разрывает на части от участившейся вибрации.

Ему ни в коем случае нельзя сбрасывать маску.
Ни одна живая душа не должна знать о том, что сегодня утром Ньютон несколько раз подряд надел рубашку наизнанку – настолько сильно он нервничал. Никто не должен знать о том, что он все еще время от времени сидит на нейролептиках, а иначе его калейдоскоп будет снова и снова рассыпаться на мелкие стеклышки – и именно поэтому он никогда не пьет алкоголь на общих сборищах. А совершенно не потому, что внезапно ударился в здоровый образ жизни. Но людям об этом знать необязательно.

Порой от этого тщательно выстроенного за все пять лет образа невыносимо тошнит.
Даже сейчас Гайзлеру кажется, что вот-вот галстук начнет нестерпимо душить – очень хочется ослабить узел или вовсе избавиться от этой удавки.
Иногда Ньютон не понимает, как ему удается удерживать весь этот фасад в относительной целостности, не давать ему потрескаться и рассыпаться, не показывать того самого, настоящего Ньютона Гайзлера, которого он так тщательно скрывает под всеми этими дорогими шмотками и разноцветными линзами очков.
В такие моменты очень помогает просто отключить мысли и плыть по течению – так, как если бы им действительно управляли Предвестники. Только лишь с той разницей, что контроль все равно остается у него в руках, и передавать его кому-то другому он точно не собирается.

Они с Германном прикидываются так натурально, что Ньютону на долю секунды становится страшно. Настолько страшно, что практически захлестывает удушающей паникой – и приходится чуть замереть, вслушиваясь в тихую вибрацию их дрифта, чтобы лишний раз убедиться в том, что все нормально. Он не один в своей голове, не в плотном кольце Предвестников, которые используют его как марионетку.
Все нормально. Относительно, но нормально.

– Тогда чуть позже пересечемся, чувак, окей? – чуть вздернув брови и дежурно улыбнувшись, произносит Ньютон, наконец, соизволив взглянуть на Германна. Он делает паузу, как будто бы раздумывая над тем, как закончить этот диалог и не сделать все еще более неловким. – И да, спасибо за помощь и все такое… – добавляет он, а после легонько хлопает Германна по лацкану его халата, чтобы затем как можно более незаметно (на самом деле нет) стряхнуть с пальцев фантомную меловую пыль.
Краем глаза он замечает, как Мако отворачивается в сторону и поджимает губы, а Тендо утыкается взглядом в свой планшет.
Просто блеск. Полный и безоговорочный фурор.

Ну нет, никакой сцены они не получат – такого удовольствия мы им не доставим. Так что пускай выкусят!

Быть может, было бы намного легче, если бы они и правда закатили скандал – по крайней мере, Ньютону бы точно стало легче, потому что он совершенно не знает, куда девать фрустрацию и тревожность, скопившиеся в солнечном сплетении. Но ругаться, пусть и напоказ – это лишний раз доставлять удовольствие гребанному Ларсу, а Гайзлер на такое совершенно точно не подписывался.
Уходить совершенно не хочется – хочется схватить Германна за шкирку и понестись со всей дури к одному из вертолетов, чтобы улететь отсюда куда-нибудь на край земли, где их никто не найдет. Ньютон чувствует, что в данный момент его внутренних ресурсов вполне хватит на подобное – а какой эффект неожиданности будет! Вот это все охренеют, чувак, ты прикинь!
Но отчебучить нечто подобное – значит подставить под угрозу все то, над чем они оба корпели все пять лет. Оно не должно уйти впустую. Придется терпеть, хоть этот импровизированный план побега невозможно подстегивает на необдуманные безумства.

– О, привет, Тендо, – здоровается он с Чои, будто бы заметил того только что, а после хлопает его по плечу так, что тот едва ли не роняет свой планшет. – Как поживаешь, чувак?
– Да, Ньютон, я тоже рад тебя видеть… – и пока Тендо охреневает, Гайзлер на секунду, оборачивается, встречаясь с Германном взглядом и улыбаясь тому уголком губ.
Откуда-то вдруг нарисовывается этот шибко болтливый лаборант – как его там?.. А, Фабиан. Боже мой, Германн, ты специально подбираешь их так, чтобы у них был максимально вычурные имена? И на краткую секунду они пересекаются взглядами – и, кажется, Гайзлер чувствует, как вздрагивает этот паренек. Биинго.

Geliebt, не знаю, смогу ли я незаметно слинять, но нам реально нужно несколько минут где-нибудь в максимальном приватном месте, если ты понимаешь, о чем я.

Это будет сложно. Ньютон чувствует взгляд Готтлиба-старшего едва ли не кожей, ощущает его затылком, от которого вниз по позвоночнику расходятся мурашки.
Еще немного и это станет невыносимым, но Гайзлер старается не обращать внимания.

Но что он никак не может упустить, так это появление Ламберта, хоть Ньютон в этот момент уже не смотрит на Германна, а что-то заливает в уши Тендо, пока они топчутся у проходной и ждут, пока всю их делегацию запустят внутрь.
Снова эта рука на плече, и Ньютон внутренне кривится от этого жеста, тем не менее, никак не показывая свою неприязнь внешне, хоть это и чертовски сложно.

– Ну показывайте, что у вас тут новенького появилось с тех пор, как вы, наконец, разжились деньгами, – со смешком произносит Гайзлер, обращаясь как будто бы ко всем сразу, но при этом глядя на маршала Хансена. Он целиком и полностью осознает, что поверг всех в тотальную неловкость – на пару секунд пауза повисает такая, что возникает желание повеситься, но Ньютон как будто бы этого не замечает.
По правде говоря, ему даром не сдалась эта экскурсия – он и так знает тут каждый уголок, видел глазами Германна, как именно изменялся Шаттердом. Но как иначе растянуть время и дать Готтлибу хотя бы немного времени с этими… штуками.

Только будь с ними понежнее, хорошо? Они могли перенервничать из-за полета и не слишком аккуратной транспортировки – спасибо вашим грузчикам.

Отредактировано Newton Geiszler (05-12-2018 12:06:06)

+1

60

Ну же, спокойно, schatz, у тебя всё получится. Всё хорошо.
Окружающим не обязательно знать, но Германн знает абсолютно точно, чего биологу стоит всё это показушничество, знает и чувствует на себе каждую судорогу, каждый укол неуверенности, каждую вибрацию страха. И потому посылает через их гиперактивный, оживший и распустившийся дивными яркими цветами дрифт всевозможные картины поддержки и покоя. Нет смысла ни волноваться, ни чувствовать вину, ни испытывать страх: Готтлиб не винит его ни в чём, и ни на секунду - раньше? может быть. до этого? вполне вероятно. но не сейчас - ни толики тех эмоций, что могли и должны бы были циркулировать в тех, других Ньютоне и Германне, о которых они постоянно помнят, чьи судьбы повторить постоянно опасаются. Постоянно, но не теперь.

Здесь и сейчас всё предельно просто и ясно. Здесь и сейчас - одна из его любимых интеракций, самый интересный и захватывающий этап их спектакля длиною в пять лет. Ему больше всего нравится не просто играть, не просто ежедневно изображать нечто, но иметь столь благодарную, столь внимательную публику, словно бы на самом деле собравшуюся на этой вертолётной площадке вовсе не из-за научных открытий или политических споров, но ради них двоих.

Германн едва сдерживает самодовольную улыбку и едва не лопается от уровня иронии. Они двое, даже разделённые расстоянием, идеологией и спорами на долгие, невыносимо длинные пять лет, всё равно сходятся вместе, всё равно встречаются, и судьба мира ровно так же, как в 2025-м зависит только от них. Математик думает о Ламберте и поворачивается в его сторону. Чувствует недовольство Ньютона, опасно граничащее с ревностью и хмурится. Какие глупости...

Минутой ранее Нейтан заверил его, что всё разгрузят и подготовят в лучшем виде, что доктор может на них положиться, и утащил за собой Фабиана в сторону грузовых доков, схватив под руку. Готтлиб шагает следом. Когда-то он мечтал стать лётчиком, потом - разумеется - рейнджером. Он очень долго, непростительно увлечённо и на полном серьёзе был уверен в том, что лучше всего посвятить себя спасению человечества, сделать для него максимально много можно лишь стоя в кокпите Егеря. И редкость дрифт-совместимости, и факт нахождения на передовой, и пропаганда в целом вместе с полными добросовестного заблуждения воодушевлёнными интервью пилотов, заверяющих с экранов ТВ, что когда ты в Егере, ты можешь дать бой стихии и победить, приучили его к тому, что рейнджеры были самой главной линией защиты, их ответом на угрозу, их спасением. И Германн, в отличии от чувствующего себя исключительно на своём месте Ньютона, никогда в жизни не мечтал быть собой, но всегда кем-то другим. Далёким, недостижимым, высоким и сильным, словно рыцарь в сияющих доспехах. Как ироничен тот факт, что чтобы осознать истинное положение вещей, ему пришлось пройти подобный путь? Пришлось войти в дрифт не с одним, но двумя сознаниями, одним Ньютона и другим - чужеродного многогранного инопланетного разума.

Что такое Егери? И кто такие пилоты?
Грубая физическая сила. Всего лишь оружие, орудие, инструмент, пусть и ведомый людьми, но людьми нацеленными и обученными лишь на одно и одному. Защита. Отпор. Уничтожение. Всё то же самое убийство - они ничем не отличались от кайдзю, помимо своей физической природы. Органика против металла, биоинженерия против робототехники. Неживое против жизни, пусть и используемой во вред.

Их ошибка, причина их падения - их это PPDC - была именно в этом. Никто не думал головой. Никто не осознавал того, что простая борьба, пусть и перемежающаяся с вялыми попытками исследования Разлома и самих тварей, это лишь борьба с надоедливым симптомом, со следствием, но не первопричиной. Не кайдзю вели эту войну, не кайдзю выигрывали к моменту двойного явления восьмого января две тысячи двадцать пятого года, нет. Их хозяева. Их мастера. Предвестники.

И не Егери выиграли эту войну, выдрав из последних сил победу из слабеющих лап единственного представителя пятой категории. Нет, конечно, фактически - они, но если вспомнить, если вдуматься, если осознать... то всю работу сделали хозяева Егерей. Их мастера. Они с Ньютоном. Германн оборачивается: делегация гостей почти полностью исчезла в недрах Шаттердома за гигантскими дверьми, но он ещё успевает поймать мелькнувший бордовый - под цвет его пижонских линз - пиджак биолога и знающе улыбается только себе самому (и ещё совсем-совсем немного Гайзлеру через их дрифт). Они с Ньютоном выиграли эту войну. Они с Ньютоном знали истинную цену победы. Они с Ньютоном несли на себе груз последствий. Они с Ньютоном ежедневно смотрели в Бездну и показывали ей язык.

Все эти люди, все эти споры...
Фабиан, считающий, что его не слышно Готтлибу и потому тараторящий Ламберту о том, что его начальник, наверняка совершенно поехал крышей, раз позволяет "этому выскочке" так с собой обращаться и после ещё планирует делиться наработками. Нет, Ньютон, я его не выбирал. Математик фыркает. Хотя, соблазн был определённый. Но, судя по всему, мне просто везёт на оригинальность. Нэйт, который шикает на него и слегка вздрагивает, явно желая обернуться и проверить, слышали ли их, но успевает поймать себя - так привлекается ещё больше внимания.
...всё это такая ерунда.

Германн прекрасно помнит, как он увидел тогда этот момент. Момент, в который всё разошлось по швам - и подо "всё" он имеет в виду Тхоокеанский оборонительный корпус - который мало кто тогда осознал. Он помнит, как всё посыпалось у маршала из рук, потому что иначе и не могло быть, наверное. Времена были отчаянные, они требовали последних сил и самых крайних мер, и люди были отчаянные, и уже никто не мог удержать стремительно разрушающуюся надежду человечества, даже Стакер Пентекост. Стоило ему только отвернуться, на мгновение сместить фокус с одного на другое, как оно тут же давало сбой, такой капитальный, что тот вполне мог уничтожить всю систему.

[indent]Маршал! Маршал! Мне нужно с вами поговорить.
[indent]Ньютон собрал нейромост из мусора и вошёл в дрифт с мозгом кайдзю!

И они бегут обратно - Готтлиб с трудом и высвечивающейся белыми пятнами на периферии зрения болью хромает вслед за их предводителем. Кайдзю. Предвестники. Второй заход. Абсолютное уничтожение людей как паразитов.

[indent]Она заряжает орудия! Отключай ей!
[indent]Не могу отключить, сэр! Нейроблокиратор не отвечает - она ушла слишком глубоко!

Мако проваливает первый прогон дрифта, проваливаясь в дыру собственных воспоминаний. Гонится за кроликом так отчаянно, что забывает всё вокруг и чуть не выносит командный центр плазменной пушкой вместе с Тендо, Чаком Хансеном и несколькими нерасторопными техниками. Остальным кричат об эвакуации, но Германн слишком хорошо знает спецификации плазменных орудий третьей серии. Он собирал её. Он программировал её. Никто бы не выжил. Их бы попросту обезглавили те самые пилоты.

[indent]>> Движение в Разломе...
>> Двойное явление.

Они пришли за Ньютоном. Они тоже его видели, хоть никто этого и не понял. Они знают...

- Вам ведь легче, когда он здесь, близко? Это ведь ощущается? - Ламберт стоит от него по левую руку, он всегда занимает эту позицию, чтобы случайно - не дай боже - не задеть каким-либо образом трость и не потревожить баланс доктора Готтлиба. Фабиан к этому моменту услан в сторону лифтов, готовить те к приёму и следить. - Словно бы... словно бы тяга каким-то магнитом, которая постоянно гудит в теле, ослабевает и прекращается?

Германн смотрит вперёд, на работу тех самых грузчиков. Интересное ощущение хотя бы от такого постоянства, да? На них всегда можно положиться. Прям как в тот день, когда привезли образцы Мутавора, и мы принимали их под проливным чёртовым дождём. У меня ноги были мокрыми по колено... Крайне приятно осознавать, что хоть что-то остаётся прежним, когда сам изменился так радикально... Он не знает, кому больше адресует свои слова рейнджер - всё же ему или самому себе - и чем именно те являются, утверждением или вопросом. Но они оба - это совершенно очевидно - сейчас думают о Джейке. Нейтан с какой-то болезненной тоской и завистью из-за Ньютона, Германн - с желанием разобрать того на атомы, сбросив в активный Разлом. Пилоты переживают гибель дрифт партнёра и, кажется, много легче, чем его предательство и отказ.

Но в чём-то Ламберт прав, тяга и правда ощущается почти всё время и сейчас успокаивается.
Взбесившийся от волнения дрифт выравнивается и перестаёт стрекотать переполошенными предвестниками, пульсировать сердцем, едва ли не застрявшим в горле, срываться потерявшим ритм дыханием. Потому что это - их естественное состояние, это их норма. Всегда вместе, всегда одно, единое, целое, бесконечное, чётко расчерченное и утратившее границы, дополненное и расширенное. В их рое теперь не только они двое.

Несколько минут в приватном месте, доктор Гайзлер? Кому из нас ты пытаешься польстить или кого пытаешься оскорбить таким заявлением? Он улыбается, подходя ближе к контейнерам. Ему навстречу выходит какой-то совершенно безликий сотрудник в стерильно серой униформе и протягивает небольшой чемодан. Пульт управления. Здесь лежит пульт управления этими новыми созданиями, ещё не имеющими полноценного именования - про себя у отца в лаборатории, правда, их называют Жнецами, но это как-то глупо и несерьёзно. Германн знает, что это планшет, знает, что чемодан заперт и надёжно защищён многоуровневым кодом, он даже знает код - он сам Ньютона ему научил.

Он так же знает, что ему - им - этот планшет без надобности.
С такого расстояния он чувствует каждое существо - всех месте и каждого по отдельности. Они не столько спят, сколько находятся в некоем подобии стазиса до тех пор, пока не будут разбужены, активированы, призваны к действию и жизни. Их всего десять, и они значительно мельче, чем планировалось, но рост в их случае понятие относительное. Официально... даже официально их потенциал велик и едва ли не безграничен. Основное назначение, тем не менее, это починка (Егерей) прямо в поле. В первоначальном докладе, что Ларс им прислал, он заявлял, что будь у них в своё время эти технологии, Стену Жизни смогли бы возвести в десятки раз быстрей - он ничего не говорит об истощённых ресурсах, словно не был там, словно это всё было лишь плохим сном - и более того, смогли бы чуть ли не латать и укреплять тут под гнётом атаки Мутавора.

Германн засматривается на контейнеры. Руки буквально чешутся, нервы горят от желания коснуться тонких металлических стенок, ощутить эту близость, эту вибрацию чужих-не-чужих сознаний, крепко и неразрывно вплетённых в них, ожидающих их руководства и указаний. Осознание этого пугает своей непривычностью и отбирает способность дышать лишь на краткое мгновение - интересно, а Ньютон уже через такое прошёл? Он не помнит, не ищет информацию в дрифте, не может сосредоточиться и отвлечься. В эту секунду ему хочется, нестерпимо, до натуральных пятен перед глазами хочется, чтобы созданий в контейнерах было чуть больше, чтобы разбудить и выпустить их.

Но даже всего десять.
Только лишь десять Жнецов на свободе могли бы в течение нескольких минут превратить Шаттердом в груду пыли и обломков, потому что Германн Готтлиб как никто другой знает все его слабые места, все его неидеальности и швы.

Отредактировано Hermann Gottlieb (06-12-2018 01:55:15)

+1


Вы здесь » TimeCross » alternative dream [альтернатива] » Künstliche Welten : Teil Zwei . Die Puppenspieler