capt. jack harkness michael wade wilson
oberyn martell susan pevensie steven rogers
Это была... тяжелая ночь. Будем честными. Питер устал. Он вытащил из колонизации мелкую и лающую собаку, которая умудрилась сломать три лапы из четырех. За этот подвиг он был вознагражден укусом, чуть ли не за нос (стыдно, но спасла маска), но обошлось запястьем. Неприятно, но это еще терпимо. Ибо хозяйка питомца не обошлась с ним строго (начала лупить сумкой, думая, что это он навредил ее “любимой собачичке), а затем лишь как-то странно на него смотрела, но поблагодарила. И за это спасибо! Он же не единственный герой, ну, хей. Читать дальше

Дорогие Таймовцы!
04.12.18 Очень большое обновление правил по маскам и вторым ролям. Читать тут.
30.10.18 Появились дополнения в правилах и банке, а так же подводим итоги большого кроссворда в честь Дня рождения Тайма!
28.12.17 Мы поменяли дизайн! Внезапно, но почему бы и нет? Вопросы и предложения как всегда в тему тему АМС.
23.10.17 Все уже заметили некоторые проблемы, но сервер rusff и mybb их решает, сроков пока не сказали.
25-26.09.17 Нашему форуму целый год, поэтому вот тут раздают подарки и это еще не все, вот здесь специальный выпуск, а упрощенные прием для всех мы объявляем на целый месяц!
24.08.17 Внесены корректировки в правила взятия вторых ролей и смены предыдущих, поэтому просим ознакомится с ними в соответствующей теме
27.07.17 Совершенно внезапно и полностью ожидаемо у нас запускаются челленджи!
12.07.17 Все помнят фееричный день падения rusff'а? Так вот падения продолжаются, наверняка у кого-то из вас что-то до сих пор не работает и не показывает. Если да, принесите это нам в тему АМС, желательно со скринами и указанием вашего браузера. Спасибо!
Дорогие партнеры, у вас может не работать кнопка PR'а.
Логин: New Timeline - Пароль: 7777

faqважное от амсролигостеваянужныехотим видетьхочу кастакцияуход и отсутствиевопросы к АМСманипуляция эпизодамибанкнужные в таблицуТайм-on-line

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » Ihre Nachricht wurde versendet [ pacific rim ]


Ihre Nachricht wurde versendet [ pacific rim ]

Сообщений 31 страница 51 из 51

1

ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ОТПРАВЛЕНО
THE SCIENTISTS GO AMERICA ALL OVER EVERYBODY'S ASS
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

https://i.imgur.com/hIATNVF.png

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Newton Geiszler & Hermann Gottlieb

конец февраля 2025-ого, всегда солнечная Филадельфия

АННОТАЦИЯ

Для них наука не остановилась даже во время войны.
Нет, даже не так — их наука стала возможна только лишь благодаря войне. И теперь пришло время столкнуться один на один со всеми последствиями.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:59:41)

+2

31

- Германн?..

Своё имя, произнесённое неуверенным полувопросом, это последнее что он слышит и, если быть уж совсем точным, видит за мгновение  до того, как его буквально за шкирку утаскивает в дрифт. Не то псевдо его ощущение, звенящее так и не развеявшейся нейросвязью где-то на фоне, полнящееся их общими чувствами и мыслями, при этом никогда не мешающее полноценному восприятию реальности, но в оглушающий, затягивающий всё глубже и глубже, смывающий окружающий их мир, максимально близкий к настоящему, ураган электрик блю.

Готтлиб едва не вскрикивает, когда потоки переплетённых между собой воспоминаний, яркие вспышки нездешней звезды и километры и километры переплетённых мышц и сухожилий сметают по частям лицо стоящего перед ним с потерянной улыбкой Королёва, сдирая кожу и обнажая кости. Он не помнит, чтобы дрифт хоть когда-то описывался таким интенсивным и яростным, не помнит ни единого случая, когда партнёров бы затягивало во что-то подобное, выходящее далеко за рамки "привычного" побочного эффекта в виде призраков. Интересно, для Ньютона это всё выглядит так же?

Он успевает обернуться и поймать чуть испуганный взгляд Ньютона перед тем как всё это снова развеивается, оставляя после себя лишь горький привкус аммиака во рту и слабость в ногах (как будто ему не хватало своей собственной).

- Германн, всё в порядке? - реальность проступает обратно частями, обрывками, подключаясь поочерёдно сначала к одному чувству, потом к другому, и в итоге слышит он инженера на несколько секунд раньше, чем видит.

- Тяжёлый перелёт, - с трудом бормочет он в ответ, пытаясь заземлиться, стискивая в руках стремительно остывающий чай. А ещё вымученная улыбка творит чудеса, даже если выглядит неестественно прилепленной к лицу. В его случае, правда, почти каждая похожа скорее на гримасу. - Всё ещё сказывается.

- Джетлаг делает страшные вещи, - знающе кивает Королёв. - Что касается твоего предложения - я его с радостью принимаю, даже не раздумывая. Снова оказаться в PPDC, на самой грани научного прогресса, снова заняться Егерями.. Чёрт, да это же мечта любого идиота! - Он громко и открыто смеётся собственной шутке. - Ну, ты понимаешь, об идиотах какого толка я говорю же, верно?

В этот раз Германн действительно понимает, удовлетворительно кивнув и старательно игнорируя неуместный румянец на щеках. Да, для него это когда-то было не только необходимостью, продиктованной внешней опасностью, но и ожившей мечтой. Гигантские роботы это, конечно, совсем не космос и не дальние полёты, но, пожалуй, лучшая следующая вещь в его детском списке.

Казалось бы, из своего маленького социального приключения он при всех неудобствах вышел относительно невредимым, вот только их день очень даже не закончен. Он в самом разгаре, как и эти самые социальные приключения и прочие взаимодействия. Запивая остатками чая последний на их общей с Королёвым тарелке канапе, математик слышит у себя в голове отголоски диалога, что, точно так же спотыкаясь, ведёт биолог, и в них он вылавливает кое-что. Кое-что, что он уже до этого видел, что до этого слышал, несмотря на все заверения доктора Макдауэл о том, что компания молодая. И нет, дело совершенно не в том, что она якобы подписала с PPDC - почему он об этом ничего не знает? - контракт на какую-то поставку (начнём с того, что он бы никогда в жизни не согласился на такое, скорее всего неожиданно для всех психанув, но кто знает?). Он слышал это название и видел его во снах, в тех самых кошмарах, когда Ньютон сверкает глазами, возмущается, отпихивает его подальше - физически и весьма фигурально - и хлопает дверью, перекинув через плечо сумку и исчезая из его жизни навсегда. Как такое возможно?

Липкий страх едва не сковывает его конечности и голосовые связки. Германн изо всех сил старается удержать охватившую его бурю эмоций в себе, не позволить ей просочиться в дрифт и всплыть в сознании у Ньютона - он не хочет пугать того дополнительно, не хочет мешать, не хочет... выдавать свою слабость, свою... Осталось ли вообще что-то, что он мог бы спрятать от Ньютона? Что-то, что бы стоило? Но он всё же заставляет себя затаиться и осторожно прислушивается к ответным словам и ощущениям, выпрямляясь и замирая в тот момент, когда биолог оставляет ставшую ему неинтересной чашку с кофе, поражённый тем, насколько ему знаком этот жест. По коже бегут мурашки от осознания того, насколько они всё же стали отражениями друг друга, сами того не замечая и, пожалуй, не сильно тому противясь в конечном итоге. А потом Ньютон и вовсе делает что-то, что надолго вгоняет Готтлиба в глубокий немой ступор - он поправляет Шерил, назвавшую ему вслед Германна по имени. Как такое возможно?

- Знаешь, мне казалось, я помню все твои странности, - вдруг снова заговаривает Королёв, чуть рассеивая такое сосредоточенное на внутренних ощущениях внимание. - Или это что-то новое, хм? Ты как будто половину времени не здесь, а подключен к космосу. Хотя, если так подумать... ты почти всегда так выглядел, когда вдруг переключался на свои математические штучки. Чёрт, всегда было интересно, как ты видишь мир.

- Почти как в "Матрице", - вдруг бросает Германн до того, как успевает подумать своей головой и поймать автоматически пришедшее сравнение.

Он даже не знает толком, о какой "Матрице" идёт речь, но нейросвязь пестрит изумрудными картинками потоков символов и цифр - очередной привет от Ньютона. Прежде чем у Ираклия будет возможность перестать таращиться на коллегу и что-то всё же сказать, тот прощается, обещая связаться с конкретными деталями по приёму и переводу в Шаттердом, и целенаправленно хромает через весь зал в сторону всё ещё стоявшего в онемении доктора Гайзлера. И совершенно не зря - где-то на середине пути его настигает безрадостная мысль относительно нервного срыва, так что математик едва не прибавляет шагу.

Я здесь, Ньютон. Трость заученным движением отправляется на сгиб локтя, ладони касаются спины и скользят по ткани, смещаясь на плечи и заключая миниатюрного биолога в объятия. Беспокойство и забота выветривают из его головы все мысли о так ревностно хранимом правиле касательно публичных выражений чувств. Не сейчас. Не после такого предложения точно. К тому же большая часть присутствующих уже покинула территорию импровизированного фудкорта, а им двоим почти жизненно необходим контакт, заземление. И - что самое главное - ты здесь. У них нет над тобой власти. Всё хорошо.

В конце концов осталось совсем немного.
Всего ещё три коротких выступления, и начнётся Q&A.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19-09-2018 22:33:34)

+1

32

Ньютон не знает, что именно заставляет его выбраться из этого липкого и пробирающего насквозь холодом оцепенения – резкий и сводящий зубы звон ложки о блюдце или же объятие Германна, такое невероятно нужное сейчас. Гайзлер все же склоняется ко второму варианту.
Присутствие Германна ощущается сейчас на всех уровнях – его голос мягко шепчет в самой подкорке, а сам он как будто бы окружает Ньютона со всех сторон плотным уютным коконом. И он почти может почувствовать и увидеть, как разбросанные во все стороны стеклышки его хаотичного и всегда неспокойного калейдоскопа соединяются в целостную картинку.
Германн здесь. И он здесь.

И Гайзлер, окончательно вырвавшись из оцепенения, обнимает Готтлиба крепко-крепко, утыкаясь носом в его плечо и всей грудью вдыхая его запах. Запах, который совершенно невозможно описать существующими словами, но который, несомненно, принадлежит исключительно Германну. Зажмурившись, Ньютон чувствует, как под веками щиплет от слез – потому что, черт возьми, как такое возможно?
Ему хотелось бы поверить в то, что все это – лишь очередной их кошмарный сон, но это гребаная реальность. Реальность, в которую каким-то образом сумели пробраться их самые ужасные страхи.
Это все взрывает мозг настолько, что хочется кричать – но вместо этого Ньютон изо всех сил пытается выровнять собственное дыхание и сердцебиение, чтобы те звучали в унисон с германновыми.

Как такое возможно – чтобы сон и реальность походили друг на друга практически до малейших деталей? Предвестники способны и на такое? Или же это просто такое невероятное совпадение? Как такое возможно?

Ньютон медленно делает глубокий вдох, сосредотачиваясь на собственных ощущениях – на том, как бьется сердце Германна, на мягкости жилетки под пальцами и его щекой, на том, как его обвивают руки Готтлиба – и кажется, что одно это может помочь ему не затеряться к чертям в этой безумной круговерти из эмоций.

Иногда – очень-очень редко и всего на мельчайшие доли секунды – кажется, что всего этого слишком чересчур для них двоих. Кому вообще из ранее и ныне живущих людей приходилось в принципе испытывать на себе нечто подобное – знать, что помимо собственных мыслей и мыслей твоего дрифт-партнера в твоей голове перманентно и неустанно планирует захват мира внеземная цивилизация насекомоподобных тварей? И временами, когда Ньютону каким-то образом удается притормозить и осмотреться вокруг, он думает о том, что однажды может настать момент, когда они просто не смогут выдержать всего того, что на них вдруг навалилось после дрифта с внеземными сущностями из Антивселенной.
В эти редкие моменты он думает о том, что, возможно, легче будет поддаться – перестать сопротивляться и пустить все на самотек, сделать все так, как хотят они…

Но обычно именно на этом месте Ньютон останавливается, отвешивая сам себе ментальный подзатыльник.
Потому что совершенно неважно, сколько именно этих тварей тусуется по ту сторону запертого разлома и сколько из них постоянно скребутся у них в голове – сотни? тысячи? миллионы? Они могут сколько угодно пытаться достучаться до них через сны, могут сколько угодно перешептываться и стрекотать в самой подкорке, вызывая одну лишь головную боль…
Черта с два у них что-то получится.

Они с Германном давно ведут в счете и сдаваться так просто точно не собираются.
До тех пор, пока они вместе, они в состоянии сами закошмарить Предвестников – в отместку за все то, что они уже натерпелись от них.
Самое главное – чтобы вместе. И никак иначе.

– Клевое сравнение с «Матрицей», кстати, – тихо бормочет Ньютон, прижавшись щекой к плечу Германна и скользя ладонями по его спине.

Отпускать Готтлиба не хочется – вообще ничего не хочется. Не хочется возвращаться в зал, не хочется участвовать в Q&A – хочется, чтобы во всем мире остались только они с Германном и чтобы их никто не трогал. Почему нельзя спрятаться в дрифте – чтобы только вдвоем, чтобы больше никого рядом – только отблески ярко-голубого со всех сторон и мерный шум прибоя?
Они стоят чуть ли не в центре зала – пока вокруг них, как в какой-нибудь компьютерной игре, потихоньку прорисовывается оставшаяся где-то на задворках реальность. До Ньютона вдруг доходит, что Германн все же пренебрег своим извечным правилом – и это осознание заставляет Гайзлера еще сильнее стиснуть Готтлиба в объятиях. Публика может идти к черту – у них тут своя рутина с взаимным заземлением и калибровкой проприоцепций, так что всему остальному миру придется подождать.

– Не хочу никуда идти, – недовольно бурчит Ньютон, все же чуть отстраняясь, чтобы взглянуть на Германна. С несколько секунд он просто смотрит на Готтлиба, прослеживая глазами все черты лица, и будто бы лишний раз напоминая себе – ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, что бы там ни нашептывали ему в голове всякие несекомоподобные сущности, никогда и ни за что не бросать этого вечно ворчащего зануду, который на самом деле и не зануда вовсе, а самый милый, удивительный и невероятный человек – единственный такой во всей вселенной и антивселенной.
Будь, пожалуйста, здесь всегда, хорошо?
И я буду.

Ньютон вдруг шмыгает носом, чувствуя подступающий к горлу комок, а потом тихо смеется, беря ладони Германна в свои. Хоть настоящего нервного срыва и не произошло, но все эмоции и ощущения сейчас все еще в раздрае.
– Такими темпами я точно с кем-нибудь подерусь под конец всего этого праздника жизни, – хмыкает Ньютон, сжимая пальцы Готтлиба. – Как минимум с двумя я уже разошелся на не очень классной ноте.

Собственно, а что еще следовало ожидать? Со своими бывшим коллегами они отдалились в тот самый момент, когда каждый из них принял для себя решение свалить из PPDC – а с прошествием стольких лет все это только обострилось. Конечно, были приятные исключения, как в случае с Королевым, но подобные можно было пересчитать по пальцам – может быть, даже одной руки.

Оглядевшись по сторонам, Гайзлер понимает, что все уже двинули в аудиторию – пора бы, наверное, и им тоже…
Ньютон вновь обращает свой взгляд на Германна, а затем, перехватив его ладонь, на несколько секунд прикасается губами к костяшками.

Спасибо тебе, чувак… Что бы я без тебя делал вообще?

Отредактировано Newton Geiszler (26-10-2018 22:50:59)

+1

33

Ну-ну, не настолько уж детали и мельчайшие. Дыши, Ньютон, просто дыши... Страшно хочется его поцеловать, но это не самый лучший курс поведения вне зависимости от проявлений чувств и правил - просто не хочется каждый раз привязывать одно к другому, создавая ненужные рефлекторные реакции. Вместо этого одна из его рук практически непроизвольно находит путь в волосы биолога, а сам Германн сосредотачивается на своём дыхании и сердцебиении, чтобы синхронизировать их с ньютоновскими, как у них уже получалось раньше.

Легче не будет, - тихонько думает математик, перебирая тёмные торчащие в разные стороны пряди и слегка поглаживая случайными прикосновениями кожу головы. Его глаза при этом закрыты, чтобы исключить все лишние раздражители, да и Ньютон совершенно очевидно зажмурился, поэтому ни один из них не видит направленный на них из-за угла объектив фотоаппарата и не различает щелчков затвора. Даже если сдаться, мы просто станем их марионетками, они от нас так легко не отстанут. И чувство вины тебя сожрёт, schatzi, потому что ты хороший человек. И сильный. Вместе мы справимся.

Так сопливо и эмоционально это звучит, что самая глубокая готтлибовская часть Германна морщится от собственных мыслей. Между ними с Ньютоном никогда не было ничего подобного. Между ним и любым другим человеком на всём свете, наверное, даже с Карлой и Бастианом не было ничего подобного. Это всё нерастраченный потенциал к симпатии и привязанности, нежности и влечению, что все эти годы были подавлены и забыты, всплывает наконец на поверхность. Потому что впервые в жизни его за это никто не осуждает. Кто-то в этом нуждается. Потому что не зря он зовёт Ньютона schatz - для математика тот всегда был сокровищем, ещё со времён писем. Не первого, конечно, может, второго или пятого - точный момент всё равно не отследить, - сокровищем волшебным и непостижимым, ярко сверкающим и потому, наверное, горящим, будто свеча, с обеих сторон. Уже потом - сокровищем не-его, колким и резким, холодным, недостижимым, как бесконечно далёкие звёзды в небе, на которые он не переставал смотреть, о которых он всё же не переставал помнить, даже когда их не видел. И вот теперь...

- Я всё же не уверен, что сравнение верное, - упоминание о "Матрице" заставляет его улыбнуться уголком губ, приоткрывая глаза и оглядывая окружающее их пространство. Если так подумать, я не единожды пренебрегал им из-за тебя. Разом больше, разом меньше, к тому же... Я привык считать, что умею корректно расставлять приоритеты. - Не подерёшься, - уверенно возражает Готтлиб, чуть краснея при этом от того, как Ньютон на него смотрит, как держит за руки и целует их. Эффект получается достаточно комичный и совсем слегка нелепый, но математик не торопится возмущаться. - Что до панели, то, мне совершенно точно есть, что им сказать после всего того, что они там вывалили. И, рискну предположить, что у тебя тоже найдётся парочка заявлений. Это всё нельзя оставлять в таком виде ни в коем случае.

Что бы я без тебя делал вообще?
Германн едва не фыркает, ощущая желание ответить какой-нибудь остроумной колкостью. "Давно бы убился", "оглох от всей той какофонии, которую ты зовёшь музыкой", "засыпался бы кишками кайдзю по самую макушку или увяз в продуктах их разложения", "слёг бы с истощением" - вариантов масса и список можно продолжать и продолжать, но интуитивно (с каких пор у него проснулась интуиция?) он чувствует, что сейчас не время именно для подобных пререканий. Или же...?

О, Юпитер, не знаю! Получал бы седьмую докторскую, покрываясь татуировками криптидов с ног до головы?

Мотнув головой, Готтлиб поправляет на Ньютоне задравшиеся очки - возможно, их стоит всё же протереть, - затем рубашку и критически оглядывает его внешний вид. Его слегка портят чуть покрасневшие глаза и нос (придающие при этом биологу ту катастрофическую уязвимость и степень очарования, противостоять которой у Германна едва хватает сил), но в целом доктор Гайзлер выглядит исключительно самим собой.

- А теперь соберись, тряпка, - строго говорит он им обоим и, вновь по-стартрековски одёрнув свой собственный свитер, позволяет трости соскользнуть с изгиба локтя себе в руку, а затем марширует в зал.

Следующие выступления по плану отведены практически полностью джей-теху, и Ньютон, скорее всего, будет катастрофически скучать. Зато потом! Потом у них будет время выговориться, а Германн уже вот который день, который час практикует у себя в голове вступительную речь, то выкидывая из неё целые абзацы, то вставляя новые, то звуча резко, то предпочитая нейтральность (максимально ему доступную). И в этом вопросе очень помогает представлять себе, что перед ним не просто какая-нибудь аудитория, полная коллег или шибко охочих до сенсации журналистов, но он. Ларс Готтлиб.

Похоже, у Германна очень крупные проблемы с отцом.

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 12:22:01)

+1

34

Ньютон все еще как будто бы чувствует пальцы Германна в своих волосах – от этого ощущения мурашки разбегаются от затылка и вниз по позвоночнику.
Удивительно, как могут, казалось бы, обычные прикосновения привести в чувства – или же все это чувствуется куда более обостренно из-за дрифта?

Кончики пальцев приятно покалывает при каждом соприкосновении с кожей Германна – и Ньютону даже становится жаль, когда этот тактильный контакт вдруг приходится разорвать.
Он почти обреченно косится в сторону входа в аудиторию, пытаясь отыскать у себя внутри силы на то, чтобы пережить ближайшие – сколько? как минимум, пару часов точно, да? Хотя, Гайзлер почти уверен в том, что в нужное время адреналин сыграет свою роль – тем более, что им совершенно не в новинку выступать перед публикой. Смущает только то, что половина – если не большая часть – этой публики весьма отдаленно относится к научному сообществу. Можно только с ужасом представлять, какие вопросы на них посыплются от обычных журналистов.

Ньютон мысленно перебирает у себя в голове список того, о чем распространяться крайне нежелательно:

1. его единоличный дрифт с куском мозга Мутавора;
2. их с Германном совместный дрифт с детенышем Отачи;
3. Предвестники;
4. ПРЕДВЕСТНИКИ (!!!);
5. см. п.1;
6. см. п.2.

Гайзлер задумывается о том, как быть с вопросами, касающимися непосредственно их с Германном – уж если Ларс Готтлиб умудрился прикопаться по этой части, то что уж говорить об обычных журналистах, которые пришли сюда явно не ради научных фактов и теорий.
Тебе лишь бы поскандалить, Германн, улыбнувшись, довольно думает Ньютон, понимая, что и сам едва ли будет сдерживаться в выражениях, если вдруг на них будут напирать со всякими сомнительными вопросами.

Как, например, им назваться, если их вдруг спросят на предмет рода их отношений? Даже Гайзлеру кажется, что в их случае слово «бойфренд» будет звучать дико…
И Ньютон вдруг понимает, насколько же удобное слово «партнер». В их случае оно может одновременно обозначать и партнера по лаборатории, и дрифт-партнера, и партнера в том самом смысле – когда вы уже планируете, какого цвета будут обои в спальне и как назвать вашу домашнюю игуану. Последний вариант им тоже более чем подходит, пускай это пока и в перспективе.
Правда, же?

А потом Германн бросает в их дрифт-пространство –

ты хороший человек

– и Ньютону почти кажется, что он уже однажды слышал это – или услышит когда-то в одной из параллельных реальностей. Кажется, именно этими словами Германн будет пытаться достучаться до него – до него, который сидит где-то глубоко-глубоко внутри этого тела, которое уже совершенно ему неподвластно. Его сознание – как покореженная дискета, как поврежденный диск, на котором всего вперемешку – и чертовски трудно определить, где еще остался он, а где уже успели наследить они

Гайзлер на секунду зажмуривается и мотает головой, отгоняя эти липкие образы, в которые так легко провалиться и из которых бывает так чертовски сложно вылезти.
Германн говорит, что он сильный – они оба достаточно сильные, чтобы не дать никому использовать себя как безвольных марионеток. Германн говорит, что он – сильный, и Ньютону на самом деле хочется в это верить.

– Хэй, я не тряпка! – возмущенно вздергивает брови Гайзлер, напоследок смахивая с жилетки Готтлиба невидимую пылинку. – И вообще – седьмую докторскую я все еще могу получить! Ты только представь, сколько материала у меня набралось за все эти годы, – с вызовом глядя в спину Германна, заявляет Ньютон, направляясь следом за ним обратно в зал. – Насчет татуировок я пока что сомневаюсь – думаю, стоит сделать небольшой перерыв…

Зато можем сделать татуировку тебе, кстати. Только представь – полное значение числа пи во всю спину!

Ньютону кажется, что этот следующий час с лишним – самый долгий в его жизни. Конечно, он слегка драматизирует – но лишь слегка!
По крайней мере, он уже не трясется настолько сильно от подкатывающих к горлу нервов – трясется, но хотя бы в своих привычных пределах. На данном этапе, прождав так долго и почти пережив нервный срыв, предстоящее выступление уже не кажется Гайзлеру чем-то чересчур стрессовым. В любом случае, он будет не один – в паре с Германном, да еще и перманентно связанные пост-дрифтом, они смогут друг друга дополнять и поддерживать, если вдруг у кого-нибудь из них от нервов начнется заплетаться язык.

Хотя, Готтлиб, судя по всему, настроен решительно. Крайне решительно
Чувак, тебе обязательно представлять своего старика, когда ты будешь вещать на всю публику? Мне кажется, тут можно быть чуть полайтовее. Потому что если я тоже представлю его, то начну кидаться стульями, и все это закончится грандиозным скандалом.

Вообще, вроде бы, есть такой способ, чтобы максимально успокоиться во время публичного выступления – это представить всех сидящих в зале голыми.
Ньютон задумчиво чешет кончик носа, а после тянется к карману своей куртки, выуживая оттуда чупа-чупс и начиная его разворачивать, изо всех сил пытаясь делать это тихо – впрочем, не особо в этом преуспевая.
Нет, метод голой публики тут тоже вряд ли сработает.

Морально подготовиться Ньютон все равно не успевает – в тот момент, когда их приглашают на сцену, он едва ли не подскакивает на месте, чуть не поперхнувшись леденцом. Первые полсекунды Гайзлер судорожно думает о том, куда его теперь девать – так что в итоге он просто идет с чупа-чупсом. Почему бы и нет, собственно?
Ньютон пожимает плечами в ответ на явно осуждающий взгляд Германна, пока они идут к сцене под аккомпанемент из аплодисментов.
По правде говоря, Гайзлер не особо их и слышит – потому что в ушах вдруг начинает шуметь со страшной силой, а все внутри сжимается от резкой вспышки паники. Благо, что продолжается это недолго – все органы чувств более или менее приходят в норму, когда они уже стоят у стойки с микрофоном. Надолго ли это – уже другой вопрос.

– Эта штука работает, да? – зачем-то уточняет Ньютон, вынув изо рта чупа-чупс стуча пальцем по микрофону, а после, прочистив горло, добавляет: – Добрый день, Филадельфия!

В зале расходится очередная волна аплодисментов, и Гайзлер вдруг понимает, что вообще не планировал свою речь – даже примерно. Он делает глубокий вдох и кидает короткий взгляд в сторону Германна. Весь его образ как будто бы придает уверенности и самому Ньютону – а слова уже находятся сами.

– Знаете, если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал мне, что мы будем выступать на подобной конференции, я бы ответил ему что-нибудь вроде – Эй, чувак, не мешай мне – не видишь, сколько еще кишков кайдзю мне нужно перебрать, отстань! – кажется, он даже слышит смех – и потому сам хмыкает, прежде чем продолжить: – Не то, чтобы мы не верили в то, что однажды все закончится и мы победим – просто в какой-то момент все перестали строить далеко идущие планы. Ну, сами понимаете… Многие в нас не верили – особенно в последние годы. И под нами я подразумеваю вообще весь ТОК – потому что в конечном итоге важен оказался каждый, начиная от самых младших техников и заканчивая пилотами егерей. И, черт возьми, в итоге мы вырвали эту победу. И теперь у нас непочатый край материалов и огромный простор для дальнейших исследований – за все эти годы кайдзю порядком успели тут наследить, так что, надеюсь, без работы я не останусь, – хмыкает Ньютон и обращает взгляд на Германна: – И, я думаю, моему партнеру тоже есть, что добавить – у него вообще получается говорить куда красивее.

Давай, чувак, порви их всех.

Отредактировано Newton Geiszler (26-10-2018 22:56:00)

+1

35

Сильный, для усиления эффекта почти непроизвольно кивает Германн, и самый смелый из всех, кого я знаю. Пусть эта смелость и отдаёт на языке горьковатым привкусом суицидального игнорирования инстинкта самосохранения. Возможно, это часть его гениальности и проистекает из его природного безрассудства (и, честно говоря, Германн бы в любой день предпочёл именно этот вариант), возможно... часть его пограничного расстройства, и тогда причины подобных выходок куда более печальны и сложны (но и в таком случае он сделает всё, чтобы с ними справиться).

- Абсурд, Ньютон, - он качает головой на ходу в ответ на упоминание татуировки. - Даже не будучи математиком, ты должен бы знать, что для отображения полного значения числа ∏ не хватит ни одной спины, даже если наносить его по спирали, расходясь из центра. К тому же, время, необходимое для нанесения хотя бы части знаков, должно быть просто чудовищным. Чтобы просто перечислить вслух первые семьдесят тысяч знаков после запятой текущему рекордсмену понадобилось девять часов двадцать семь минут. Само по себе оно достигает тридцати двух миллионов.

Он раздосадованно выдыхает, наконец остановившись. Скорее всего Ньютон говорил это в шутку или имел в виду, разумеется, доступное для адекватного отображения максимально "полное" значение числа или вообще бросил это просто так. Германн же в своей привычной манере воспринял всё серьёзно, слишком серьёзно и, мало того, что выставил себя невозможным занудой, так ещё и идиотом. Эта его неспособность ориентироваться в хитросплетениях человеческих бесед и прочих интеракций не раз становилась проблемой при попытках взаимодействовать с другими людьми. В случае с Ньютоном она частенько приводила к скандалам и взаимным оскорблениям. Благо, последнему, кажется, всё же пришёл конец?

Если быть до конца честным, то это почти провал.
Всё содержание конференции в целом можно было свести к получасовому сухому перечислению фактов, выбросив остаточные теории, гипотезы и совершенно ненужные слайды. Потому что практически всё то, что они слушали на протяжении почти четырёх с половиной часов, безнадёжно устарело. Особенно то, что касалось кайдзю. В какой-то момент он бросает короткий взгляд в сторону Ньютона - тот явно скучает, скучает настолько, что это может рано или поздно вылиться во что-то катастрофическое, но биолог сдерживает себя каким-то совершенно невероятным образом, и даже не изрыгает поток хотя бы приглушённых комментариев на этот счёт. Германн подозревает, что тот, скорее всего, просто не слушает лекторов, осознав, насколько всё произносимое ими невероятная ерунда.

Математик с ужасом думает о том, насколько всё это бессмысленно. За всё это время никто из выступающих толком не озвучил чего-то стоящего, и почти ничего не сказал о второй теме конференции - применении имеющихся знаний для широкой общественности. Всё это похоже на какой-то фарс, ведь люди даже не попытались сесть и осмыслить свои знания, пусть те и потеряли актуальность два, пять, а то и все десять лет назад. И ведь не все из присутствующих - выступающих или нет - покинули кей-науку навсегда и в худшие её времена, отрекаясь от бесперспективного направления. Кто-то уходил раньше, просто не выдержав всё возрастающего стресса, или из-за непереносимости постоянных перебросов персонала из шаттердома в шаттердом, или из-за конфликтов с коллегами (он неприятно морщится, вспоминая свои). Но никто, даже те, кто уходил из PPDC, но не из k-sci, ни разу так и не присел и не задумался, а что бы мы могли сделать? Со всем этим научным богатством, что преподнесло нам вторжение кайдзю

Чувак, тебе обязательно представлять своего старика?..
И Германн хмурится. Нет. Наверное.. Возможно? Он не собирается устраивать представление и, строго говоря, даже устраивать публике полный разгром. Просто присутствие Ларса, его бесконечное осуждение и вездесущее неприятие заставляло его сфокусироваться, собраться, говорить, мыслить и функционировать не просто максимально эффективно и слажено, но даже больше. Потому что Ларс Готтлиб не признавал полумер и полутонов, ему недостаточно было "хорошо", его не устраивало даже "идеально" - в случае с Германном он принимал только из ряда вон, только выдающееся, превышающее, выходящее за рамки (и вовсе не те, которые обычно проламывал своим упрямым лбом Ньютон). И сейчас ему представляется, что примерно такой и нужен подход. Таким он должен быть. Не собой обычным, нелепым, сбивающимся, чрезмерным, смешным и карикатурным. Но вот таким, какой он был во время того заседания комиссии, каким он был, когда они решали судьбу Бродяги в первый раз, каким он был, когда Ларс ввалился в его палату после инцидента. Собранной, выдающейся, преувеличенной версией себя. И, может быть, у него что-то получится.

Но, право слово... Без спросу пробравшиеся в его сознание образы начисто лишённой одежды публики в аудитории совершенно не способствуют процессу.

Зажмурившись, он даже прикрывает глаза рукой, старательно пытаясь избавиться от этого наваждения, но получается плохо. Правда, Ньютон, спровоцировавший этот приступ, от него же и избавляет, переключая внимание на чрезвычайно резкое сейчас для его ушей шуршание фантика от очередного леденца. Германн не намеревается смотреть грозно и осуждающе, это получается у него автоматически, возможно, является результатом недавних размышлений о Ларсе. Тот, скорее всего, именно так бы и посмотрел на что-то подобное - как на нечто недостойное, невозможное практически, как пятно на его всегда идеально чистых рубашках, как на букашку на своих лакированных туфлях. О, Ларс был такой задницей и продолжал портит ему жизнь и вмешиваться, вплетаться в его сознание даже здесь, даже сейчас.

— Эта штука работает, да? - для приличия или просто от нечего больше делать, Ньютон всё же вынимает изо рта чупа-чупс и зачем-то стучит по микрофону, создавая характерный глухой звук. Но Германну тот внезапно невероятно нравится, как и следующее за ним приветствие, отзывающееся в аудитории улыбками и оживлением. Может, и есть небольшая доля вероятности, что всё пройдёт не так плохо, как ему постоянно кажется.

Математик благодарен, что Ньютон начал за них двоих всю эту "панель", как они выражаются. Это даёт ему дополнительное время подумать, оценить и впитать то, как смотрят на них слегка изменившиеся по составу почти 400 пар глаз - кто-то из коллег-участников ушёл, кто-то добавился, пришли журналисты и прочий допущенный до Q&A народ. Германн не знает, кто точно сейчас сидит перед ним, но на мгновение всё это вдруг напоминает ему о Предвестниках, об их глазах, бесконечных, всевидящих, всезнающих (или, по крайне мере, так кажется им самим), о том, что те смотрят за ним неустанно, точно так же, как сейчас все в аудитории, подмечая мельчайшие детали его поведения, улавливая его мысли (аудитория же не может читать его мысли, верно? люди ведь не являются частью коллективного разума, и даже эмпатия с телепатией - штука не доказанная), ожидая провала, самой маленькой ошибки, чтобы среагировать, подхватить и тут же разорвать на части.

Он практически не слышит, что именно говорит Ньютон - воспринимает это лишь лёгким жужжанием где-то в затылке - и приходит в себя только когда тот хлопает ему по плечу передавая слово. И выглядит биолог при этом так, будто этот тычок в плечо далеко не первый и, может быть, даже не второй. Германн делает глубокий вдох и внутренне собирается.

- Мои ораторские способности, озвученные доктором Гайзлером, непростительно преувеличены, - бормочет он в микрофон, не поднимая глаз от поверхности кафедры. - На самом деле из нас двоих он больше предрасположен к удержанию внимания аудитории. Я буду, гм, краток? Если я не ошибаюсь, коллеги хотели, чтобы мы под конец дали какое-то заключение всему прозвучавшему ранее. Подвели своеобразной итог их проделанной работе, - он замолкает ненадолго, подбирая слова и подавляя желание начать беспокойно теребить провод от микрофона. - Полагаю, многие из вас осознали, насколько мало было на самом деле сказано. И каким далёким это может показаться от ежедневной - гражданской, если хотите - жизни. Да, большая часть всего того, что составляет область исследования кей-науки и джей-теха находится под строгим контролем Тихоокеанского оборонительного корпуса и ревностно защищается грифом "Секретно", и это не по душе многим из вас. Но давайте всё же вспомним, что именно спровоцировало эту секретность и перевод абсолютно всех научных разработок на военные рельсы в далёком 2014-м году - гибель учёного, нашего с вами коллеги, доктора Эдварда Стролла. Тогда исследования кайдзю не были лимитированы и были доступны гражданским лабораториям, не были прописаны правила, не было установлено регулирование - не было ничего, потому что военная машина, как и существующая на тот момент наука, натолкнулась на что-то, что было ей не подвластно, что-то, что она не могла понять и описать. Мы все - вы, я и доктор Гайзлер среди самых первых, - были вынуждены работать вслепую, на ходу соображая, изобретая, определяя и фиксируя. Точно так же, как когда-то опасность радиации, эффект кайдзю блю был первоначально недооценён, работа с частями их тел велась не всегда корректно и в соответствии с нестрогими порядками обычных гражданских лабораторий. Одна ошибка, одна неосторожность, одно пренебрежение и без того неидеальными, написанными от балды и на коленке протоколами привело к трагедии и могло окончиться массовой гибелью целого ряда работавших со Строллом коллег. - Германн снова замолкает, обводя взглядом притихшую и слегка опешившую аудиторию. Да, по сравнению с тем, как начал Ньютон, это прям разительный контраст. Но раз уж начал... Он делает глоток воды и продолжает. - Поэтому все внешние разработки были свёрнуты, и обе новые дисциплины перешли под строгое ведение ТОК. Но это не значит, что им нечего предложить покинутой гражданской среде, не значит даже сейчас, когда они обе шагнули далеко-далеко вперёд, когда Разлом закрыт, и многие ошибочно полагают, что кей-наука и джей-тех моментально стали бесполезными. - Это я не говорю о том, что у нас нет достаточных доказательств того, что Разлом не откроется снова в любую секунду. Математик не произносит этого вслух, но оно настолько рвётся наружу, что он даже замирает и молчит, просто сжимая микрофон, все те несколько мгновений, что потребовались бы для того, чтобы фразу озвучить. - Я прошу вас понять только одно - последние несколько лет вся кей-наука в широком смысле - охватывающем и её подразделение джей-тех - представлялись и развивались исключительно за счёт нас с доктором Гайзлером. Это два человека, которые ежедневно на протяжении двух с половиной лет были вынуждены выполнять работу тридцати, и мы говорим про один Шаттердом, - на этих словах публика заметно оживляется. У каждого свои причины, но кто-то начинает перешёптываться с соседями, кто-то гневно оборачивается к сидящим сзади или наклоняется к сидящим впереди, кто-то из журналистов делает снимки, кто-то поправляет пушистые микрофоны камер - бог мой, их снимают вполне полноценно, а не только с телефонов в интернет - кто-то перебирает записи или включает диктофон. Так или иначе, идёт реакция. - Я веду к тому, что у нас очень давно не то чтобы не было привычки строить планы и, соответственно, размышлять о будущем кей-науки вне военного времени, но и возможности со временем просто сесть и подумать полноценно о подобном.

- Доктор Готтлиб, можно сразу вопрос? - один из журналистов, видимо, вдохновлённый отмашкой организаторов, пользуется его заминкой, чтобы подняться с места и приступить к тому самому, ради чего они все здесь собрались. Не наткнувшись на активное сопротивление, а лишь на хмурый взгляд относительно прерванного Германна, он продолжает. - Алан Стоун, Time. Вы как раз затрагиваете эту тематику - ваша исключительная работа в Корпусе в последние годы. Ходили слухи, но теперь, я так понимаю, они наконец подтверждаются из первых уст. Значит, это правда, что, начиная с середины 2022 года всё научное подразделение тогда ещё не лишённого финансирования Корпуса было представлено только вами двумя? - Это вопрос, но вопрос глупый с учётом того, что Германн только что сказал именно это. Получив в ответ только тяжёлый взгляд, Алан кивает самому себе, делая пометку в блокнот. - Это фантастика, честное слово. Исходя из того, что мы здесь услышали и прочитали... Я думаю, большинству читателей - и, возможно, присутствующих здесь - было бы интересно узнать, что именно побудило вас остаться? Почему вы посвятили себя этой самой работе за весь департамент, за весь Корпус?

- Помимо очевидного? - чуть раздражённо отвечает вопросом на вопрос Германн, вариант "Если бы я этого не сделал, вы бы не имели возможности задавать здесь свои неуместные вопросы" танцует у него на языке, но не срывается. Стоун меж тем кивает и математик почему-то абсолютно уверен, что тот чирикает в своём блокноте слово "долг". - Если мы отставим в сторону неуместный героизм, на который вы, скорее всего, хотели меня вызвать, я бы добавил, что не видел себя где-то ещё. То, чем мы занимались не только находилось на самой грани нашего существования, ежедневно отвечая на вопрос "мы или они", оно располагалось на самом краю науки, за которым только бездна незнания. Когда кайдзю пришли в наш мир, не существовало Егерей, не существовало дрифта, не было даже такого понятия и никто, никто во всём мире о нём даже не мечтал. Не задумывался в самый отчаянный момент скуки. Наука развивалась, но по привычным рельсам в более или менее известных, достаточно ограниченных направлениях и вдруг... Человечество совершило грандиозный скачок в своём развитии. Быть частью его, вести его, находиться на границе доступного знания всегда было для меня привилегией безотносительно финансирования, признания или тяжести работы.

Вполне удовлетворённый ответом, Алан кивает, поправляя диктофон.

- Доктор Гайзлер?

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 12:50:07)

+1

36

Сравнение публики с Предвестниками мелькает вдруг в их общем потоке сознания яркой ослепляющей вспышкой – и на мгновение Ньютону кажется, что он вот-вот потеряет сознание. На самом деле, он бы предпочел представлять перед собой пару сотен копий Ларса Готтлиба, чем этих стрекочущих тварей, которые могут с легкостью заглянуть в душу – они и смотрят им в душу, смотрят прямо сейчас, их приглушенные перешептывания все время звучат где-то на фоне – и хоть они с Германном не знают, на каком языке они говорят (язык ли это вообще или же невербальный поток образов?), но все равно понимают каждое слово, и порой кажется, что они ввинчиваются прямо в голову – медленно, но методично, проникая все глубже и глубже и глубже, пока, наконец, не…
Ньютон зажмуривается и мотает головой, пытаясь скинуть с себя это липкое наваждение. Приходится на пару секунд чуть сильнее опереться на стойку – хотя, рефлекторно Гайзлер едва ли не цепляется за руку Германна. Прикоснуться к нему невероятно хочется, хотя бы на пару секунд переплести пальцы – но все, что у него сейчас есть это голос Готтлиба, за который он и хватается, как за спасательный круг, в попытке отвлечься от этих навязчивых образов, которые они оба с такой легкостью генерируют и за которые невольно цепляются – или же те цепляются за них, как репейник к одежде?

О боже мой, чувак, да ты сама скромность.
Ньютон цокает языком и деланно закатывает глаза на фразе Германна про свои ораторские способности – уж кто-то, а доктор Готтлиб знает толк в том, как выстраивать витиеватые фразы и предложения. Гайзлер вспоминает их переписку и как моментами ему казалось, что он читает не письма, а роман в духе девятнадцатого века или около того. И, несмотря на то, что Германн, в общем-то, признанный специалист в области точных наук, повелитель математики, физики и двоичного кода – вместе с этим каким-то неведомым образом сосуществует эта поэтичная и порой высокопарная манера речи, моментами, быть может, даже немного старомодная – но в этой манере тоже очень много истинно германновского.

Сейчас в голосе Готтлиба решимости больше, чем чего бы то ни было еще – она словно расходится от него волнами во все стороны, сквозит в каждом слове – и Ньютон как будто бы и сам впитывает ее каждой клеточкой. Германну совершенно не нужно представлять перед собой своего старика, чтобы звучать внушительно и уверенно – где-то примерно на середине всей этой речи Гайзлер начинает чувствовать, что Готтлиба понесло – но понесло в хорошем смысле. Благо, что никто не решается его перебивать, а иначе этот невезунчик точно бы испытал на себе весь спектр пассивной агрессивности Германна. Но так уж ли она пассивна?
На самом деле, Ньютон сейчас едва заставляет себя смотреть куда-то, помимо Готтлиба – но заставлять себя приходится, потому что иначе бы он совершенно неприлично пялился на него с открытым ртом. Быть может, дело в дрифте – потому что сейчас Гайзлер чувствует, как каждое слово Германна отдается где-то в солнечном сплетении. Или же сейчас он, наконец, может в полной мере оценить ораторское мастерство Германна – когда то не направленно на него, с целью лишний раз поспорить и оскорбить. Почти как это было совсем недавно, когда Готтлиб отчитывал организатора.

Нервный мандраж все равно никуда не делся – он ощущается покалыванием на самых кончиках пальцев, обостряет все рецепторы разом – и черничный леденец начинает кислить на языке в два раза сильнее.
Оживление публики ощущается едва ли не на физическом уровне – Ньютон скользит взглядом по лицам, отмечая каждую эмоцию, и тихонько фыркает себе под нос. Попутно в голове проскальзывает мысль о том, что, возможно, не стоило заострять на подобном внимание – хотя, с другой стороны, какого черта, почему бы и нет? В конце концов, люди должны знать, в каком состоянии на самом деле находилась все это время Кей-наука, в каких порой полевых условиях им приходилось вести свои исследования – поначалу Ньютон был в ужасе от того, где именно ему придется производить вивисекцию кайдзю, освещения в этой лаборатории практически не было. Приходилось импровизировать – и с тех пор налобный фонарь почти прирос к его голове, потому что иначе было бы катастрофически темно и крайне не безопасно производить какие-либо манипуляции с кайдзю.

Все это постепенно перетекает в Q&A – то, ради чего все, собственно, и собрались – и Ньютон вдруг чувствует паранойю, подкатывающую к горлу. Обязательно будет что-нибудь провокационное, чувак, обязательно будет – как пить дать!

Провокационные вопросы, конечно же, будут, как же без этого – но, по крайней мере, явно не сейчас.
И Гайзлер с пару секунд молчит, разглядывая свой чупа-чупс, прежде чем начать отвечать.

– Наверняка, вы все помните K-Day, не так ли? Всех он нас застал при совершенно разных обстоятельствах, но я почти уверен, что многие в тот момент подумали – ох, черт, вот дерьмо, жизнь больше никогда не будет прежней. Я это понял тоже – в тот самый момент, когда в тысячный раз обновлял ленту Твиттера, когда уже было понятно, что это не какой-то там пранк или еще что-то… И когда я только увидел Треспассера, я уже знал – да, детка, я разберу тебя по частям и разложу твою ДНК на составляющие, я, черт возьми, пойму откуда ты и зачем ты пришел. Было страшно до потери пульса – я даже не буду этого отрицать. Да, черт подери, было страшно до усрачки, – Ньютон делает паузу, коротко облизывая губы, отдающие привкусом черники, и обводит взглядом публику. – Но вместе с этим я испытывал просто непередаваемый восторг от того, что у меня есть возможность прикоснуться к чему-то такому – совершенно неизведанному раннее. Знаете, наш мир уже изучен до омерзения, чтобы открыть что-то новое, нужно вывернуться наизнанку и не раз. А тут это открытие сам вылезло из воды… И, наверное, этот энтузиазм и поддерживал все эти годы, даже когда все катилось к чертям. Ты просто в какой-то момент понимаешь, что все – назад дороги нет, ты уже в этом во всем по самую макушку и тебе уже совершенно плевать на личную выгоду от всего этого – ты делаешь это не потому, что должен, а потом, что не представляешь что-то другое. Как и мой партнер, я тоже уже не видел себя в чем-то ином – да и как можно было вернуться к преподаванию после того, как ты прикоснулся к чему-то такому грандиозному? – фыркает Ньютон, покручивая между пальцами палочку леденца. – И под грандиозным я имею в виду не только кайдзю – весь ТОК в том числе. Быть частью этого было и остается огромной честью – даже когда нас осталось всего двое. Тем более когда нас осталось всего двое. Ответственности, конечно, стало в миллиард раз больше, но, как видите, нас это не испугало. Ну, или мы просто чокнутые – но в какой-то степени это сумасшествие и помогло спасти мир.

Ньютон вдруг понимает – еще немного, и он точно растреплет и про Крушителя миров Гайзлера, и про все незадокументированные дрифты с внеземными существами. Если его понесет, то этот поток уже точно будет не остановить.
Но вместе с этим Гайзлер знает, чем будет чревато подобное – и Германн, черт возьми, верит в то, что Ньютон сможет сдержать язык за зубами. Германн уверен в нем, Германн верит ему. Как он может его подвести?

– Сара Джонсон, The Guardian, – меж тем подает голос очередная журналистка, вклинившись в эту небольшую заминку между ответами. – С вашей точки зрения, ваш вклад в спасение мира был бОльшим? Учитывая то, что вы имели доступ к знаниям о природе разлома и строении кайдзю…

– Мисс, я понятия не имею, с чего вы сделали такой вывод, – вздернув брови, перебивает ее Ньютон, подаваясь вперед и почти вцепляясь в микрофон свободной рукой. – Это все, можно сказать, было командной работой, одно бы просто не работало без другого. Пилоты и ученые всегда были в связке, иначе никак, – пожав плечами, продолжает Гайзлер. – Да, возможно, порой возникали недопонимания – как и везде, как и у всех! – но все это обычно благополучно разрешалось.

Ага, и одно такое недопонимание в итоге благополучно разрешилось несанкционированным дрифтом с куском мозга Мутавора.

Отредактировано Newton Geiszler (26-10-2018 23:00:40)

+1

37

Германн мысленно отчитывает себя за это сравнение - но он не может с собой ничего поделать, это происходит само собой, потому что при всей браваде и уверенности противостоять столь сильному ментальному потоку сотен тысяч сознаний не так уж просто, рано или поздно всё равно что-то проявляется, пусть это даже и не влияние их, а его собственный, вполне естественный и самый обычный, человеческий страх.

Он буквально физически чувствует необходимость Ньютона в физическом контакте и его желание этот контакт осуществить, и бросает короткий взгляд в его сторону. Он не опасается внезапного и совершённого буквально под микроскопом чужого внимания проявления чувств, скорее пассивно и немного печально (неожиданно для себя самого) задумывается о том, решится ли Ньютон когда-нибудь? Попросить, потребовать, взять то, что ему нужно и когда это действительно нужно. Это ведь уже который по счёту раз за сегодня, да и остальное прошедшее время? Конечно, сейчас может быть и не самый подходящий для этого момент, но Германну хочется, чтобы Ньютон всегда чувствовал его присутствие и поддержку, его небезразличие, осознавал своё место и роль в жизни математика и больше никогда на этот счёт не заблуждался.

Когда Ньютон называет Треспассера деткой, Германн непроизвольно болезненно морщится по многолетней привычке и от того, как это режет ему слух - они, в конце концов, выступают официально и Time это не какая-то там вшивая газетёнка, но всё же таков стиль и содержание Ньютона и, наверное, с этим ничего не поделаешь - а ещё.. ещё он испытывает смутное и непонятное, но всё же больше дискомфортное ощущение от того, что "деткой" в устах биолога может быть в равной степени и кайдзю, и он. От этой мыли настолько неуютно, что он ёрзает на месте, совершенно не зная, куда себя деть, и почти пропускает это неожиданное признание великого противника системы доктора Гайзлера в том, что быть частью ТОК для него честь. Моментально вспоминая все их конфронтации на эту тему, все выпады Ньютона в сторону рядовых военных, маршала, рейнджеров, все те разы, когда ему самому доставалось от размахивающего руками, возмущённого до глубины души и такого непримиримого биолога, и практически не верит своим ушам.

Повисшая тишина отвратительно звенит в них, едва ли не зудя и не заставляя Германна приняться отчаянно чесать перепонки чем-нибудь острым, но он не может пошевелиться, просто глядя куда-то перед собой. Проклятый несанкционированный дрифт с куском мозга Мутавора до сих пор жжётся у него в центре груди несмываемым чувством вины и липкой паникой. Он всё ещё, до сих пор чувствует свою ответственность за этот кошмар, благо преследует он, кажется, его одного. Этот кошмар - его и только. Видеть Ньютона скрюченным в судорогах на полу, подцепленного к негабаритной колбе с этой мерзостью, прекрасно осознавая всю тяжесть возможных последствий и вероятность их наступления, особенно тогда, когда он посчитал и уверен, что всё увеличивающееся количество прибывающих кайдзю в ближайшие дни просто сметёт их с лица планеты, не оставляя места даже для надежды... Он посчитал, с отвратительной ясностью и точностью, что видеть Ньютона живым и относительно здоровым ему осталось не более четырёх дней (на тот момент - уже меньше суток), и вот даже эти остатки были так бесцеремонно и безжалостно вырваны у него из пальцев. Германну ещё никогда на протяжении всех проведённых в ТОК лет не было настолько невыносимо, до тошноты страшно.

Newton! Newton, wh4t h4v3 y0u d0n3..

Он молчит, потому что никак не может вернуться из этой петли в здесь и сейчас. Молчит, потому что ему при всём желании, при всей необходимости нечего сказать. Что бы ни имела в виду сейчас мисс Джонсон под этим вопросом - вклад больший, чем чей? Чем рейнджеров? Чем остальной части ТОКа? Чем его коллеги математика?.. Последнее так вообще очень в точку. Если быть честным, до конца хотя бы с самим собой честным, в чём его вклад? Он просто послужил громоотводом. Дополнительной подставкой, которая смогла принять на себя отложенный лишний груз.

Внутри всё сворачивается тяжёлым болезненным комком от этих мыслей, но развалиться на части и предстать перед только и ждущей крови широкой общественностью грудой перемешанных чувств и эмоций ему совершенно нельзя. Нужно сохранять видимость, играть ту роль, что взвалил на него Хансен и весь тот неимоверный набор условностей, которые они вынуждены соблюдать. Его роль настолько мала, что её можно было бы опустить и вообще не озвучивать, его нужно было оставить в тени и забыть, а не вытаскивать насильно за кафедру под софиты.

- Кэрри Браун, Cosmopolitan, - слышит он, как сквозь туман, голос очередной поднявшейся с места дамы - видимо, Сара Джонсон так и не дождалась его версии ответа, и вездесущие организаторы дали отмашку следующему участнику. Название журнала не вызывает у Германна никаких ассоциаций ни с собой, ни с темой происходящего, ни с ТОК, но, в конце концов, наверное, пришло время для тех самых вопросов. -  Доктор Готтлиб, - девушка рискует обратиться к нему, потому что именно он пропустил ответ на предыдущий вопрос и это кажется ей логичным, несмотря на его бледный и абсолютно потерянный вид. - Продолжая тему длительного и, судя по всему, - она обводит аудиторию взглядом и ручкой, элегантно зажатой меж своих пальцев, вызывая низкий смешок у тех, кто уловил шутку, - плодотворного сотрудничества. Получается, что вы около пяти лет провели в доктором Гайзлером в одной лаборатории и ровно половину из них исключительно вдвоём. Как это отразилось на ваших отношениях? На сколько мне известно, в определённых кругах вы считались достаточно непримиримыми противниками, к тому же ваши сферы исследований совершенно не пересекаются. Как вам удалось сохранить эффективность труда в такой стрессовой обстановке? Или.. быть может...

К конце фразы её голос становится всё менее уверенным, в итоге стихая совсем, и Германна в этот момент отчего-то с ужасом ожидает услышать эхо вопроса, заданного его отцом. Ты спишь с доктором Гайзлером? Но даже Cosmo - не настолько жёлтая пресса, и работать там должны не абы кто. По крайне мере, он очень надеется на это.

- Ладно! Я думаю, это всем чертовски интересно, но никто не отваживается спросить прямо, - тем временем выпаливает Кэрри. Словно бы беря себя в руки и набираясь смелости, как студентка перед профессором, она закрывает глаза, делает глубокий вдох, а потом, резко открыв их, смотрит прямо в глаза Готтлибу. - Какие именно у вас отношения с доктором Гайзлером? Вы...

- Определение, которое вы ищете, - в отношениях. - Мягко то ли перебив её, то ли спасая от провала, негромко заговаривает Германн, не отрывая взгляда от кафедры. Теперь его очередь делать вдох и собираться с мыслями. - История нашего взаимодействия с доктором Гайзлером никогда не была подпольным секретом. Он впервые написал мне в 2014-м, как раз когда началась компания по милитаризации исследований, и гражданские лаборатории начали лишаться своих допусков и закрываться. На тот момент я уже работал в PPDC, как вы, наверняка, знаете, под началом своего отца. Впоследствии... У нас были разногласия различного плана - я не буду утомлять никого деталями - но общий враг, общая цель, общая страсть в виде науки помогли нам вывести за скобки всё то, что могло помешать. Так что сейчас у нас здоровые рабочие и работающие отношения.

Отредактировано Hermann Gottlieb (02-10-2018 10:24:11)

+1

38

Что, будешь снова ревновать меня к кускам мертвых кайдзю?
Ньютон тихо хмыкает себе под нос, коротко кидая взгляд в сторону Германна – но на самом деле на эти несколько секунд как будто бы пропадает все вокруг, вся эта аудитория, забитая под завязку журналистами, учеными и простыми зрителями. И в кислотно-голубом пространстве их дрифт-потока они стоят лицом к лицу, а не так, как сейчас – плечом к плечу. Хотя, совершенно неважно, как именно – главное, что вместе, рядом.

Конечно, я все чувствую, чувак… Я же в твоей голове, забыл? Без тебя я бы уже давно дошел до ручки и рассыпался на кусочки. Во всех смыслах, Гайзлер тихонько фыркает, качая головой, а затем на ощупь находит ладонь Германна, накрывая ее сверху своей и чуть сжимая пальцы. Стойка кафедры хоть и скрывает их ладони, но со стороны все равно не сложно догадаться, что именно происходит. Но, на самом деле, Ньютону глубоко наплевать на то, что подумают, скажут или же – о боже – напишут где-то там, в заштатных газетенках.
Это все твое дурацкое правило против ПВЧ – я уже запутался, когда оно работает, а когда нет. Предлагаю отказаться не только от первой буквы, но и от всех трех – мы, черт возьми, можем себе это позволить… И отставить это чувство вины, ты слышишь меня? Гайзлер сжимает ладонь Германна чуть сильнее – в том числе и на тот случай, если Готтлиб вдруг решит разорвать этот тактильный контакт, который, на самом деле, нужен им обоим.

Он бы сделал это в любом случае – мысль о дрифте с куском мозга Кайдзю зудела у него в голове с тех самых пор, как его руки добрались до новых образцов. Просто все так сложилось – эта идиотская интеракция в лифте, этот идиотский брифинг, этот идиотский разговор с Германном после него. А потом уже было не остановиться – Ньютон и так имел привычку заводиться с полоборота, а тут все лишь сильнее обострилось.
Потом было куда легче перевесить весь груз ответственности на чужие плечи. Хоть и так по-идиотски.

И сейчас, когда дрифт шумит вокруг них накатывающими волнами прибоя, он видит это все снова, но уже с ракурса Германна. На мгновение с головой накрывает не-своими (хотя, так ли это уже на самом деле?) чувствами и эмоциями, и Ньютону кажется, что его сейчас в буквальном смысле разорвет на части.
Страх, паника, растерянность и чувство вины – больше, чем всего остального.
Самое ужасное, что когда Ньютон более или менее очухался, он чувствовал страх всего лишь первые пару минут, пока перед глазами все еще мелькали картинки дрифта. А после уже было не до этого.

Возможно, Гайзлер просто до последнего не хотел в это верить. До последнего не хотел думать о том, что, быть может, это реально конец – и им осталось всего ничего. Им всем осталось каких-то несколько дней до того, как оказаться растоптанными – в лучшем случае. Хоть Ньютон и знал, что цифры, черт их дери, не врут – а цифры Германна и подавно. Возможно, именно поэтому ему и не хотелось верить им – из банального и глупого чувства противоречия, чисто из принципа, по инерции. Ведь именно по той же причине Готтлиб не поверил сперва его словам, когда он рассказал о том, что видел в дрифте с мозгом кайдзю.

Это невозможно…
Невозможно?! Ты смеешься, что ли?

Они оба просто непроходимые упрямцы – и иногда конченые идиоты, несмотря на все знания и академический опыт.

А вздумаешь еще преуменьшать свое значение в спасении мира, я… Я пока еще не придумал, что я сделаю, но вам это точно не понравится, доктор Готтлиб.

Когда Ньютон слышит название следующего издания, он едва ли не давится своим чупа-чупсом. Cosmopolitan, значит… Почему-то ему кажется, что сейчас эта милая дама спросит у них с Германном знаки зодиака и прямо тут на месте составит натальную карту их совместимости – ну или что-нибудь в этом роде, потому что Гайзлер уже даже и не знает, чего ожидать. Но ожидает он потенциально самого худшего.
Но ожидает совершенно зря – девушка и сама пытается сформулировать вопрос так, чтобы тот не звучал слишком уж неловко, однако не очень в этом преуспевает.
В этот раз отвечает Германн.

И Ньютон чувствует, как его щеки начинают гореть – и это точно не отголоски германнового смущения, а его собственные. Это в отношениях, сказанное так мягко и осторожно, едва ли не заставляет Ньютона помчаться к первому попавшемуся компьютеру – чтобы зайти на свою брошенную лет восемь назад страничку в Фейсбуке и поставить там статус в отношениях с Германном Готтлибом. Ой, простите, пожалуйста – с доктором Германном Готтлибом.
Гайзлер даже почти не слышит все остальное – потому что в голове звучит на повторе это в отношениях голосом Германна.

– На самом деле, – все же, собравшись, добавляет Ньютон, прочистив горло, – на самом деле, часто мы сами создавали друг другу это стрессовую обстановку… Но, наверное, это и подстегивало нас работать дальше – как уже сказал Германн, у нас была общая цель. Ну и, безусловно, совместное спасение мира действительно сближает во всех смыслах!

Ньютон вспоминает, как сам назвал их с Германном отношения самыми здоровыми из всех, которые у него когда-либо были, и коротко улыбается уголком губ – он все еще думает так же и отказываться от своих слов не намерен.
И хорошо, что и Германн с ним солидарен.

– Джонатан Роу, Popular Mechanics, – звучит, меж тем, с чуть более дальних рядов. – Господа ученые, применима ли Кей-наука в условиях мирной жизни? К примеру, те же наработки по кайдзю – имею ли они ценность сейчас, когда нет никакой угрозы? Спасибо.

– На самом деле, человечество еще долго будет разгребать последствия нападений кайдзю – и последствия не только социально-экономического плана, – после небольшой паузы начинает Ньютон. – Взять хотя бы побережье Манилы, куда сейчас без костюма химзащиты лучше не соваться – это сейчас самая настоящая зона отчуждения, практически второй Чернобыль. И естественно это все теперь будет изучаться вплотную – в том числе и лично мной. За все эти годы воздействие кайдзю блю так и не было изучено в достаточной степени серьезно – потому что, очевидно, были несколько другие приоритеты, а у меня всего две руки, к сожалению, – со смешком добавляет Гайзлер. – И, можно сказать, это только малая часть. Так что, я уверен, что в будущем, когда нам удастся более или менее все рассортировать по полочкам, вы еще увидите от нас с доктором Готтлибом парочку научных работ – и совместных в том числе.

Отредактировано Newton Geiszler (26-10-2018 23:36:28)

+1

39

Я уже и сам не знаю, когда оно работает, а когда - нет, Ньютон... даже у них в общем пространстве он звучит устало и слегка потерянно, но сжимает руку биолога в ответ, а потом и вовсе уже знакомым движением разворачивает ладонь и перелетает их пальцы. Прикосновение максимально простое, но всё же в нём умудряется поместиться так много, сколько не всегда удаётся выразить словами, особенно ему. Особенно сейчас, когда он действительно не знает, когда путается в своих желаниях и привычках, правилах и обычаях, плотно переплетённых с желаниями, привычками и правилами (вернее их отсутствием) Ньютона. Это одновременно и самое прекрасное, и самое выматывающее его состояние - попытки отделить свой изначально самостоятельный разум и волю от гравитационного поля, стягивающего, спаивающего, смешивающего их сознания вместе, формирующего единый поток, единый организм, их собственный рой.

Смутно, далеко на фоне, он ощущает и тягу Предвестников. Бесконечный гул их многомиллионного хайвмайнда, медленно засасывающий их обоих в себя, буквально желающий сделать их своей частью. Но они далеко, они за Разломом (и Германн опасается даже задуматься о том, как может отразиться на них открытие нового), они иной природы, и потому их с Ньютоном сознания сплетаются легче - они подходят друг другу, они уже совместимы и без этой коллективной составляющей - они и так двигались в унисон, порой буквально танцуя по лаборатории незаметно друг для друга, дышали в унисон, мыслили... Просто никто не придавал этому значения, никто не обращал внимания - они, потому что были слишком непримиримыми в своих разногласиях, другие, потому что им было всё равно.

Сейчас же это всё очевидно. Болезненно очевидно, даже в ретроспективе - каждое движение одного в строгом соответствии с движением другого, каждый лишний вздох, каждая реакция. Разделённая на две части лаборатория буквально спаяла их вместе, вопреки всякой логике и здравому смыслу. Они застряли друг с другом, но в какой-то момент это стало не вынужденной мерой и безысходностью, но сознательным выбором.

И да, теперь Германн не понимает, работает правило или нет. Хочет ли он принуждать к его исполнению. Его ли желание, его ли воля желает обратного или чья-то ещё? И что будет, если воля не его, и он сейчас ей поддастся? Будет ли это естественным и положительным изменением или лишь первым шажком по скользкой дороге в никуда, где каждый последующий будет легче и ближе к падению в бездну?

Если только... всё же решается он, рисуя на тыльной стороне ладони Ньютона круги, если только немного. Ничего вульгарного или чрезмерного.

Это компромисс.
С самим собой, с нетерпеливым и шибко тактильным биологом, с этим общим для них обоих зудом, принуждающим к постоянному контакту, с необходимостью чувствовать друг друга и всё время напоминать себе, кто из них где.

Во всяком случае, Германну невозможно хочется в это верить.

Зачем он это сказал?
Зачем поддержал вопрос мисс Браун, озвучивая всё это в таком контексте, фактически объявляя на весь мир о том, что они с Ньютоном теперь вместе? Имел ли он на это право? Нужно ли было это делать? Но ведь была же та мысль про цвет стен и домашнюю игуану? И пусть он против подобных домашних животных, вопрос сейчас не в этом. А ещё чуть раньше была странная шутка про кольцо. Так может, Ньютон действительно не против того, что их статус (который они толком даже не обсудили) будет известен всем? Действительно не стыдится его настолько, насколько можно было предположить, исходя из его постоянного негатива по отношению к внешнему виду Германна и его манере себя вести?

Но вот его отец вбросил по какой-то причине всю эту тему через доклад - или отчёт о деятельности? Германн так и не понял - по ООН и ТОК, наверняка, целясь примерно в то же больное место, в которое рассчитывал попасть ещё на комиссии. И в итоге снова промахнулся, лишь придав им некий вектор в этом направлении, который они смогли развить и, кажется, даже без особых потерь для себя и окружающих.

Я не уверен, что когда-нибудь смогу избавиться от этого чувства вины. Вот я сказал, что мы смогли вывести лишнее за скобки, но какова реальность, Ньютон? Он смотрит перед собой, но про себя, в псевдо-дрифте он, разумеется, не моргая смотрит на Гайзлера. Реальность такова, что из-за своего упрямства и неспособности нормально коммуницировать мы наворотили дел, которые могли стоить существования целой планете. Они стоят там толпами, скандируя наши имена и не представляя, как легко мы с тобой могли всё закончить всего лишь своим бездельем. Ему жутко, жутко до мурашек, бегущих по коже просто от того, сколь многое зависело от его действий. Так было всегда - в самом начале, когда он писал код, раскладывал структуру Разлома и запускал свои модели, в процессе, когда от подсчётов зависело так много, а от патчей ещё больше, но тогда... тогда оно было припорошено усталостью, напряжением, работой на износ, и времени остановиться и всё осознать порой не хватало. Это было его рутиной - работа, работа, работа, цифры, мел, формулы, коды, символы, отсвет голопроектора, отпечатывающегося картинками прямо на сетчатке, настолько въедающегося ему в глаза, что он почти видел неровно бегущие строки ещё несколько часов после того, как смыкал веки, то ли на их внутренней стороне, то ли в своём воображении. Но это была его рутина, это была его жизнь, это был он сам, доктор Германн Готтлиб, глава математического и физического отделов кей-науки, автор кода Mark I.

Задумавшись, он практически пропускает и вопрос следующего журналиста, и ответ Ньютона - лишь улавливает, насколько тот старается звучать максимально обще, дабы ненароком не сболтнуть лишнего, не ступить на ту территорию, где начинается сумеречная зона между действительно свободными к распространению знаниями и тем, что не должно быть известно более никому. Он хмурится, в который раз понимая всю бессмысленность происходящего - что действительно они пообещали спасённому миру? Что действительно могли?

- Генри Спенсер, если позволите, Nature, - встаёт мужчина почти из середины аудитории, утягивая к себе ближайший свободный микрофон. - Всё же тематика конференции склонялась больше к практическому применению наработанных кей-наукой знаний вне военного времени, за пределами ТОК. Фактически мы говорим даже не о том, что прозвучало в докладах, но о материалах и знаниях, наработанных значительно позже и, как понимаю, больше именно вами двумя. Доктор Готтлиб, доктор Гайзлер, - Генри смотрит по очереди на каждого из них, словно бы призывая быть честными, воспринять его вопрос максимально серьёзно. - Быть может, есть какие-то конкретные области, конкретные проекты, которые приходили вам в голову в процессе работы?

С мгновение Германн размышляет о том, не воспользоваться ли ему таки своим ноутбуком и заготовленной, в общем-то, небольшой презентацией, потому что, несмотря на суматошность и отсутствие как такового времени, он всё же думал. Это получалось порой без его участия - нельзя выключить разум, тем более такой пытливый и подвижный, как его (пусть даже он и в разы более инертный, чем скачущий с одного на другое ум Ньютона), нельзя заставить его совсем отказаться от идей, тем более, когда те просятся сами, топчутся на языке, вибрируют на кончиках пальцев.

- Я не готов, - всё же заговаривает он, так и не касаясь ноутбука, - назвать вам конкретные проекты, конкретные цифры или обещать стопроцентную интеграцию всего того, чего достиг, скажем, джей-тех. В первом приближении это, разумеется, качественное улучшение робототехники, используемой в промышленности, аппаратное улучшение. Стык с медициной - улучшение протезирования на основе инженерных составляющих и дрифт-технологий, позволяющих буквально интегрировать искусственную часть тела в человеческий разум на совершенно ином уровне. Дрифт в целом в широком смысле имеет большой потенциал для психологической реабилитации и коррекции некоторых видов расстройств - исследования в этой сфере начинались ещё в начале войны, но они не были приоритетными, - Германн почти сразу замечает, что его хотят перебить, но пока не позволяет этого. - У кей-био есть больше точек соприкосновения. Это и новые способы синтезирования некоторых веществ и тканей, использование некоторых биологических компонентов тел кайдзю в медицинских целях - и я не говорю сейчас о порошке из костей или всём этом мракобесии, что творится на чёрных рынках, а о полноценных, существенных исследованиях. Физика тоже может похвастаться новыми данными относительно поведения элементарных частиц и их взаимодействия, да даже новыми частицами. Это и развитие в направлении нашей собственной возможности создавать структуры подобные Тихоокеанскому Разлому - в другие, более дружелюбные и удивительные места - или же умело управлять уже существующими.

- Вы говорите о применении дрифт-технологии в психологии, - подхватывает Генри, не позволяя никому более вставить слово или даже доктору Гайзлеру расширить ответ. - Разве это не опасно? Разве дрифт-совместимость это не достаточно редкое явление? К тому же в открытом доступе существует достаточно много информации о негативных эффектах. Вы наверняка слышали о Брэдли Джеймс? Инцидент с ней произошёл в Бангкоке в 2018-м году...

- Мистер Спенсер, - математик прерывает его чуть нервно, запоздало извиняясь жестом и кивком. - Да, мне известна история мисс Джеймс, как и большая часть других, несомненно, вопиющих случаев. Я бы даже сказал, что вы представить себе не можете, но конкретно в данном случае мы говорим о нарушении технологии. Подпольные дрифт-установки, как та в нелегальном заведении, в которое не посчастливилось попасть мисс Джеймс, не имеют ничего общего с тем, как всё должно работать. Дрифт сложен и требователен, он не совместим с алкоголем и наркотиками - с любыми воздействующими на сознание препаратами и веществами, он взаимен, он требует соблюдения огромного количества предосторожностей и условностей, и все они были проигнорированы в том случае и всех остальных, о которых мы с вами говорим.

- А побочные эффекты? - встаёт мужчина за три ряда позади журналиста из Nature. - Они достаточно серьёзные, вплоть до обратного эффекта - потери рассудка и невосстанавливаемого нарушения восприятия. Помнится, когда заходила речь о прекращении финансирования программы, многое говорилось не только о дороговизне строительства и поддержания Егерей, но и несовершенстве дрифт-технологии, о сложностях в поиске подходящих пилотов, о проблемах дрифт-совместимости. Вам не кажется говорящим, что даже "отец" технологии, - он произносит это слово с особым выделением, и Германн отчего-то совершенно не сомневается, что выбор слова был не случайным, - в конечном итоге признал её недостаточно хорошей и отказался от неё?

По аудитории прокатывается лёгкий шёпот, кое-где перерастающий во вполне ощутимую возню возмущения, почти как в тот раз, когда Готтлиб впервые упомянул о том, что двое работали за тридцатерых. Возмущение накатывает на Германна волнами, и он ощущает лёгкий, но неприятный румянец на щеках - те горят, но он не уверен, от чего именно.

- Это, безусловно, интересный вопрос, - нарочито спокойно отзывается он наконец. Вот и время вспомнить старину Ларса, и его в диалог притащил даже не он сам. - И, вероятно, им стоит задуматься на досуге - в философском смысле - потому что мы сейчас здесь с вами стоим и упражняемся в красноречии только потому что брошенная создателем, но бережно сохранённая энтузиастами технология оказалась полезна и эффективна именно для того, для чего задумывалась. Я не предлагаю поставить дрифт-установку в каждой больнице или кабинете психолога и использовать его в том же виде, в котором в него входят пилоты Егерей, но у технологии есть ранжирование, есть потенциал, который мы можем и должны исследовать.

На периферии зрения Германн замечает вежливо поднятую руку, явно призывающую обратить на себя внимание, и улавливает движение одного из координаторов, который несёт в сторону нового желающего микрофон. Этот человек даже успевает приподняться - математик кидает в его сторону быстрый взгляд, цепляющийся за бежевый кардиган и застёгнутую под самый ворот тёмную рубашку, - но свет не успевает сместиться, потому что прошлый оратор заговаривает снова.

- Как на счёт уменьшенных копий плазменных пушек для нужд, например, полиции? Вооружение Егерей разнообразно и может представлять большой интерес, в том числе финансовый, во многих сферах.

- Если бы мы с вами находились в иной обстановке, - едва не закипая отвечает Германн, даже подаваясь вперёд, а потом и вовсе поднимаясь со своего места, - я бы спросил, в своём ли вы уме. Мы говорим о применении достижений науки в мирное время, в гражданском обществе, на благо человечества - не вижу ничего смешного - и обсуждение вооружений в данном контексте абсолютно недопустимо.

Копошение становится ощутимо громче, а перешёптывания и жестикуляция присутствующих более интенсивными. Выхваченное лампами лицо говорящего украшает надломленная наглая улыбка, идентифицировать значение которой учёному совершенно не под силу, но вряд ли в ней есть что-то хорошее. Он хмурится. Слегка растерянный обладатель кардигана так и остаётся стоять с замершим возле него координатором - оба не уверены в том, можно ли уже продолжать.

- Последний вопрос, доктор Готтлиб, - как-то уж совсем угрожающе цедит всё тот же возмутитель спокойствия. - Представьте себе этот момент - ваша идея работает как надо, всё идеально, и джей-протезы действительно используются повсеместно. Вы бы ампутировали свою почти нерабочую и приносящую вам сплошной дискомфорт ногу, чтобы воспользоваться идеальной заменой?

Человек в кардигане охает достаточно громко, чтобы это уловил всё ещё удерживаемый им в руках микрофон, аудитория практически замирает на мгновение, а потом едва не взрывается новым потоком человеческого шума.

- Это что ещё за вопрос?.. - здравый рассудок напрочь отказывается верить в то, что он только что услышал, но вот механическая часть его разума моментально запускает в воображении симуляцию. Человек, задавший этот вопрос, нехорошо улыбается.

И в этот момент сразу происходит несколько событий:

П3рв0е: в суматошную аудиторию с шумом и вознёй, почти теряющейся на фоне всё растущего внутреннего кавардака, открывается дверь, через которую вваливается человек в зелёной куртке и рваных бледных джинсах с торчащими во все стороны волосами и двумя другими людьми, едва не повисающими у него на руках и спине. Германн едва-едва умудряется уловить отголоски до дикости знакомого скрипучего голоса, на повышенных тонах кричащего "Да отвалите вы, придурки, я же сказал - здесь мой брат!"
В7ор0е: откуда-то сбоку возникает давно всеми позабытый Ковальски напару со своим лейтенантом, имя которого Германн так и не успел запомнить, на лицах у обоих - решимость и плохо скрываемый ледяной гнев, потому что - Тр3ть3 - поверх всего этого балагана кто-то очень громко кричит, тыкая в противоположную от двери сторону зала:

- У него пистолет!

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 13:16:58)

+1

40

Я надеюсь, поцелуи не попадают под категорию «вульгарного и чрезмерного»?
Ньютон коротко косится в сторону Германна, с трудом сдерживая улыбку – на самом деле, подобный компромисс его более чем устраивает. Подобный компромисс был в какой-то степени неизбежен – они же в отношениях, черт возьми. Они же не будут как те парочки, проявляющие чувства на людях и заставляющие всех ощущать крайнюю степень неловкости и дискомфорта.
Хотя, кто знает?

Но Предвестникам не нравятся даже эти обычные прикосновения – Ньютон чувствует каждый раз, как те противно стрекочут и шипят где-то в самой подкорке, едва-едва слышно, но все же ощутимо. Потому что им было бы намного проще, если бы между ними с Германном не было настолько крепкой связи – потому что именно эта связь не дает им провалиться в эту бездну, где эти твари только и ждут, когда кто-нибудь из них отдалится и даст слабину. Их всего двое, но именно вдвоем они с легкостью могут заглушить Предвестников в своей голове – быть может, не заставить замолчать навсегда, но хотя бы сделать их присутствие практически незаметным.

Они и без всяких Предвестников великие мастера тонуть в саморефлексии – порой настолько глубокой и вязкой, что без подмоги из нее просто не выбраться.
Хэй, мне казалось, из нас двоих это я обычно проваливаюсь в сослагательное наклонение. Теперь, что, твоя очередь? Ньютон дергает уголком губ, чуть сильнее сжимая ладонь Германна в своей. Какая разница, как бы все сложилось? Тем более, чувак, я совершенно не могу представить, чтобы ты вдруг просто взял и бросил все это… А я просто двинутый на всю голову «фанат кайдзю», как ты любишь говорить – я тоже ни за что бы не отказался от возможности лишний раз поковырять чужеродную ДНК.

Наука всегда держалась на таких, как они с Германном – немного сумасшедших, до невероятия преданных своему делу и своим принципам, готовых бросить все свои силы на то, чтобы докопаться до истины. И именно автоматизм помогал не свихнуться среди этого каждодневного напряжения и непрекращающегося перманентного стресса, которого в их организмах было больше, чем чего бы то ни было еще. Конечно, бывали дни, когда этого всего становилось чересчур – для Ньютона подобные дни нередко оборачивались паническими атаками и прочими прелестями жизни человека с не очень стабильной психикой. Но он закидывался таблетками и шел дальше, преодолевая самого себя – потому что кто еще, если не он? Быть может, несколько самонадеянное заявление – но что поделать, если все действительно обстояло именно так?
Тем более, что сейчас совершенно не время для того, чтобы разбираться в первопричинах и порой крайне запутанных следственных связях.

Поначалу кажется, что все идет так, как надо – им задают очередной вопрос, и в этот раз Германн начинает отвечать на него первым…
А потом Гайзлер чувствует – что-то идет не так. Что-то идет совсем не так – но пока он не может понять, что именно. Но все это начинается постепенно, по нарастающей, как какая-нибудь снежная лавина или цунами – пока все не дойдет до какой-то определенной точки, после которой уже нельзя будет ничего сделать.
Ньютон делает глубокий вдох, пока Германн отвечает на очередной вопрос журналиста, и нервно разгрызает остатки чупа-чупса.

Чтобы хоть как-то отвлечься, он начинает скользить взглядом по собравшейся в зале публике, невольно обращая внимание на небольшое шевеление где-то сбоку, куда только что передали микрофон для следующего вопроса. Взгляд цепляется как-то сам собой – сначала за кардиган (почему-то вдруг кажется, что что-нибудь такое Германн бы наверняка носил), а после и за лицо мужчины…
Сначала Гайзлер не может толком понять, что же его, черт возьми, так смущает – а затем, в очередной раз мельком взглянув на Готтлиба, он вдруг понимает –

Чувак, ты только посмотри – он выглядит так же, как ты, охренеть!..

А потом упоминание побочных эффектов заставляет насторожиться – в голосе того, кто только что, не представившись, бесцеремонно встрял и задал вопрос, сквозит ощутимой угрозой, которая почти заставляет шевелиться волосы на затылке. Тот человек словно бы специально встал так, чтобы его лица практически не было видно даже под светом софитов – но по одному его голосу понятно, что ничего хорошего ждать точно не стоит.
Но даже не это приводит в ужас – а те вопросы, которые тот задает. Это просто какой-то кошмар наяву.

Ньютону до последнего кажется, что ему послышалось. Ему отчаянно хочется, чтобы все это ему действительно послышалось – потому что, черт, что это за херня?!

Твою мать, он это серьезно, что ли? Совсем охренел?!

И пока Германн стоит в полнейшем ступоре, Ньютон собирает все свое праведное возмущение в кулак и находит в себе достаточно сил и неприкрытой злости для того, чтобы подвинуть микрофон ближе к себе.
– А теперь послушай сюда, – звенящим от ядерной смеси эмоций голосом произносит Гайзлер, все еще не в состоянии толком разглядеть, к кому он вообще обращается, но этот факт его не особо смущает. – Знаешь, я…

Договорить, к сожалению, он не успевает – вдруг громко шарахает дверь аудитории, и откуда-то сбоку доносятся все нарастающие крики и явные звуки борьбы. Ньютон поначалу думает, что ему просто кажется – но этот голос он безошибочно узнает из тысячи…
– Чарли… Чарли?! – он даже приподнимается, чтобы лишний раз удостовериться в том, что это действительно его брат, хоть сомнений и так уже практически не осталось, и успевает выкрикнуть:
– Эй, отпустите его, это мой брат!

А потом паникой захлестывает со всех сторон – сначала всеобщей, поднявшейся как будто бы из ниоткуда, а потом уже его собственной, когда Ньютон вдруг слышит –

У него пистолет!

Ньютон чувствует, как в один момент все тело сковывает по рукам и ногам – первые несколько секунд он даже не может пошевелиться. Он не замечает, как все в аудитории, подхваченные всеобщей волной паники. начинают вскакивать со своих мест – только молча наблюдает за тем, как Ковальски вместе со своим подопечным продираются сквозь толпу людей, чтобы скрутить и обезвредить потенциальную угрозу.
А после, когда секундный ступор, наконец, отступает, Ньютон сжимает сильнее ладонь Германна – которую все это время не отпускал ни на секунду – и тянет его за собой, в противоположную от всей этой суматохи сторону.

Ему страшно. И этот страх совершенно не похож на тот, который Ньютон испытывал, столкнувшись практически лицом к лицу с Отачи, не идет ни в какой сравнение с тем, что он чувствовал в тот момент, когда ее детеныш полз за ним в попытке сожрать.
Тот страх был закономерным, потому что угроза исходила от потенциально враждебных единиц. Сейчас же угроза исходила от людей. И они, как оказалось, могут быть в разы опаснее самых свирепых кайдзю. В конце концов, те были всего лишь марионетками Предвестников, чьи мотивы, в общем-то, были понятны.
А люди слишком заморочено устроены – никогда не знаешь, что взбредет им в голову в тот или иной момент.

Господи, просто валим отсюда, подхватывая сумку, судорожно выдыхает Ньютон.

Удары собственного сердца ощущаются так, словно оно находится не в грудной клетке, а где-то за пределами его тела – и он каждой клеточкой чувствует этот суматошный и сбивчивый стук…

И Ньютон едва ли не шарахается в сторону, когда кто-то касается его плеча – он резко оборачивается, уже готовый отбиваться руками и ногами, но это вдруг оказывается тот самый чертовски похожий на Германна обладатель светлого кардигана.
– Идемте за мной, я знаю, где тут запасной выход, – коротко бросает он, указывая в сторону выхода на террасу.

Гайзлер успевает только лишь кивнуть, коротко кидая взгляд на Германна – и на секунду задумывается о том, что, быть может, это тоже часть всей ловушки? А это все было именно ловушкой – почему чертов Райли Беккет оказался прав?!
Но, с другой стороны, разве может кто-то, так чертовски похожий на Германна, устроить подлянку?..

И, судя по всему, тот явно ведет их к выходу – с террасы ведет боковая лестница на внутренний двор центра, а оттуда уже можно выбраться на улицу. Только вот насколько безопасно будет находиться для них?..

– Эй, постойте! Нут-Нут! – и Ньютон едва не спотыкается на лестнице, оборачиваясь назад и натыкаясь взглядом на всклоченного Чарли – неужели он выглядит точно так же, когда адреналин зашкаливает и грозится вылиться вовне? – Эти придурки думали, что смогут меня скрутить, ага, щас! У меня там машина недалеко припаркована – валим скорее... О, Научная сучка! Поехали с нами!

Ньютон с несколько секунд смотрит на Чарли, вытаращив глаза, а после обращает такой же ошалелый взгляд на Научную суч... на их спасителя. Мужчина хлопает глазами, а затем, поперхнувшись вдохом, будто бы пытается выкашлять все свое смущение.

– Здравствуй, Чарли, я тоже рад тебя видеть, – все же совладав с собой, выдавливает мужчина.
– А вы что, это самое... Знакомы? – все так же немного ошалевше спрашивает Ньютон, пока они спускаются дальше вниз.
– Скажем так... Он помогал мне с одним научным экспериментом, – смущенно почесав кончик носа, отвечает он, и Гайзлер в очередной раз поражается тому, насколько же это все напоминает ему Готтлиба. Судя по всему, Чарли тоже замечает это, потому как весь путь до машины он то и дело переводит нахмуренно-сосредоточенный взгляд с одного на другого. – Оу, прошу прощения, я так и не представился – доктор Льюис Фарбер, очень приятно познакомиться, господа. 

На какой-то момент Гайзлеру кажется, что он напрочь теряет ощущение реальности происходящего – и только ладонь Германна, которую он не отпускает ни на секунду, не дает провалиться в поток разрывающих на части эмоций.
Каким-то чудом им удается добраться до машины Чарли – все еще та же слегка потрепанная Субару цвета баклажана – и их даже никто не задерживает по пути. Видимо, к этому часу бОльшая часть их фанатов успела разбрестись.

Он не уверен в том, что паника отпускает их в полной мере, когда они, наконец, усаживаются в машину – они с Германном сзади, а Чарли с Льюисом впереди – но они хотя бы могут почувствовать себя здесь в относительной безопасности.
Относительной – потому что его брат успевает пренебречь несколькими правилами дорожного движения, пока выруливает с парковки на дорогу.

– Чуваки, что это за херня там произошла?! Просто жесть, – меж тем выпаливает Чарли. – Я только в фильмах такое видел.

– Понятия не имею, – бормочет Ньютон, выдыхая. – Но, похоже, мы немного в заднице.

Он поворачивается к Германну, внимательно и вместе с тем тревожно глядя на него – и чувствует, как подрагивают кончики пальцев. Его собственные или Готтлиба?
Хотя, какая разница?

Черт, чувак, я не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:16:56)

+1

41

Следующие несколько минут после того, как он встретится взглядом с Ковальски, проходят в сплошном блюре, потонувшие в закладывающем уши шуме и вьющейся во всём теле тугими нитями панике - его и Ньютона общей. Он только слышит обрывки мыслей о страхе, его природе и разительном отличии этого от того, что испытывали они оба двенадцатого января.

m0nst3rs I g3t
p3opl3 4r3 ju8t cr4zy

Это не его воспоминание, не его фраза и даже не фраза Ньютона - возможно, очередная цитата из очередной книги или кино - но она всё равно подходит. Слишком подходит, - оцепенело думает Германн, пока биолог с силой тащит его прочь. Кайдзю были понимаемы, даже тогда, когда люди собрались впервые - после явления Хундуна - чтобы наконец обсудить то, что перестало быть просто трагической случайностью, но уже медленно начинало походить на закономерность. Даже когда никто не знал, что это за твари и откуда они взялись, не было никаких сомнений в финальной их мотивации - уничтожать. Почему? Зачем? - это уже более сложные вопросы, свойственные высшей психике, которой, по идее, эти твари были лишены. Никаких попыток коммуникации, никаких объяснений, ничего подобного. Лишь сырое, чистое разрушение во всей своей сомнительной красе.

Люди... для их дикого, антисоциального, страшного, поражающего воображение куда больше даже размеров самого мощного кайдзю, поведения было слишком много причин столь комплексных, что их не могла описать даже специальная наука. Это ещё раз напоминает Германну, почему он в своё время отказался от социализации, глубже прячась в свои цифры. Цифры, как и кайдзю, были понятны.

..он выглядит так же, как ты...
Фраза звучит и звучит, повторяясь и искажаясь в его оглушённом сознании, когда в поле зрения снова возникает человек в светлом кардигане и тёмной - теперь Германн может разглядеть, что цвет едва ли не полностью совпадает с цветом его жилета - рубашке. Он говорит, что знает выход и предлагает им следовать за ним, на что Ньютон, спустя лишь секундное замешательство, молчаливо соглашается. Математик хмурится и уже пытается заставить себя что-то сказать, но выкрик Нут-Нут снова разламывает линию его мыслей на две половины.

Чарли.
Нет. Нет, не так он себе представлял семейное воссоединение и его первую встречу с близнецом Ньютона. Совершенно не так. Но, по крайней мере, тот не обращает внимания на их всё ещё сцепленные руки и не ведёт себя отстранённо. Да, чёрт возьми, он пришёл! Прорвался через все преграды фанатов и бестолковых (и бессмысленных, раз уж на то пошло) охранников  и оказался здесь. Значит, Ньютон зря переживал и волновался.

Добравшись до них, Чарли не теряет времени на приветствия и прочие ритуалы, сразу говоря о машине, но потом всё же замирает, уставившись на их первого спасителя. Научная сучка, Германн, словно в трансе, повторяет за ним одними губами, не в силах отвести взгляд от такого знакомого лица, точно так же усыпанного куда более явными и яркими веснушками (Чарли живёт в солнечной Филадельфии, а Ньютон торчит под землёй в лишённой окон лаборатории Шаттердома), но слегка изменённого бородой и, наверное, слишком заметным отпечатком совершенно иного жизненного опыта. Его волосы торчат точно так же, и перед ним одновременно второй Ньютон и нет.

На лице Спасителя №1 отображается какое-то болезненное выражение при упоминании этого обращения и на мгновение он опускает взгляд. И всё же Германн не может не отметить, что даже сейчас, даже в такой обстановке у него хватает сил, возможностей, времени и внутренней организации на вежливость и формальность. Доктор Льюис Фарбер, и математик ощущает неясное тепло в контраст всё возрастающему дискомфорту, когда узнаёт эту манеру и понимает, что она ему более чем приятна. И каким-то невероятным образом оказывается, что эти двое - Чарли и доктор Фарбер - тоже знакомы. Нет, каковы вероятности?

Германн глупо улыбается, едва не слетая со ступенек кубарем - его тело сейчас это сплошная какофония ощущений.
Когда суматоха только началась, Ньютон резко дёрнул его с места и всё, что Германн успел схватить, это его наплечная сумка. Потому что в ней был его рабочий ноутбук в том числе с той самой секретной информацией. Его рефлексы идеально сработали в соответствии со строго расставленными приоритетами, именно поэтому его трость так и осталась в зале, задетая опрокинутым стулом и незаметно упавшая под стол.

Он уже однажды так бежал за Ньютоном, припадая на одну ногу - всего-то чуть больше месяца назад - но тогда у него была опора, а потом биолог и вовсе схватил его за грудки и практически тащил по направлению к LOCCENT. Сейчас он просто держит его за руку, тянет его за руку, почти не оборачиваясь и совершенно не замечая, что привычной опоры у Германна сейчас нет. Готтлиб же изо всех сил старается не подавать виду и не отставать, не превращаться в ту обузу, которой обычно становятся калеки в подобных ситуациях. Люди с инвалидностью не предназначены для таких приключений, но он не единожды на протяжении последних десяти лет доказывал, что его состояние вовсе не стоит считать слабостью.

Нервы всей левой стороны его тела воспалены - по ним словно бы течёт жидкое пламя, - на лбу выступили капли пота вовсе не от филадельфийской жары или нарушенной системы вентиляции, дыхание поверхностное, частое, глаза дикие, но он молчит. Молчит всё это время, не в силах отреагировать хоть как-то. Вся энергия его организма идёт на борьбу с болью и кричащим у него в голове желанием ноги подкоситься, утягивая его на пол бесформенной грудой мышц и костей. Его не хватает даже на надежду о том, чтобы никто не заметил его состояния, чтобы никто не предложил остановиться, пока они наконец не окажутся хотя бы в относительно устраивающей всех безопасности. Благо этого и не происходит, и всего через несколько агонизирующих минут они всё же добираются до машины Чарли и вваливаются внутрь.

Тело взрывается очередной вспышкой боли, на мгновение полностью лишающей его способности соображать. Германн смутно регистрирует начало движения - перед глазами всё плывёт, покрываясь цветными пятнами. Он слышит голос, знакомый голос, но не может определить, кому из близнецов тот принадлежит, а содержания он уже не улавливает. Даже то, что мелькает в его голове, похожее на привычно окрашенные бирюзовым мысли Ньютона, возникает и обрывается на полуфразе. ..чувак, я не знаю... Его перегруженное сознание наконец отключается, и он очень, очень хочет об этом предупредить, но вслух у него получается только едва различимое "Кажется, я потерял трость". А потом - темнота.

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 14:12:09)

+1

42

Первые пару минут все эмоции и чувства представляют собой плотно скрученный и пульсирующий клубок, размотать который сейчас не представляется возможным.
Перед глазами все расплывается и идет пятнами – а потом Ньютон понимает, что все расплывается и идет пятнами перед глазами Германна.

Гайзлер как будто бы разом переключается на волну Готтлиба, чувствуя теперь и тянущую боль в ноге, которая нарастает с каждой секундой.
Кажется, я потерял трость, бросает Германн в их дрифт-поток, а потом он просто отключается, как вышедшая из строя механическая игрушка.

Ньютон все еще чувствует его, но теперь как будто бы приглушенно – все ощущения понизились до уровня белого шума, звучащего возле самого уха – но это заставляет панику Гайзлера снова разгореться с новой силой.
Германн… – вполголоса зовет он, чувствуя, как голос едва ли не дрожит. Ньютон делает глубокий вдох, протягивая руку и убирая со лба Готтлиба пряди волос.

И пусть сейчас сознание Германна в приглушенном состоянии – Гайзлер все равно на несколько мгновений чувствует, как их со всех сторон окружают прохладные потоки дрифта.
Расслабься, чувак, сейчас уже не нужно никуда бежать.

Он пытается не обдумывать по тридцатому кругу то, что с ними только что произошло. Отчаянно пытается не прокручивать в голове снова и снова слова чертового Ларса Готтлиба – уж не его ли это рук дело? Мысль дикая и, скорее всего, маловероятная – но если все-таки нет?
К черту, просто к черту это все.
Вздохнув, Ньютон притягивает Германна ближе к себе, приобнимая за плечи и укладывая его голову себе на плечо. И сразу становится как будто бы чуть спокойнее – кажется, что даже дыхание Готтлиба выравнивается и сам он весь словно бы расслабляется в руках Ньютона. Гайзлер и сам хотел бы, наконец, расслабиться и успокоиться, хотя бы ненадолго, но он все еще слишком взвинчен для этого.

– Класс, мы потеряли трость… Просто супер, – тихо бормочет Ньютон, сдвигая очки на макушку и на несколько секунд сжимая переносицу, а затем сильно-сильно зажмуривается, наблюдая, как на внутренней стороне век расходятся во все стороны цветастые пятна.
Ему вдруг кажется, что у него вот-вот пойдет носом кровь – голова неприятно гудит и шумит так же, как и вовремя нейронной перегрузки – и Гайзлер рефлекторно сжимает нос пальцами, потому что ему уже чудится это щекочущее ощущение над верхней губой.
Но пальцы чистые.

Мыслей в его голове сейчас действительно хватит как минимум на двоих – поэтому вдвойне удивительно, как это еще его мозг не взорвался…

– Он в порядке? – доносится с переднего сидения чуть встревоженный голос, и Ньютон вспоминает, что они вообще-то не одни и едут в машине… На самом деле, ему все еще не верится, что все это происходит взаправду, что их сейчас действительно везет Чарли – Чарли, черт возьми! Гайзлер вдруг зачем-то пытается представить, что бы было, не окажись рядом этого Льюиса, который вовремя увел их от всей этой взвинченной толпа; если бы Чарли все-таки скрутили – или же он вовсе не ворвался на конференцию…
Ньютон мотает головой, отмахиваясь от этих липких мыслей, а после кивает, глядя на Фарбера:
– Да, в порядке… Насколько сейчас вообще может быть в порядке, – с невеселым смешком произносит Гайзлер, а после торопливо добавляет: – Черт, чувак, спасибо – нас бы точно затоптали в этой мясорубке…

– Это же он, да? – спрашивает вдруг Чарли, поймав взгляд Ньютона в зеркале заднего вида. – Твой парень по переписке?

– Да, это он, – фыркнув, с улыбкой отвечает Гайзлер после небольшой паузы, зарываясь пальцами в волосы Готтлиба. – Это Германн.

– Ну что, вы уже встречались?
Ньютон даже боковым зрением может заметить этот горящий взгляд – он чуть хмурится, продолжая ковырять этикетку на своей бутылке с пивом, и чуть нервно дергает плечом, все же поворачиваясь к Чарли.

– Чувак, ну когда бы мы встретились – фыркает он, делая глоток. – Мы оба работаем днями и ночами, я едва вырвал пару дней, чтобы приехать в Фили!
– Ну, ты хотя бы фотку его видел? – вздернув брови, интересуется Чарли, и Гайзлер начинает нервно ерзать на стуле.
– Мне совершенно пофиг, как он выглядит. Тем более я же не сталкер какой-нибудь, – как можно более ровным тоном отвечает Ньютон, снова начиная рассматривать безумно интересную этикетку, а когда замечает скептичный взгляд брата, чуть ли не взрывается: – Черт, да его фоток вообще нет в интернете! Как такое может быть?
– Похоже, твой парень охренеть как классно шифруется, – почесав затылок, задумчиво резюмирует Чарли.
– Он не мой парень, мы просто переписываемся, – скороговоркой отвечает Ньютон, замечая, как предательски начинают гореть щеки. Однако Чарли не особо обращает внимания на эту ремарку, допивая залпом свое пиво и разминая пальцы.

– Не ссы, сейчас найдем твоего Германна, – хмыкает брат, кивая в сторону рюкзака Ньютона. – Доставай свой пижонский макбук – уже где-нибудь твой парень засветился точно…
Он не мой парень!


– Кстати, почему ты не ответил на мою смску? – запоздало опомнившись, спрашивает Гайзлер, возмущенно вздернув брови.
– Слушай, я ее слишком поздно заметил, – в тон ему отвечает Чарли. – Но я ведь нашел вас – я сразу понял, что ты намылишься на эту конференцию… Я бы, наверное, даже купил бы билет, но все раскупили, прикинь!..
– А куда мы едем? – наконец, решает спросить Ньютон, глядя на мелькающую за окном улицу.
– В самое безопасное место во всей Филадельфии – в бар «У Пэдди»…
Безопасное? Приятель, ты что-то путаешь – когда ваш бар стал безопасным? Вы таки решили потратиться на пожарную сигнализацию?
– Еще чего! Нет, но у нас хотя бы не тусуются непонятные типы с пистолетами в отличие от этой стремной конференции…
– Чувак, да у вас там охотничье ружье висит на стене – и оно совершенно точно было заряжено пять лет назад, когда я был там в последний раз! Ставлю десятку на то, что оно заряжено до сих пор…

– Удивительно, насколько же вы похожи, – подает вдруг голос Льюис, о существовании которого они ненадолго успели забыть. – Чарли, я и не подозревал, что у тебя есть брат-близнец… А позвольте поинтересоваться, почему у вас разные фамилии?
– Долгая и, на самом деле, не очень интересная история, приятель, – фыркает Ньютон, и Фарбер коротко и понимающе кивает в ответ.

– И вообще, кто бы говорил – Нут-Нут, скажи же, что они с твоим Германном похожи как две капли воды? – произносит вдруг Чарли, останавливаясь на светофоре, и оборачивается к Ньютону, переводя взгляд с Готтлиба на Фарбера и обратно.
– Ты тоже это заметил, да? – вытаращив глаза, отвечает Гайзлер – слава богу, а то он уже было начал думать, что у него едет крыша!

– Мне это, конечно, весьма и весьма льстит, но, мне кажется, совершенно ничего похожего же, ну в самом деле… – ошарашено качая головой, произносит Льюис.
– А я говорю, похожи! – фыркает Чарли, трогаясь с места, когда красный свет светофора сменяется зеленым.

Ньютон улыбается уголком губ, невольно прижимая Германна к себе ближе, перебирая его короткие волосы на затылке, а после слегка поворачивает голову, чтобы прижаться губами к его макушке.

Alles wird gut, Hermslice. Ich verspreche es dir.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:29:44)

+1

43

- Безопасное... - едва слышно бормочет доктор Фарбер, задумчиво глядя в окно, когда они проезжают очередной перекрёсток, а им навстречу мчатся, заглушая весь окружающий мир воем сирен, три патрульные машины, две "скорых" и одна пожарная. Это может не иметь к произошедшему в Центре никакого отношения, но он всё равно неприятно ёжится и оглядывается назад, следя за их траекторией насколько позволяет его место в машине.

- Что? - хмурясь, переспрашивает Чарли, не отрываясь от дороги. Его тоже напряг этот момент, но, пожалуй, не более, чем его обычно напрягали копы.

- Я говорю... - тряхнув головой, Льюис словно скидывает оцепенение, и его взгляд уже не кажется таким потерянным, когда он вдруг смотрит на Ньютона. - Если эти люди со странными вопросами устроили подобное - получили аккредитацию, пробрались на конференцию и каким-то образом пронесли туда оружие, чтобы добраться до вас, - какова вероятность, что они не знают, что у доктора Гайзлера в Филадельфии есть брат-близнец, который вполне официально владеет пабом?

- Ты просто не хочешь в "Пэдди", - Чарли бросает на него короткий злой и обиженный взгляд, хмурясь ещё сильнее, - потому что ты накосячил, а там полно тому свидетелей.

- Возможно, - осторожно отзывается Фарбер, с трудом переводя взгляд на их водителя и вновь выпрямляясь в кресле. - Но мы сейчас говорим не о моём комфорте, а о безопасности, в том числе твоего брата. Сам подумай, Чарли.

Он жалеет о последней фразе практически сразу, как её произносит, и моментально морщится, снова отводя взгляд. Следующие три минуты они едут в полной тишине. Чарли выглядит надутым и оскорблённым в лучших чувствах, но необходимость концентрироваться на вождении отвлекает его от возможности (и желания) закатить сцену. Скорость, меж тем, он снижает.

- Что ты предлагаешь? - Наконец спрашивает он тихо и упрямо, давая понять, что готов выслушать, но не обещает послушать.

Несмотря на их достаточно отчаянное положение и то, что вопрос поднял он сам, доктор Фарбер не торопится отвечать сразу, словно бы продолжая сомневаться в собственных мыслях и решениях. Быть может, для Чарли, который постоянно во что-то влипал со своей "бандой" - если он правильно помнит все подробности тех нескольких дней, что они работали над экспериментом, - происходящее и укладывалось в какую-то определённую, пусть и слегка извращённую норму, но для него.. Для него всё было из разряда вон, начиная с кардинального решения посетить конференцию и лично задать доктору Германну Готтлибу и доктору Ньютону Гайзлеру (он правда так похож на его самый постыдный поступок или просто кажется?), научным звёздам PPDC и героям войны, интересующие его вопросы, и заканчивая внезапным порывом не покинуть аудиторию, смешиваясь с толпой, но вмешаться.

- Мою квартиру, - всё же говорит он, менее уверенно, чем хотелось бы, но его голос обретает всё больше спокойствия с каждым последующим аргументом. - Я имею в виду, в конечном итоге связь между нами можно проследить, но она слишком тонкая и старая, а так... Кто станет искать доктора Гайзлера дома у среднестатистического нейробиолога?

- Я всё время забываю, что ты долбанный бисексуальный хренист, - фыркает Чарли.

- Бихевиорист, - автоматически мягко поправляет Льюис, стараясь смотреть вперёд. Кончики его ушей всё равно заметно краснеют.




Антивселенная огромна.
Германн на самом деле так и не закончил полноценный анализ всех собранных Бродягой данных, чтобы однозначно заключить, что всё, находящееся за Разломом, принадлежало иному, отличному от их слою существования, а не было всего лишь другой планетой. Просто как-то так устоялось за прошедшие годы, что это место все именовали именно так. Но вне зависимости от названия не меняется главное - она огромна, чужда и полна Предвестников.

Она не отличается разнообразием цветов, но все те, что есть - оттенки от тёмно-синего индиго до электрически люминисцентного кайдзю блю, от кроваво красного до практически чёрного бордо, от ослепительного жёлтого до тыквенно-оранжевого - настолько живые, настолько яркие и ядовитые, что въедаются в сетчатку, заставляя глаза слезиться и болеть. И пространство, пространство, на которое растянулись резервуары и загоны, странные и непонятные человеческому разуму конструкции из живой плоти и костей, кажется бесконечным, полным жизни и вибрирующим жаждой поглощения и разрушения. Обманчивая тишина висит в воздухе лишь только для неподготовленных механических датчиков и человеческих ушей, на самом же деле Антивселенная полна звуками. Сверлящим, оглушающим, стрекочущим гулом бесчисленного числа крыльев, хитина, рвущихся мышц, мутирующих тканей, пульсирующего единого разума, переливающегося сотнями своих составляющих, словно шевелящая чешуйками змея.

Германн слышит их не ушами - совершенно точно не физическим их выражением - он ощущает их всем телом, всем своим существом, впитывая и пропуская через себя и дробящие кости звуки, и заставляющие кровь кипеть эмоции. Он почти теряет себя в этой сенсорной перегрузке, слабо улавливая, как невидимые щупальца чужой совместной воли, чужого одномоментно дроблёного и единого сознания обхватывают его и тут же бесцеремонно раздирают на куски, поглощая, вплетая в себя, делая частью.

Дрифт ревёт вокруг него, разносясь раскатами до самого расплывающегося в красных тонах горизонта. И возвращаясь обратно рычащим, безжалостным, всепоглощающим потоком, сносит всё на своём пути. В дрифте нет места "я", там есть только "мы". Испепеляющее, безапелляционное, всеобъемлющее "мы". Что-то единое, бесформенное, не принадлежащее ни конкретной расе, ни конкретной вселенной, смешанное, безграничное, но всё ещё терзаемое кардинально разными порывами: он мал, невероятно, ничтожно, неописуемо мал на их фоне, в сравнении с ними, но в то же время он другой, абсолютно и совершенно, он - что-то новое и непривычное, что-то сильное и настолько крепко держащееся за свою индивидуальность, что они давятся, останавливаются и захлёбываются.

We are th3 Hiv3. We are 0n3.
We consume. We destr0y. W3 figh7. W3 d0 0ur b3st. We hate.
W3 l0v3.

Возвращается в сознание он медленно, слыша издалека приглушённые голоса.

- ...существенная деформация и повреждение нервов, открытый перелом бедренной кости, раздроблен сустав, - голос прерывается на неясное шуршание и какой-то неидентифицируемый звук (но он уже откуда-то знает, что такой звук издаёт резко расправленный рентгеновский снимок). - Как видите, позвоночник тоже..

- Доктор, а если короче? - Дитрих звучит непривычно, в его голосе в причудливых пропорциях смешивается раздражение, надменность и что-то, совсем едва похожее на страх, смутное опасение относительно того, что он может услышать, о чём уже вполне может догадаться, судя по тому, как выстраивает фразы и тянет лямку врач. Тишина звенит лишь три секунды, а потом тот с шумом набирает полные лёгкие воздуха и ..

- Мы полагаем, что он не..

- Heeeeey, Hermann! Endlich bist du aufgewacht, dank deiner verdammten Mathematik.

Голоса развеиваются вместе с воспоминанием, но он всё ещё чувствует себя так, будто снова проснулся там, в больничной палате в 2016-м, впервые открыв глаза лишь на третий день после инцидента. Всё болит, как тогда, левая часть тела почти онемела от поясницы и ниже и потолок... потолок такой же стерильно белый, будто на самом деле он ничего не видит, потому что ещё и ослеп.

Ощущение времени и своего места в нём приходит медленно, кусками вваливаясь в его сознание - сначала меркнет яркий свет, оставляя после себя приглушённость задёрнутых штор и мягкого тёплого освещения от прикроватного ночника, затем жёсткий больничный матрас под ним проступает комфортом чего-то более личного, домашнего, а накрахмаленные и жёсткие простыни в руках перестают натирать кожу. Он в чьей-то комнате - в чьей-то спальне, потому что никто и никогда не обставляет гостиничные номера так, потому что вокруг - когда он на мгновение решает оглянуться - слишком много уюта, о котором он так был наслышан, но которого никогда не знал.

Впрочем, надолго взгляд Германна не задерживается ни на фотографиях, ни на висящей на приоткрытой дверце шкафа на плечиках рубашке, а быстро возвращается теперь к куда более тёмному, почти грязно-жёлтому потолку. Нога жжётся и едва не сводит его с ума даже из такого положения, протестующе ноет перегруженная спина. Кажется, в его теле сейчас нет ни единой клеточки, не наполненной болью и мукой, и он тяжело сглатывает, пытаясь пошевелиться, чтобы изменить своё положение, однако мышцы будто налиты свинцом. Всё, что ему остаётся, это потолок.

Он потерял трость.
Ньютон тащил его всю дорогу до машины.
Ньютон.. или кто-то ещё, скорее всего, тащил его сюда - где бы это место ни было - и укладывал на кровать.

Германн обречённо закрывает глаза. Это унизительно.
Потолок снова оказывается в поле его зрения - сколько прошло времени? несколько секунд? несколько минут? - и по нему плывут пятна, скручиваясь, сливаясь в одно и разделяясь снова. Вы бы ампутировали свою, приносящую сплошной дискомфорт ногу?.. Это только поначалу кажется диким. Бестактным. Неуважительным. Чудовищно оскорбительным. Его взгляд блуждает по потолку, стараясь не пересекаться с извивающимися по нему, подобно чернилам в тесте Роршаха, пятнами. Но каким он предстал перед Ньютоном? Каким он ему показался в самый первый раз? Пятидесятилетним калекой. Каким он видится ему сейчас? Уууу, боже, Германн, тебе что, прямо с рождения девяносто? Зачем он ему такой? Использованный и сломанный, как... как.. как вышедшая из строя механическая игрушка? Что? ЧТО?!? Не смотри на меня так, отойди нахрен! У людей бывают чувства, ты долбанный зажатый, чванливый и бесящий робот!

Он совершенно не может пошевелиться, чтобы закрыть лицо руками.

Мысль о том, чтобы сознательно заменить существующую конечность куда лучше функционирующим протезом, уже не кажется ему такой дикой.

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 14:24:03)

+1

44

И когда Льюис снова начинает говорить, Ньютону ужасно хочется, чтобы он замолчал – потому что он озвучивает невыносимо логичные вещи (именно так, как сделал бы это Германн – слишком уж похожие интонации в голосе, так что ассоциации приходят в голову сами по себе). Фарбер озвучивает то, о чем Гайзлер старательно пытался не думать все это время – по крайней мере, пока что. Пока они не доберутся до более или менее безопасного места, пока более или менее не успокоятся – и как-нибудь попытаются решить, что вообще делать дальше.
Ньютону не хочется думать о том, что чертов Райли Беккет оказался прав, что слова чертового Ларса Готтлиба оказались почти пророческими – хоть и мысль о том, что за всем этим все-таки каким-то образом стоит он, ни на секунду не отпускает.

Получается, теперь Чарли в Филадельфии не будет в полной безопасности – если действительно предположить, что культисты в курсе наличия у Ньютона брата.
Ему бы посмеяться над уровнем иронии – все эти годы он спасал этот чертов мир, чтобы уберечь Чарли от опасности, а теперь, когда все более или менее улеглось, брат оказался из-за него под еще большей угрозой.
Но смеяться совершенно не хочется.

Гайзлер чувствует, как к горлу подступает чувство вины, в которое он уже готов провалиться с головой – благо, что он вовремя отвлекается на небольшой диалог между Чарли и Льюисом.
Отчего-то это все звучит до чертиков знакомо – только сейчас он не является непосредственным участником беседы, а наблюдает все со стороны. Да и можно ли это назвать беседой, если Чарли едва сдерживается от того, чтобы не начать махать руками и громко кричать – от этого его удерживает лишь тот факт, что он вообще-то за рулем. Ньютон на мгновение задумывается – неужели со стороны он выглядит точно так же, когда начинает спорить с Германном?

Льюис же являет собой олицетворение сдержанности – однако Гайзлеру слишком знакомы эти чуть звенящие интонации в голосе и чересчур уж прямая спина. Что бы там этот чувак ни говорил – они пугающе похожи с Германном…

– Боже мой, Чарли, чувак, – на фразе про «бисексуального хрениста» Ньютон уже едва может сдержаться – откинувшись затылком на спинку сидения, он прикрывает глаза ладонью, давясь от смеха. Возможно, отчасти это все-таки нервное. – Черт, я скучал по тебе…

А еще Ньютон никак не может понять, какого рода отношения связывают его брата и Фарбера – они держатся вполне естественно рядом друг с другом, а значит это явно не первая да и совершенно точно не вторая их встреча.
Да и тот факт, что Чарли не спрашивает адрес квартиры Фарбера, явно уже зная его, говорит сам за себя.

– Чувак, ты уверен? Еще не хватало, чтобы ты рисковал из-за нас… – взглянув на Льюиса, начинает Ньютон, но тот почти сразу же мягко его прерывает, выставив ладонь вперед.
– Ни слова больше, я только рад помочь вам, – улыбнувшись уголком губ, отвечает Фарбер. – Можете считать это ученой солидарностью.

Когда они, наконец, приезжают к дому Льюиса, Гайзлер понимает, что совершенно не знает этот район – за все свои визиты в Фили он ни разу не бывал здесь. Или же он просто не особо помнит – на самом деле, Ньютон как будто бы существует в этой реальности лишь частично, то отключаясь, то периодически возвращаясь обратно.
Ньютон понимает, что не может даже выдохнуть с облегчением, когда они, наконец, оказываются в безопасности фарберовской квартиры. Чертовски непривычно от такой простой, но непривычно человеческой обстановки – слишком уж он за все эти годы успел привыкнуть к стенам своего барака в Шаттердоме, их лаборатории и темным коридорам.

Он вдруг чувствует себя максимально не в своей тарелке – в отличие от Чарли, который ведет себя так, словно бывал тут уже не раз… Ньютон коротко хмыкает, вздергивая бровь, пока все же решая не спрашивать в лоб, а просто пронаблюдать.

Чарли, положи Армитеджа на место!
– Да расслабься ты, ничего я ему не сделаю – честное слово! Чего ты так бесишься каждый раз? Хоть и я травлю таких в баре пачками, но этого не трону точно – он слишком милый.

Армитедж оказывается белой крыской, живущей в большом аквариуме с лабиринтом – в любое другое время он наверняка застрял бы возле него, но сейчас уровень его тревожности на слишком высоком уровне.
И когда спустя некоторое время они сидят на кухне – кажется, Чарли о чем-то рассказывает, но Ньютон никак не может сосредоточиться и вслушаться – Гайзлер старательно сдерживается от того, чтобы не начать нервно дергать ногой.

А потом он чувствует яркую вспышку в их дрифт-потоке – слишком яркую, в отличие от того, что он ощущал последние полчаса, пока их связь находилась в спящем режиме. На мгновение Гайзлера едва ли не сносит этим потоком пронесшихся перед глазами не-его воспоминаний – если бы в этот момент он не сидел, то точно бы потерял равновесие.

– Я пойду проверю, как там Германн, – сглотнув подступивший к горлу ком, коротко бросает он, вставая из-за стола и едва ли не опрокидывая чашку с так и не тронутым чаем. Ньютон чувствует, как все внутри у него почти вибрирует от натянутых нервов. Ему срочно нужно быть сейчас рядом с Германном, а то его точно вот-вот разорвет на тысячу маленьких Ньютов.

А еще ему страшно.
Ужасно страшно от мысли о том, что в голову Германна могли пробраться Предвестники, пока тот был в отключке. Но он бы тоже тогда почувствовал это? Или нет?..

– Я с тобой! – выпаливает Чарли, выходя их кухни следом за Ньютоном, но тот тут же останавливает его, кладя ладонь на плечо.
– Ну чувак, давай попозже, ладно?
– Но я хочу нормально познакомиться… – нахмурившись, произносит Чарли, и Гайзлер, коротко улыбнувшись, сжимает его плечо чуть сильнее:
– Германн тоже будет жуть как рад нормально с тобой познакомиться – только чуть позже, окей? – Ньютон тихо фыркает, наблюдая за тем, как брат удивленно вздергивает брови.
Серьезно? Будет рад?
– Абсолютно серьезно. Ты думаешь, я не рассказал ему о тебе?

– Правда, Чарли, еще успеется, – выходя из кухни, мягко произносит Льюис, протягивая Ньютону стакан с водой и блистер с таблетками обезболивающего. – А мы пока покормим Армитеджа…

Почему-то он слишком долго стоит перед дверью спальни прежде, чем войти – слишком долгие три с половиной секунды. На самом деле, Гайзлер пытается собрать себя по частям, чтобы не быть слишком уж разбитым на части от эмоций и нервов – хоть это и получается у него так себе, честно говоря.

Хэй, – тихонько зовет Ньютон, прикрывая дверь, и, пройдя в комнату, ставит на прикроватную тумбочку стакан с водой и таблетки.

Чувак, я же знаю, что ты уже очухался – можешь не притворяться, что ты в отключке... Если что – это квартира Льюиса. Мы решили перестраховаться и не ехать в бар к Чарли – вдруг на нас там решили уже устроить облаву.
Гайзлер, тихо хмыкнув, присаживается на край кровати – и его рука тут же тянется к ладони Германна, чтобы, наконец, сжать его пальцы в своих.

Поток не-своих мыслей становится как будто бы громче, немного оглушая в первые секунды – смешивается с его собственными мыслями, сплетаясь воедино в плотный клубок. Настолько, что трудно становится отделить одно от другого.
И пусть так все более запутанно – но так и спокойнее. Так, как и должно быть.

Но одна-единственная мысль обжигает куда сильнее остальных, едва ли не ошпаривает – и это заставляет Ньютона лишь сильнее сжать ладонь Германна.
Hör. Denk nicht mal drüber nach, – чуть нахмурившись, произносит Гайзлер, вместо того, чтобы сказать это в дрифт-поток – потому что, черт возьми, он хочет сказать это вслух. Говорит на немецком, осознавая это уже после. – Bitte…

Но Ньютон знает, что от такой мысли сложно отделаться – он сам на месте Германна возвращался бы к ней снова и снова.
Потому что такие мысли – как вирус. Как ржавчина, которая с каждой секундой неумолимо подгрызает изнутри, не давая думать о чем-либо еще.
Возможно, это в какой-то степени даже хуже, чем шепот Предвестников. Этот ублюдок – кем бы он ни был – сумел надавить на самое больное.

Гайзлер чувствует, как злость и горечь начинают скручиваться в болезненный узел где-то в районе солнечного сплетения – он с трудом делает глубокий вдох, но это, на самом деле, мало помогает.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:35:43)

+1

45

Я и не думал... автоматически отзывается Готтлиб, даже толком ещё этого не осознав.

Стоит биологу войти в комнату, как это происходит. Они словно незаметно берутся за руки, связываются нематериальными нитями, словно бы случайно оборванные до этого провода их взаимосвязи снова находят друг друга и переплетаются заново, смешивая их мысли, воспоминания и чувства. Конечно, всё это было и до, всё это было и пока Германн был в отключке - как оно никуда не исчезает во время сна, уходя в своеобразный режим гибернации, но оставаясь всегда наготове, так и сейчас оно лишь оказалось приглушено и то ненадолго.

И это воспринимается слишком естественно. Слишком правильно. За прошедшие годы и совместно пережитые события Ньютон не просто отпечатался на нём, он забрался так глубоко под кожу, что ни в какое сравнение не идут даже его возмутительные татуировки кайдзю. Он едва ли не выгравирован у него на костях, вплетён в сердечную мышцу и пульсирует яркой вспышкой в самом мозгу. Он его болезнь и его лекарство одновременно. Как с этим жить?

Ньютон присаживается рядом на кровать и берёт его за руку, и Германн не может отогнать размышлений о том, каково бы это было, если бы Гайзлер пришёл к нему тогда. Если бы они были знакомы лично. Если бы Ньютон знал. Если бы прямая, открытая коммуникация, не прикрытая бумажным прокси, не была для них такой проблемой.. Столь многое могло бы быть иначе, столько событий могли не произойти, столько ошибок могли не свершиться, все эти жизни... Германн едва не фыркает - у него нет на это сил - как же много и как много важного на самом деле зависело только от них двоих. Двоих маленьких, пусть и гениальных, учёных, потерянных в пучине человеческого неприятия и поисков своего места в жизни. Об этом можно думать вечно и так ни к чему и не придти.

Да, Ньютона не было с ним тогда. Только холодная и пустая палата, изредка навещаемая Бастианом и Карлой - Дитрих с Ларсом навестили его каждый всего один раз. Но сейчас он сидит здесь, совсем рядом, тёплый и живой, он держит его за руку. Мечта, о которой он раньше не позволял себе даже задумываться.

Германн всё ещё подавлен своим состоянием и тем, как он показал себя в ответственный стрессовый момент, он разочарован собственной бесполезностью, и сомневается очень во многом. И Ньютон знает все эти мысли, видит их перед глазами, читает у себя в сознании и просит от них отказаться, выглядя таким уязвимым и беспомощным, что математик почти судорожно прижимает к груди его руку, а затем тянет чуть выше, чтобы коснуться губами тыльной стороны ладони.

Обычно он легко управляется со словами, но сейчас ему не хватает словарного запаса, чтобы описать сидящего возле него человека, чтобы хотя бы попытаться передать, насколько он ему дорог. Ньютон достоин большего. Ньютон достоин лучшего, куда более лучшего, чем он и всё то, на что он способен, в том числе в физическом плане, но.. Как он будет жить? Кто сможет разделить эту связь, неугасаемую и неразрушимую даже сейчас, спустя почти два месяца после дрифта? Кому он сможет объяснить, каково это - таскать у себя в голове не только ощутимый кусок твоего партнёра по лаборатории, но и бескрайнего инопланетного разума? Сможет ли он вообще этим поделиться, если оно покрыто густым слоем секретности для его же собственного блага? Есть ли на всей планете хоть ещё один человек, которому он смог бы доверить Ньютона и его благополучие?

И не станет ли он для биолога врагом номер один, ранящим его сильнее всех, если хотя бы попытается? Ведь даже сейчас, когда дрифт кружился вокруг него удушающе яркими красками Антивселенной и топил в шуршании крыльев, громче всей этой ненависти, громче злобы и жажды разрушения звучало это We love, и оно складывалось из общего голоса, это было их общее чувство, способное остановить кайдзю и укрыть их обоих от Предвестников.

Так и не произнося ничего вслух и не отрывая взгляда от Ньютона, он отпускает его руку, чтобы с заметным усилием и сдавленным стоном всё же приподняться на кровати и принять сидячее положение. Пару раз медленно вдохнув и выдохнув через нос, он приводит ощущения в относительный порядок - в конце концов, он живёт с болью почти добрую половину своей жизни и, как говорит Бастиан, ест её на завтрак. Взяв с тумбочки таблетки, с пару мгновений он изучает название и пытается вспомнить, знакомы они ему или нет. Действующее вещество, если он правильно помнит, куда слабее его обычной отравы, так что Германн просто качает головой и откладывает их обратно, ограничиваясь лишь несколькими глотками воды - во рту давным давно пересохло.

Ньютон всё это время молчит, и одному богу, в которого они оба давно не верят (если вообще верили хоть когда-нибудь) ведомо, каких усилий ему это стоит. Уложив руки на простынь - она прикрывает его лишь до живота, собираясь в ногах, жилет с него стянули, оставив в одной, теперь расстёгнутой уже на три пуговицы рубашке - он так же молча смотрит на Ньютона ещё с несколько секунд, мысленно повторяя и повторяя мантру. [indent]Я - вулканец. Боли нет.[indent] А затем просто протягивает руку и тянет его к себе, укладывая голову биолога себе на грудь и заключая в объятия.

Так лучше. Так даже легче. Боль слегка отступает, растекаясь в разные стороны теплом и укладываясь только в положенном ей месте - левом берде и колене.

- In Ordnung. Ich werde nicht, schatz, - коротко проговаривает математик, прижимая его крепче, целуя в лоб и поглаживая по волосам. - Мне так жаль, что я... Так жаль, Ньютон.

Что в самый ответственный момент он оказался бесполезен, что его несовершенство может стать проблемой, что он потерял трость, что нога может мешать им не только в этом, что он достался ему такой и что он никак не может до конца перестать об этом думать. Но он очень постарается. Очень.

- Я рад, что у вас с Чарли всё хорошо, - он вдруг хмурится, вспоминая ещё одного человека, того самого, что якобы так сильно похож на него и которому, судя по всему принадлежит эта квартира, эта спальня и эта кровать. Льюис.. Доктор Фарбер. - С ними всё в порядке?

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 14:53:19)

+1

46

Ньютон и сам чуть морщится, когда Германн не без усилий принимает сидячее положение.
К этому моменту собственные и чужие эмоции сплетены в настолько плотный клубок, что Гайзлер даже не пытается размотать его. Поцелуй все еще ощущается легким покалыванием на коже ладони.
Все эти эмоции разрываются где-то в солнечном сплетении цветастой какофонией – да так, что глубокий вдох полной грудью получается сделать далеко не с первого раза.

Чувак, ты хочешь для меня лучшего, но разве не мне в конечном итоге выбирать, что для меня это самое «лучшее»? И неужели ты думаешь, что сможешь от меня отделаться теперь, когда я конкретно так засел у тебя в башке? Ньютон тихо хмыкает, на мгновение опуская взгляд вниз и чувствуя, что ногу вот-вот начнет беспокойно трясти от подкативших к горлу нервов. Я никуда не собираюсь уходить.

И под этим он подразумевает все – а особенно этот засевший в подкорке страх, что однажды этот ужасный сон все-таки сбудется.
Но черта с два Ньютон позволит этому случиться.

И в тот момент, когда Германн притягивает его к себе, обнимая крепко-крепко, Гайзлер в очередной раз убеждается в том, что сейчас он находится именно там, где он должен и хочет быть. Его место – возле Германна, с Германном. И так было всегда – еще с тех пор, когда их разделяли тысячи километров и сотни писем.
Никто не вправе изменить это положение вещей.
Никто не в силах – даже чертовы Предвестники, сколько бы их там на самом деле ни было.

Ньютон зажмуривается так сильно, что под веками начинает щипать от слез, и обнимает Германна так крепко, будто больше никогда не собирается его отпускать.
Он прижимается ухом к груди Готтлиба – как раз с той стороны, где бьется сердце. И на некоторое время Ньютон пропадает в этом гулком размеренном стуке, чувствуя, как и собственное сердце начинает биться в унисон с сердцем Германна.
Если ты вулканец, то я могу считать себя Кирком? По-моему, просто идеально.

Голос Готтлиба, когда тот начинает говорить, отдается едва ли не во всем теле – как будто бы проходит сквозь него, провоцируя волну мурашек вдоль позвоночника. Именно из-за этого сосредоточиться на том, что именно говорит Германн, получается с трудом и не с первого раза – Ньютону едва удается поймать за хвост смысл сказанного в их дрифт-пространстве.

Чуть отстранившись, чтобы полноценно взглянуть на Германна, Гайзлер сдвигает очки на макушку, чуть хмурясь.
– Германн, geliebt, не делай из этого такую трагедию – удивительно, как в этой каше мы самих себя не потеряли… Прикинь, если бы мы проморгали ноутбук со всеми важными штуками? – его самого едва ли не передергивает от мысли о том, что могло бы случиться, попади вся эта информация не в те руки. – И прекрати называть себя бесполезным – я понимаю, что нужно поддерживать имидж королевы драмы, но сейчас это совершенно ни к чему, – фыркает Ньютон, а затем берет лицо Германна в свои ладони, глядя прямо ему в глаза и добавляя с улыбкой: – Мы достанем тебе самую лучшую в мире трость.

С несколько секунд Гайзлер смотрит на Готтлиба, прослеживая такие знакомые черты лица, а затем, не в состоянии больше сдерживаться (да и не видя в этом нужды), подается ближе, смыкая их губы в поцелуе.
Ньютон не успевает определить, чье сердце первым начинает захлебываться ускоренным ритмом – но это и неважно, на самом деле. А важно то, что у него есть возможность в любой момент вот так поцеловать Германна – даже напрочь пренебрегая правилом против ПВЧ…

– Эй, парни, какой будете соус к спагетти? – не утруждая себя стуком в дверь, заглядывает вдруг в комнату Чарли. – Упс
Сначала Ньютон открывает глаза, скашивая взгляд в сторону двери, а затем отлипает от Германна, вытаращив от возмущения глаза и судорожно решая, чем же запустить в брата – однако, под рукой ничего подходящего нет.
Чарли, свали, мы сейчас придем! – выпаливает Гайзлер, грозно спуская очки на нос.
– Окей-окей, я понял – значит, томатный… – едва сдерживая смех, отвечает Чарли, скрываясь за дверью.
На самом деле, Ньютон и сам почти прыскает со смеху, когда они с Готтлибом вновь остаются наедине.

– Я отвечаю, он сделал это специально… Как видишь, с Чарли все просто супер. Ему все не терпится нормально с тобой познакомиться, – вздохнув, произносит Ньютон, опустив взгляд вниз и осторожно, почти невесомо касаясь пальцами левого бедра Германна. – Уж не знаю, сколько они с Льюисом знают друг друга, но спелись они неплохо так, – продолжает Гайзлер, а после добавляет с заговорщической улыбкой: – Мне это даже кое-что напоминает – тем более что Фарбер это почти твоя точная копия! И нет, даже не спорь – Чарли со мной тоже согласен!

На самом деле, сам Гайзлер даже не успел удивиться тому, насколько же они с Чарли быстро успели влиться в свою обычную рутину общения. Ньютон ожидал – боялся – совершенно противоположного. Ожидал неловкого приветствия, а следом за этим – обиженных взглядов и вопросов о том, какого черта Ньютон пропал так надолго и практически не выходил на связь все это время.
Но, с другой стороны, это же, черт возьми, Чарли. В этом вся и фишка – сколько бы ни длились перерывы в их общении, они всегда начинают с той точки, на которой закончили в последний раз. Разве можно было ожидать от Чарли чего-то иного – он так бесцеремонно ввалился на уже и так летящую ко всем чертям конференцию, рискуя быть скрученным секьюрити, а после, не долго думая, помог им всем смыться на своей машине.
В этом весь Чарли.

Коротко улыбнувшись, Ньютон вновь подается вперед, целуя Германна в уголок губ, а после встает с кровати, чтобы проинспектировать сумку на предмет «правильного» обезболивающего.

– Давай, закидывайся своими колесами и погнали есть, – встряхнув баночку с таблетками, произносит Гайзлер, протягивая Готтлибу руку.

– Господа, а какой у нас дальнейший план действий? – интересуется Фарбер, когда они уже все вместе сидят за столом на просторной кухне. Ньютон пытается вспомнить, когда в последний раз они пробовали на вкус домашнюю еду, а не ту, что подают в столовой Шаттердома, хоть и конкретно в этой нет, в общем-то, ничего особенно – обычные спагетти с томатным соусом. Но пахнет это все просто крышесносно.
– Наверное, для начала стоит дать знать Ковальски, что мы все-таки живы-здоровы, – едва прожевав, произносит Гайзлер, обращая взгляд в сторону Германна. – Странно, что парни еще не перевернули Фили с ног на голову…
– А вы… имеете представление о том, кто мог бы устроить всю эту акцию? – осторожно спрашивает Льюис, и даже Чарли замирает, хмуро глядя то на Ньютона, то на Германна.
– Ну, в общем-то, да… – вновь коротко посмотрев на Готтлиба, начинает Гайзлер. – Вы, наверное, не особо в курсе? Но наверняка же вы слышали о Культе Зверя и обо всем этом помешательстве? Вы не могли не слышать, люди с этим просто с ума посходили! В общем… Они не особо были рады тому, что мы победили в войне с кайдзю. И мы в какой-то степени оказались в числе крайних, потому что поспособствовали этому… Вот такая вот фигня.

Льюис чуть хмуро и понимающе кивает, кидая взгляд в сторону Чарли, который сидит практически с идентичным выражением лица.
– Значит, вам лучше как можно быстрее эвакуироваться отсюда… – начинает Фарбер, но его тут же обрывает Чарли:
– Нут-Нут, ты уедешь? Так скоро?

На несколько секунд Ньютон просто замирает с открытым ртом, совершенно не зная, как и что именно сказать – особенно когда на него смотрят с таким тревожным выражением в глазах.
– Чувак, ну ты же сам видишь, какая фигня тут творится… Да и теперь походу тебе из-за меня тут тоже не будет так же безопасно, как раньше, – судорожно выдыхая, произносит Гайзлер, а затем, сделав глубокий вдох, продолжает: – Вообще… Было бы круто, если бы ты поехал с нами.

Черт, наверное, не так стоило начать этот разговор. Я идиот.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:47:39)

+1

47

Я сказал "вулканец", а не "Спок", Германн улыбается над его макушкой, продолжая перебирать пальцами непослушные пряди - сегодня Ньютон не слишком усердствовал с нанесением на них средств для укладки. Он не говорит ни вслух, ни в дрифт-пространстве о том, что биолог вряд ли смог бы когда-нибудь выбрать для себя лучшее с учётом его фонтанирующей импульсивности и деструктивных наклонностей. Он и так это прочитает в их общем потоке. Другой вопрос...

Другой вопрос в том, что никого и никогда нельзя сделать счастливым насильно.
Быть может, его выбор и не будет именно лучшим, но он будет его. И он будет таким, чтобы сделать Ньютона счастливым, хотя бы в его собственном представлении, хотя бы в какой-то момент. Роскошь, которой Германн почти всю жизнь был лишён: он не привык и почти не умел хотеть, едва умел выбирать - детство с Ларсом, закрытая школа для мальчиков, академия, PPDC - ни одна из этих структур особо не позволяет свободы воли. По сути свой первый сознательный и отличный от чужих представлений выбор он сделал, когда в открытую выступил против решений Ларса и остался в ТОК, когда отец уходил в строительство Стены Жизни. Второй - когда вызвался дрифтовать с Ньютоном. Вот две основные точки его девиации, определившие его жизнь.

Математик возмущённо выдыхает через нос, стоит Ньютону назвать его королевой драмы - в самом деле! - но и отрицать свою, возможно, временами чрезмерную страсть к трагизму он, пожалуй, не в силах. К тому же секундами ранее тот назвал его другим словом на родном языке, запустившим какую-то новую, особую реакцию. Германн не может оторваться от него, разглядывая и разглядывая, словно в первый раз, словно стараясь запомнить, отпечатать этот образ на сетчатке, как будто он ещё не, и мир вокруг них снова плавится, выцветает и уходит в монохром, оставляя живость цветов одному лишь Ньютону. Ещё мгновение, и он кажется Готтлибу едва не сотканным из тонких золотых нитей, напоминающих те, которыми обычно связывают звёзды в созвездия в медиакультуре. Когда весь его мир успел уменьшиться до размеров одного единственного человека?

Когда Ньютон целует его, это кажется слегка неуместны - они всё же в чужой спальне - но боль в теле практически исчезает, выгорая в заливающем его золоте и растворяясь в общем шуме их бьющихся в унисон сердец. Разумеется, Германн отвечает, едва подаваясь вперёд и осторожно обвивая пальцами запястья биолога, явственнее ощущая его пульс.

И ещё.. ещё он вдруг думает о том, что ему жаль, что их жизнь превратилась в это - минуты тепла и единства, короткие, обрывочные часы покоя в редких перерывах между исполнением обязательств, между графиками и шкалами, между страхом, опасностью и какой-то невероятной беготнёй во имя спасения жизни. Но потом почти сразу понимает, что та никогда другой и не была. Почти всю свою взрослую жизнь они провели именно в этом безумии - чехарде по Шаттердомам, попытках подстроиться, успеть, обогнать, выйти за пределы, не дать миру закончиться, выжить. Просто раньше они делали это по отдельности, а теперь могли делать вместе. И это - тоже его сознательный выбор.

Абсолютно поглощённый процессом и этими мыслями, он даже не сразу замечает Чарли. А когда Ньютон оборачивается и шикает на того, почти моментально закрывает лицо руками. Нет, это... нет. И да, зная Гайзлеров - и фамилия Келли не сможет стереть это генетическое пятно, а он уверен, что "Гайзлер" это именно что-то генетическое, в хорошем смысле, но.. - скорее всего, Чарли сделал это специально, с трудом подобрав самый нелепый вопрос, который только можно было. Через минуту, когда Ньютон уже хихикает, он рискует приоткрыть один глаз, а убедившись, что в комнате снова только они двое, опускает руки и закусывает нижнюю губу.

Их похожесть с доктором Фарбером он оставляет без комментария, ограничившись только тяжёлым вздохом и качанием головы. Единственное общее, что у них с Льюисом (можно ли перейти к подобной формальности, если он валялся в отключке у доктора на кровати?) общее, это манеры держаться, слегка витиеватый язык и акцент. Но спорить с Ньютоном бесполезно, тем более, когда в его поддержку теперь может вступиться точная копия. Двоих он точно не выдержит, особенно сейчас. Приняв свою судьбу, математик легко ловит тубу с таблетками, высыпает на ладонь две штуки и проглатывает на сухую, уже потом запивая водой. Рутина. Благодарно приняв руку, он с некоторым трудом встаёт с кровати и продолжает использовать Ньютона для баланса весь путь до кухни. Без трости и после подобного потрясения ему пока что всё ещё тяжело.

Домашняя еда - вне зависимости от её сложности или изысканности - кажется ему сейчас едва ли не амброзией. Жёсткий рацион, искусственность и невероятная ограниченность продуктового обеспечения PPDC, особенно в последние годы, едва ли не убила вообще все его воспоминания о том, что еда может быть вкусной, что процесс её принятия может приносить удовольствие, может быть действительно уютным и восстанавливающим, а не превращаться каждый раз в испытание и короткие лихорадочные, сливающиеся в единое бесцветное пятно перерывы в работе. Порой ему (нет, - поправляет он себя, - не ему, Ньютону!) казалось, что он - как Фродо Бэггинс, забредший в Мордор и слишком долго несущий на своей шее Кольцо: не помнит солнечного света, не помнит журчания воды и зелени листвы, не чувствует вкуса еды. Всё одно, всё мутное и неясное, безвкусное и бесформенное, словно вата, налипающая на нёбо.

Германн мотает головой, отгоняя очередные завихрения псевдо-дрифта и едва успевает поймать свободной рукой каплю крови прежде чем та успевает позорно упасть из ноздри куда-нибудь на стол. Он слишком перенапрягся.

Это у вас семейное, посылает он в успокоившийся дрифт-поток с оттенком симпатии.

- Возможно, майор всё же перевернул некоторую часть Филадельфии, просто эта волна ещё не докатилась до спальных районов, - осторожно замечает он, стараясь максимально незаметно вытереть нос салфеткой. Благо, кажется, фонтана не предвидится. - Что до культистов... Да, пожалуй, они первые в так называемом списке подозреваемых, но, боюсь, не единственные, и поэтому да, - сначала он опускает глаза в тарелку с недоеденной пастой и укладывает перед собой использованную салфетку, накрывая ту обеими руками, а потом резко поднимает глаза на Чарльза. - Поэтому, увы, я вынужден рекомендовать вашу эвакуацию, мистер Келли. Ваше свободное перемещение по неконтролируемой среде может быть скомпрометировано и опасно как для вас самого, так и опосредованно для Ньютона. Вы теперь - возможный рычаг давления.

Тишина, повисающая на его последнем слове, кажется слишком тяжёлой, но Германн уверен, что идеального способа преподнести подобную вещь просто не существует. Лучше сразу взглянуть в глаза реальности, чтобы не осталось ни единого места для иллюзии и уже потом... быть может, не за столом, конечно, не во время попытки нормального ужина, неизвестно какого по счёту для их новых друзей, но совершенно точно первого в их жизни за последние, как минимум, лет десять. Доктор Германн Готтлиб - человек-такт.

На Чарли жутко смотреть - на его лице в неконтролируемом и, кажется, совершенно произвольном порядке сменяется несколько выражений, наверное, соответствующих степени его осознания ситуации. Германн молчит, Льюис тоже, тактично занимая себя тем, что разглядывает поверхность остатков белого вина, болтая их у себя в бокале.

- Доктор Фарбер.. - начинает вновь он, но тут же оказывается прерван.

- О, прошу вас. Льюис, - хозяин квартиры сначала звучит чрезмерно нервно, но уже на своём имени успокаивается и возвращается в свой обычных ритм мягкости и владения ситуацией.

- Льюис, - нехотя, с усилием выговаривает Германн и наконец вновь берёт вилку. - Не буду говорить, что столь же уверен в вашей ситуации, но всё же. Насколько вы географически привязаны к Филадельфии и своим исследованиям? - Он одёргивает себя, когда понимает, что хочет использовать в качестве аргумента одну из реплик самого Фарбера, сказанную вовремя его отключки. Он подцепил её в их с Ньютоном дрифте и её озвучивание может быть слишком подозрительным. - Я искренне полагаю, что вы могли бы найти себе место во вновь расширяющейся кей-науке или как нейробиолог в подразделении доктора Гайзлера, или как бихевиорист в отделе дрифт-технологий.

Его мучает зудящее желание встать и поманить за собой куда-нибудь Льюиса, чтобы оставить близнецов Гайзлер-Келли пообщаться нормально, но никак не может понять, стоит это делать или нет. Не самое удачное знакомство с "родителями", да?

Отредактировано Hermann Gottlieb (21-08-2018 15:15:36)

+1

48

Ньютон толком не обдумывал, как именно и когда преподнести Чарли это предложение – но, с другой стороны, когда, если не сейчас? Хотя, с каждой секундой, которые едва ли не отпечатываются на подкорке, Гайзлеру кажется, что со все этим можно было бы и повременить – сказать как-нибудь по-другому и при каких-нибудь иных обстоятельствах.
Но какой смысл сейчас об этом думать?

Он чувствует себя максимально неловко и некомфортно – хуже, чем на всех немногочисленных семейных сборищах, на которых ему приходилось бывать. Хочется спрятаться куда-нибудь под стол – особенно в тот момент, когда до Чарли, наконец, доходит смысл только что сказанного, а следом еще и Германн подбавляет огоньку всеми этими словами про эвакуацию и рычаги давления.
Чувак, можно было бы и немного помягче все это сказать…
Хотя, не факт, что это вызвало бы иной эффект.

И попутно Ньютон думает – а имеет ли он вообще право вот так врываться в жизнь Чарли, спустя почти пять лет молчания? Имеет ли право отрывать его от привычной устоявшейся жизни – чтобы поменять ее кардинально и резко, увезти его на другой конец земного шара не пойми куда (в понимании Чарли)?
Но, с другой стороны, Ньютон же в любом случае предоставляет брату выбор. В конечном итоге только ему решать, что делать дальше со своей жизнью в этом новом мире без войны – хоть и для Филадельфии все это происходило где-то там на фоне.
Но почему-то от этого осознания все равно не легче.

Может, вообще я зря все это начал? Ньютон думает в их общий дрифт-поток, на пару мгновений касаясь под столом бедра Германна, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие уверенности. Получается так себе.

Гайзлер делает вдох и осторожно откладывает вилку на тарелку, потому что чувствует, как пальцы начинают чуть подрагивать. Краем глаза он видит лицо Фарбера и как тот задумчиво хмурится в ответ на слова Германна, в этот момент еще сильнее напоминая его – но все внимание Ньютона все равно сосредоточенно на брате.
С несколько долгих секунд Чарли сосредоточенно и хмуро смотрит застывшим взглядом куда-то в сторону своей тарелки, а после, подняв на Ньютона взгляд, все же решается начать:

– Ты же имеешь в виду Гонконг? И этот… ТОК, да? Это же охренеть как далеко. А как же бар?
– Чарли, решать тебе, – торопливо добавляет Гайзлер, комкая в пальцах салфетку. – Я в любом случае хотел тебе предложить поехать с нами – еще до того, как случилась вся эта жесть на конференции. И Германн верно говорит – тебе будет здесь не совсем безопасно. А я не хочу, чтобы тебе что-то угрожало. Да и вообще… Мы так долго находились порознь – и я больше не хочу так.

Ньютона вновь едва ли не передергивает от уровня всей иронии происходящего – во времена войны с кайдзю Чарли угрожала меньшая опасность, чем сейчас, когда все уже более или менее спокойно.
Прости за то, что у тебя такой дурацкий брат.

– Да что я там забыл вообще? Какой от меня толк? Я только и умею, что управлять баром… – взмахнув рукой, раздосадовано произносит Чарли, но Льюис вдруг мягко останавливает его, осторожно коснувшись его плеча.
Прошу прощения, что перебиваю, но на твоем месте я бы не был столь категоричен относительно своих умений, Чарли… Разве у тебя не было за последние годы опыта работы в сфере авиационной промышленности?..
Чего?.. – вздернув брови, Ньютон едва ли не давится глотком вина, глядя попеременно то на брата, то на Фарбера. – Чувак, а что ты, кстати говоря, делал последние пять лет?

Они настолько замотались со всей этой срочным побегом с конференции, что у него с Чарли так и не нашлось времени на то, чтобы нормально поговорить друг с другом. А поговорить, судя по всему, есть о чем.

– Да ничего особенного, ну! – кинув хмурый взгляд на Фарбера, Чарли ерзает на стуле, а после все же продолжает. – Ну… После того, как ты уехал в последний раз – где-то спустя полгода объявили набор добровольцев на авиабазу недалеко от Фили, им нужны были техники. А на тот момент дела с баром как-то не очень шли, ну я и решил попробовать – почему бы и нет, черт возьми? Ну я там и проработал почти два года – потом то ли бабки у них кончились, то ли еще что…
– Охренеть, чувак… – обменявшись взглядами с Германном, Ньютон таращит на Чарли глаза так, словно видит того в первый раз. Нет, он никогда не сомневался в способностях своего брата – пусть у того и не было шести докторских, пусть наличие дислексии изрядно попортило ему жизнь в свое время, но Ньютон знает, на что тот способен – а способен он на многое.
Он понимает, что испытывает невероятную гордость. И только сейчас Ньютон замечает нашивку на куртке Чарли – инсигнию техника по электронному авиационному оборудованию.

– Чувак, это же охренеть, как круто! – выпаливает Гайзлер, глядя на брата во все глаза. – Если ты управлялся с самолетами, то и с егерями справишься, я тебе точно говорю.
– Да кто мне доверит ковыряться в здоровенных роботах? – с сомнением спрашивает Чарли пожимая плечами и отводя взгляд, и Ньютон, не выдержав, протягивает руку, чтобы сжать ладонь брата, обращая на себя его внимание.
– Чарли, может, я скажу сейчас жутко пафосно – но ТОК нужны такие, как ты, – улыбнувшись, произносит Гайзлер. – И не смей принижать свои способности и свою значимость… Ты достоин большего, чувак. Да и всегда можно будет вернуться обратно, если тебе там не понравится. Хотя бы просто попробовать стоит – а твои ребята справятся с баром, я уверен.

Чарли все так же хмуро сверлит глазами тарелку, но руку не отдергивает и даже сжимает ладонь Ньютона в ответ.
– Ладно, я… Я подумаю, – бормочет он, коротко глядя в сторону Фарбера – тот как будто чувствует это и тоже поворачивается в его сторону.
– Да, господа, предложение более чем заманчивое, но все же стоит все как следует обдумать, прежде чем принимать окончательное решение, – прочистив горло, осторожно начинает Льюис. – Хотя, признаться, вся эта концепция дрифт-технологии очень занимала меня, но, к сожалению, актуальные наработки по ней были недоступны ввиду обострившейся секретности… А в последние годы я в основном занимался преподаванием – периодически удавалось вырвать гранты на те или иные исследования, но их было не так много, как раньше, сами понимаете…
– Ты, кстати, так и не заплатил мне тысячу баксов за тот эксперимент, в который ты меня втянул! – возмущенно обрывает его Чарли – и в ответ на это Льюис вздыхает и закатывает глаза:
– Я тебе уже говорил, Чарли – технически эксперимент так и не был завершен, по сути его просто свернули. А денежное вознаграждение полагалось за успешно проведенное исследование, так что…
– Да-да, конечно, оправдывайся теперь! Ты просто зажал деньги, вот и все.

Чувак, неужели это тебе ничего не напоминает? Ньютон фыркает, обращая взгляд на Германна, и перехватывает его ладонь, на несколько секунд сжимая пальцы. Их надо обязательно брать вдвоем, тут без вариантов.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:53:36)

+1

49

И что именно это должно мне напоминать? Германн хмурится, глядя на лежащие сейчас на столе их сплетённые руки, пока диалог на фоне медленно скатывается в старинную перепалку. Но звучит она беззлобно и  так, будто ей не один год. Что до того, как их брать...

- Мистер Келли, - произносит он вслух, всё ещё не отрывая взгляда от их с Ньютоном ладоней. - Быть джей-техником не означает автоматически копаться именно в здоровенных роботах. До того как те ими станут, они сначала представляют из себя практический бесчисленный набор частей и механизмов, требующих идеальной отладки, - он наконец поднимает взгляд, но сначала фокусирует его на инсигнии и лишь спустя шесть секунд поднимает его на Чарли. - Поверьте, я знаю, что такие вещи не раздают просто так. Право носить подобную нашивку надо заслужить. Я кое-что слышал... - хотя, конечно, скорее видел, - о некоторых ваших трудностях с гуманитарными науками, но так же прекрасно осведомлён о том, что когда глаза боятся, руки делают. - Он вспоминает собранный Ньютоном из украденного списанного хлама нейромост. А Ньютон биолог и все его шесть докторских степеней танцуют вокруг единого живого материала, совершенно не касаясь инженерии. Но гениальность просто так не остановишь, и даже если большая её часть досталась лишь одному из близнецов, второй тоже не будет так уж прост. - Не списывайте себя со счетов. А со всем остальным мы поможем. К тому же... ваша ценность имеет для нас и совершенно иной характер. Доктор Фарбер?

На последних словах он уже переключает внимание на хозяина квартиры и многозначительно приподнимает брови, надеясь, что, если уж они действительно так похожи по заверению Ньютона, тот сможет понять намёк. И всё же Льюис реагирует не сразу, где-то секунд с пятнадцать немного потерянно глядя на Германна, чуть повернув голову в бок, но потом наконец оживает с коротким "А!" и подскакивает с места, тут же подхватывая несколько опустевших тарелок.

Готтлиб нехотя выпускает руку биолога и мужественно поднимается следом. Столь длительное отсутствие трость непривычно, но он уже успел приноровиться и вернуть себе подобие баланса, так что оказывается в состоянии тоже подхватить несколько тарелок одной рукой, оставляя на столе лишь недоеденную пасту Чарли, чрезмерно обширную и так до конца и не опустевшую сырную тарелку, вино и свой бокал воды - алкоголь плохо сочетается с его сильнодействующим анальгетиком. Изловчившись, он коротко целует Ньютона в щёку - жест кричаще ему несвойственный, но что-то очень хочет, едва ли не заставляет его это сделать (желание поддержать Ньютона? подбодрить? ещё раз напомнить, что они вместе и всё хорошо?) - а потом хромает за Фарбером в сторону кухни, всё же позволяя братьям побыть вдвоём.

- Право слово, доктор Готтлиб! - восклицает Льюис, едва завидев того на входе, почти сразу отбирая тарелки и взмахом руки указывая в сторону стула. - Вы мой гость и не должны заниматься уборкой.

Он открывает кран и ставит все тарелки под воду, отвлекаясь лишь для того, чтобы избавиться от мусора.

- Чтож, Германн, я полагаю... - с лёгким оттенком дискомфорта проговаривает математик, всё же забираясь на стул. С момента приёма таблеток прошло ещё недостаточно времени, и их действие не вступило в полную силу.

- Ах, вы не любитель фамильярности, - с понимающей улыбкой кивает Льюис, отворачиваясь обратно к раковине. - Я должен был догадаться.

- Я всё ещё учусь, - он отзывается неохотно, но старательно, мысленно благодаря Фарбера за то, что тот не вынуждает его при этом смотреть себе в глаза. Ещё с минуту они слушают тишину и плеск воды, игнорируя голоса, доносящиеся из комнаты. Германн старается особо не разглядывать чужую обстановку - они и так вторглись максимально и этого было вполне достаточно. - Я полагаю, Ньютон вас уже поблагодарил за оказанную нам помощь и тем более столь ...тёплое гостеприимство. Но я бы хотел выразить свою отдельно. За предоставленное убежище и комфорт. И за то, насколько вы озаботились безопасностью, уж нашей с доктором Гайзлером или мистера Келли - не важно, - зажмурившись, Германн тут же жалеет о последней ремарке и мотает головой, пусть Льюис этого и не видит (но плечи его всё равно слегка напрягаются). - Спасибо.

- Я её принимаю, хоть и в самом деле, не стоит, - чуть помедлив, всё же заговаривает нейробиолог. - Зная себя, рискну предположить, что мои поступки не были на сто процентов полны альтруизма, - закрутив кран, он элегантно стряхивает руки и оборачивается к гостю, а затем опирается поясницей на столешницу, неторопливо вытирая руки. - Всё же это возможность увидеть, услышать и почти прикоснуться к двум ярчайшим - прошу, не смущайтесь и не отнекивайтесь - светилам современной науки. Это едва ли не возможность перекинуться парой слов с самим Эйнштейном.. - он мгновенно осекается и вкидывает брови, осознавая иронию имени Ньютон, ощутимо повисшую в воздухе. - Это и, полагаю, если быть совсем до конца честным, некая жажда адреналина.

Германн не удерживается и вскидывает брови, максимально при этом стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

- Могу представить, как это для вас звучит, - вздыхает доктор Фарбер, практически бездумно складывая в четыре раза использованное полотенце, откладывая то в сторону и скрещивая руки на груди. - Ваша жизнь на грани практически всегда, наверное, состояла из адреналина, и это состояние крайне выматывает. Но здесь, в дали от основной зоны событий... Иногда слишком легко было забыть, какой ценой нам достаётся каждый новый день. И каждый новый день в академических кругах может быть невероятно однообразным. Бойтесь своих желаний, да? - вопрошает он чуть громче и оживлённее, и Германн едва не вздрагивает от звучания этих слов. - Но всё же влезть в планы загадочных культистов и получить приглашение в Гонконг я не рассчитывал.. Как вы там сказали? Они в списке, но не единственные?

- На самом деле не слишком удивительно, что вы о них не слышали, - ухватившись за знакомую и более ему понятную тему, заговаривает Готтлиб. - Вы правы, Филадельфия, как и другие регионы, далёкие от Тихого океана, находятся в своего рода вакууме, притупляющем чувство опасности... Находились, - на мгновение замерев с чуть расширенными глазами, он поправляется. Не так-то легко сразу перестроиться и вспомнить, что никакой угрозы следующего нападения нет. - В Тихоокеанском кольце же Культ Зверя широко распространён и в достаточной степени силён, чтобы представлять из себя силу, с которой приходится считаться как силовым структурам, так и политикам. - И за весь этот политическо-общественный мусор, которым забита его голова, спасибо стоит сказать Ларсу Готтлибу. - Они верили - и верят до сих пор - что мир погряз в грехах и ему надо очиститься. Кайдзю же посланы нам воздать за наши грехи и подготовить Землю для достойных.

- И вы с доктором Гайзлером..

- Они и без того, - Германн опускает глаза на свои пальцы, которые как-то даже без его непосредственного участия принялись теребить край манжеты подобно Ньютону, - считали его своим адептом. Даже.. я боюсь, как бы не апостолом - ну, с его очевидным и выставляемым на показ восхищением кайдзю, его работой, его татуировками, - а уж сейчас... В их рядах намечается небольшой раскол, потому что они и ненавидят нас за нарушение божественного плана, и боготворят одновременно, потому что... - он неопределённо взмахивает в воздухе рукой, оставляя наконец в покое манжету, - потому что я даже не знаю, как это объяснить, но, судя по всему, они смогли придти к какому-то консенсусу. Если это культисты.

- Если, - Льюис подходит ближе и, с интересом глядя на собеседника, тоже усаживается на свободный стул. Быть может, стоит поставить чай? Если вино уже закончилось. - Всё же у вас насыщенная жизнь после закрытия Разлома, если есть варианты.

- К сожалению, - мрачно подтверждает Готтлиб, - чуть смещаясь на стуле, потому что колено начинает ныть. - Вы были на этом фарсе вместо конференции и слышали неадекватные вопросы касаемо вооружения Егерей. И потенциал использования дрифт-технологий, к сожалению, лежит не исключительно в мирных сферах. Я не говорю о биологических аспектах кей-науки. К великому моему сожалению, не всё население планеты смогло интеллектуально эволюционировать. Мы узнали, что не одни во Вселенной. И пусть первые посетившие нас формы жизни жаждали нашего уничтожения, кайдзю всё же разумны.

Он замолкает и вновь качает головой, слишком громко и отчётливо ощущая внезапно поднявшийся шумом в ушах возмущённый стрёкот. Ну, конечно. Разумны Предвестники, а кайдзю - лишь их марионетки, но как раз этого он не может сказать вслух, а потому проецирует, танцуя вокруг правды точно так же, как они делали на комиссии ООН.

- Потенциал кей-науки огромен, - чуть тише и спокойнее продолжает таки Германн, когда шум в голове успокаивается, на всякий случай обманчиво небрежным движением проверяя свой нос. - Но человечество, похоже, предпочло скользнуть обратно в пучину своих мелочных локальных конфликтов. Перспективы научного исследования ничто перед низменными порывами доминировать, захватить, навязать волю. И наши знания в этом слишком мощный инструмент. Особенно все наработки и открытия Ньютона...То, что он умеет, то, что он знает, то, что у него в голове - настолько же ценно, насколько опасно, до такой степени, что теперь и вы оказываетесь под угрозой. - Под конец речи голос Готтлиба становится чуть тише и потому что он устал, и потому что он практически видит сейчас перед собой столь милое ему лицо биолога. - Ньютон почти как царь Мидас. Только всё, чего он касается, превращается не в золото. А в кайдзю блю.

Это вырывается почти случайно и едва не пугает его самого. Это звучит тяжело и жутко, он почти сразу спохватывается, но, кажется, доктор Фарбер понимает его разве что не идеально, вдруг глядя на математика с улыбкой.

- Но это ведь ваш любимый вид блю?

Отредактировано Hermann Gottlieb (23-08-2018 03:19:45)

+1

50

Чувак, невозможно украсть то, что уже никому не принадлежит! И тем более я ничего не украл – просто позаимствовал на время детали.

Ньютон вдруг понимает, что Германн все-таки хочет оставить их с Чарли наедине – он знает, что это необходимо, но одновременно с этим его почти сковывает по рукам и ногам какой-то непонятный страх. Действительно, чего он так боится? В конце концов, Чарли не стал устраивать сцен, да и в принципе кажется, что он уже практически готов согласиться, мешают только все еще грызущие сомнения. Черт, да Ньютон и сам на его месте нефигово бы так загрузился. А Чарли даже не доел до конца свою порцию спагетти.
Гайзлер и сам на несколько секунд слишком глубоко зарывается в свои мысли – да так, что едва ли не вздрагивает от поцелуя в щеку.

Этот жест вызывает внутри такую бурю эмоций – в дополнение к уже имеющейся – что Ньютон мимолетно удивляется тому, как его еще не разрывает на части. Он поднимает взгляд на Германна – будто бы для того, чтобы лишний раз убедиться в том, что это был действительно он, а не какая-то тактильная галлюцинация. А после Гайзлер уже не в силах оторвать от него глаз – до тех пор, пока Готтлиб, чуть прихрамывая, не скрывается на кухне.
Эмоций и чувств так много, что приходится сделать глубокий вдох, чтобы как-то их утихомирить. Однако не особо получается.

– Забавный он… Не помню, когда меня в последний раз называли «мистером Келли», – хмыкает Чарли, поднимая взгляд на Ньютона. – Хотя, нет, помню! С неделю назад опять приходили эти придурки из санэпидемстанции, они все надеются найти у нас в баре крыс, ну ты прикинь! Есть там один… Самый большой придурок из всех. Вот когда он говорит «мистер Келли», то ему тут же хочется врезать. А Германн произносит совсем по-другому. Мне даже нравится, хоть это все равно жуть как странно звучит…
– Германн так со всеми – любит соблюдать формальности и все такое, – произносит Ньютон с теплотой в голосе, мимоходом чувствуя, как их связь отдается легкой вибрацией где-то в солнечном сплетении. – Ты привыкнешь… Или, скорее, он сдастся и будет звать тебя просто по имени.

Гайзлер произносит это до того, как вообще успевает подумать над смыслом сказанного. Так или иначе, но Чарли все еще не дал полноценного согласия.
– Нут-Нут, ты правда хочешь, чтобы я поехал с вами? – с сомнением в голосе спрашивает Чарли спустя несколько секунд молчания.
– Чувак, ну конечно, – улыбнувшись, отвечает Ньютон, пытаясь вложить в свои слова всю убедительность мира – чтобы у брата точно не возникало больше сомнений. – Мы так долго жили по отдельности… Конечно, мы раньше как-то справлялись – но, черт, это между Фили и Бостоном всего полтора часа лету. От Гонконга до сюда лететь просто целую вечность…

Гайзлер не знает точно, чем конкретно вызвано это желание забрать Чарли.
Возможно, тот факт, что практически все детство они были вынуждены провести вдали друг от друга – и теперь он таким образом хочет хоть как-то наверстать это время. А, быть может, Ньютон хочет сделать что-то по-настоящему правильное – дать Чарли возможность пожить совершенно другой жизнью, как-то по-новому реализовать себя – а не провести все это время, травя крыс в старом пабе.
Хотя – опять же – Ньютон не вполне уверен в том, что вообще имеет право вот так врываться в устоявшуюся жизнь брата и так кардинально ее переворачивать.

– А почему ты не можешь остаться тут? – спрашивает вдруг Чарли – и на несколько мгновений Гайзлер замирает с приоткрытым ртом.
Быть может, сложись обстоятельства как-нибудь иначе, он бы и перебрался в Фили. Возможно, в какой-нибудь из параллельных вселенных все так и случилось. Но в этой версии все идет по абсолютно иному сценарию – быть может, при каком-то супер-удачном раскладе у Ньютона бы даже получилось уговорить Германна остаться с ним здесь, но они оба слишком отвыкли от обычной гражданской жизни. Возможно, когда-нибудь в будущем это у них получится – но точно не сейчас, когда Бухта Забвения и Манила ждут их с распростертыми объятиями, пока сумасшедшие культисты покушаются на их жизни – а голова забита стрекотом тысяч тварей, обитающих по ту сторону тихоокеанского разлома.

– Чувак, мое место там, ты же знаешь, – хмыкнув, отзывается Ньютон, а потом со смешком добавляет: – Без меня там все развалится, о чем ты говоришь!
– А почему ты тогда думаешь, что я там смогу найти свое место?

С несколько мгновений Гайзлер смотрит на брата, то ли пытаясь найти нужные слова, то ли наоборот – разом все растеряв. Он не может быть на сто процентов уверенным, что Чарли втянется в эту рутину – но он может хотя бы попробовать, разве не так? Всегда можно отмотать все назад, если вдруг подобное придется ему не по душе.

– Ну, тебе же нравилось работать на той авиабазе. Такие штуки действительно не дают кому попало, – произносит Ньютон, кивая на инсигнию, пришитую к карману куртки. – И сомневаюсь, что на такое играют в карты – а значит тебе ее действительно дали за особые заслуги.

Чарли не выдерживает и прыскает со смеху, взъерошивая волосы на затылке, а после, чуть помолчав, поднимает глаза на Ньютона, глядя неожиданно серьезно.
– Мне… Мне нравилось чувствовать, что я являюсь частью чего-то большего и значимого, – медленно начинает Чарли, чуть хмурясь. – Нравилось знать, что я действительно делаю что-то реально полезное. Тем более, их вообще не парило, что я не могу читать как нормальный человек – да там это и не имело значение. Главное, чтобы руки росли не из задницы и голова работала как надо. И это вообще не то же самое, что травить крыс в пабе…
– Вот об этом я и говорю – ты достоин большего, Чарли, – вдруг обрывает его Ньютон, глядя так же серьезно, но тут же смягчая выражение своего лица улыбкой. – Германн прав – не стоит списывать себя со счетов. Я вот вообще не сомневаюсь в том, что у тебя получится собирать здоровенных роботов – а если будут какие-то запары, то тебе обязательно помогут и подскажут, что и как. Там работают охрененные люди, чувак. И ты будешь одним из них.

Чарли смотрит на него так, словно все еще не верит – но в то же время кажется, что он вот-вот разрыдается. Ньютон знает это выражение лица, потому что и у него бывает в точности такое же, когда эмоции внутри просто разрывают на части… Или это он знает от Германна?

– Тогда, наверное… Можно попробовать. Наверное. На самом деле, я реально хочу – только жутко боюсь, что буду только мешать там…
– А ну отставить это, приятель. Все будет зашибись, я тебе точно говорю, – с улыбкой произносит Ньютон. – Твои же чуваки там справятся с баром, да? – на всякий случай спрашивает он – и Чарли неопределенно пожимает плечами, ковыряя пальцем узор на ажурной скатерти.
– Да что там справляться… Думаю, они заметят мое отсутствие только когда нужно будет снова травить крыс, – произносит он с невеселой усмешкой, а затем, разом вдруг посерьезнев и нахмурившись, добавляет: – А… Научная сучка тоже ведь поедет в Гонконг, да?

Ньютон отчаянно заставляет себя не засмеяться во весь голос – потому что это прозвище вкупе с таким серьезным и озабоченным тоном голоса дают просто какой-то невероятный эффект.
А еще ему ужасно хочется начать расспрашивать брата о характере их с Льюисом отношений – но, зная Чарли, лучше на него не давить так сильно. Тем более, что по всем этим деталям в их общении можно уже сказать, что там явно кое-что есть…

– Ну, там с ним сейчас Германн болтает на эту тему, – замаскировав вырвавшийся смешок кашлем, выдавливает из себя Гайзлер, – так что, наверное…
Однако договорить он не успевает, потому что Чарли, решительно и с шумом отодвинув стул, встает из-за стола и направляется в сторону кухни, выпаливая на ходу:
– Хэй, мы же едем, да? Крысу свою тоже бери!

Можно сказать, что вербовка прошла успешно, хмыкает Ньютон, тоже поднимаясь из-за стола и шагая на кухню. Царь Мидас… Боже мой, чувак, ты просто мастер подбирать сравнения! Ты мне, определенно, льстишь – мне еще далеко до этого товарища. Я все же надеюсь, что не прям все порчу, до чего прикасаюсь… Пусть это было и в фигуральном смысле сказано.

Отредактировано Newton Geiszler (29-10-2018 22:58:06)

0

51

Иногда я совершенно не понимаю, как ты умудрился стать доктором наук, schatz. Даже списанное оборудование продолжает принадлежать PPDC до момента его полной утилизации и даже после... Я не уверен, что ты должен быть в состоянии использовать оборудование такого типа даже после.

В отсутствии прямых санкций на его действия, все произведённые Ньютоном манипуляции всё ещё считались сомнительными даже в свете достигнутого успеха. Германн понимает сейчас, что у них практически не было иного выхода - не было ни времени, ни других вариантов, ни особого выбора. Разве что отправить в санкционированный и подготовленный дрифт с кайдзю кого-то другого, подвергая его, а не биолога, повышенному риску, обрекая его на все последствия. И этот кто-то другой сидел бы сейчас глубоко под землёй в бетонной лаборатории, утыканный датчиками и окружённый исследователями со всех сторон. Германн с Ньютоном, разумеется, сидели бы в первых рядах и ревностно следили за тем, чтобы в ходе наблюдений никто не утратил человечности. Но это всё равно был бы кто-то другой, а они бы... Возможно, продолжали бы самозабвенно ругаться, так и оставшись в плену иллюзии обоюдной ненависти. А возможно, и вовсе бы разошлись.

Однако же нет. Это был не кто-то другой, безымянный, возможный, неизвестный расплывчатый силуэт в его воображении - потому что при всём желании он не может сосредоточиться в достаточной степени, чтобы хотя бы попытаться подобрать кандидата - это был Ньютон Гайзлер. Его Ньютон, уверенный в себе, уверенный в своей удаче, презирающий правила и опасность, смело бросающийся грудью на амбразуру науки и неизвестности, идущий туда, куда не только не ступала, но никогда и не должна была ступить нога человека. А затем и он сам, сделавший тот же самый шаг, потому что человечество в лице полного решимости и настроенного на последнее противостояние Стакера Пентекоста попросило (потребовало?) от доктора Гайзлера фактически принести себя в жертву.

Он тяжело вздыхает, сидя на кухне их нового знакомого и слегка смущается, слегка улыбается и ощущает тепло - принеся себя в жертву чужому разуму, они рисковали сгореть и распасться - возможно, отчасти так и произошло, - но на выходе они обрели друг друга тоже.

- Это единственный вид блю, который я переношу, - глядя на свои руки, отзывается Германн, а уже в следующую секунду в кухню ураганом энергии и энтузиазма врывается Чарли с требованием взять с собой крысу.

И если они с Льюисом совершенно не похожи между собой, то это так напоминает ему Ньютона, что на мгновение математик совершенно теряется и ощущает некий укол смятения и ревности. Гайзлер обращается к кому-то другому, даже не смотрит на него, словно забыв о его существовании, выкинув его куда-то за пределы, потому что с человеком рядом у него неожиданно куда больше общего. Но следом входит его Ньютон, а в голове неизменно звучит его голос, и болезненное напряжение почти разом покидает мышцы.

Мидас был всего лишь фригийским царём, пусть и невообразимо богатым хранителем таинства орфейских оргий. Он всего лишь первым нашёл свинец и олово - и то по легенде, он не чета тебе, Ньютон. Даже не запнувшись на упоминании оргий, Германн поднимается со стула и в один полушаг-полупрыжок оказывается рядом с биологом, чтобы тут же его обнять. Да уж, я надеюсь, что не всё. Это в моих же собственных интересах.

Всего минута, и их идиллию разрушает очередное вторжение внешнего мира, выражающееся на этот раз в напористом, хоть и негромком стуке в дверь.

- Вы ждёте гостей? Так поздно? - хочет он того или нет, но Готтлиб снова напрягается, чувствуя себя сейчас особенно беззащитным без своей трости.

- Нет, - коротко отзывается доктор Фарбер, точно так же замерший на своём стуле. Краем глаза Германн замечает, что настороженно застыл и Чарли, сжав предплечье Льюиса так, что почти наверняка останутся синяки. Во внезапно повисшей тишине стук звучит уже чрезмерно громко и почти зловеще.

Не могут же они так и сидеть, делая вид, что квартира пуста. Или могут?
И всё же Фарбер находит в себе силы подняться, поправить рубашку и, сделав всем остальным знак оставаться на кухне и молчать, приглушает свет в гостиной и направляется наконец к двери.

Один взгляд в глазок, и он всё же открывает, спустя три секунды сомнения и неуверенности под дружный аккомпанемент тройного вздоха с кухни. Майор Ковальски выглядит устало, но решительно, как человек, который уже потратил много сил, но определённо собирается закончить свою работу в лучшем виде.

- Джентльмены, я бы извинился за вторжение, - несмотря на свой вид, крайне бодро начал он, пройдя на середину комнаты и дождавшись, пока за ним закроется входная дверь, - но, честно говоря, вы должны были подобного ожидать. К тому же ситуация значительно изменилась.

- Изменилась?.. - не очень уверенным тоном переспрашивает Германн. У него на языке буквально вертится вопрос "Где вы были все эти несколько часов?"

- Я так понимаю, - майор обводит присутствующих многозначительным взглядом, не убирая рук с прижатого к груди оружия, - последние новости вы не смотрели.

У математика всё холодеет внутри, пока он отрицательно мотает головой, вызывая тем самым на лице военного лёгкую гримасу неодобрения. Краем зрения он успевает заметить, как Чарли делает шаг вперёд и почти вслепую берёт Ньютона за руку, второй как будто бы инстинктивно продолжая держаться за Фарбера, Ньютон же переплетает их пальцы. В итоге все четверо держатся друг за друга, образуя нервную цепочку перепуганных учёных (и не совсем), но Ковальски это никак не комментирует.

- Через полчаса после инцидента в Конференц-центре в полицию Гонконга поступил звонок, - начал майор, решив всё же коротко ввести свои подопечных в курс дела. - Неизвестный сообщил о заложенной в центральном храме Церки Зверя бомбе. Бомбу локализовали и обезвредили, а по второй его наводке взяли предположительных организаторов. Полагаю, вам знакомо имя Стивен Янг, - он не задаёт вопрос, потому что уже точно знает ответ и лишь дополнительно убеждается в этом, видя широко распахнутые глаза кей-учёных. - ООН уже назвала произошедшее провокацией и покушением на свободу науки, ваш отец высказал мнение о том, что гражданский сектор пока не готов принять на себя ответственность и секретность вокруг разработок должна быть максимально сохранена.

Германн с едва подавленным стоном закрывает глаза, были бы у него свободны руки, он бы спрятал в них лицо, лишь бы куда-нибудь деться, раз провалиться под землю у него не получится. Ковальски же тем временем продолжает.

- Германия обвиняет Соединённые Штаты в неспособности защитить её граждан и требует вашей выдачи или подтверждения гарантий вашей безопасности в течение двадцати четырёх часов. Это время, что у нас есть, чтобы доставить вас в Шаттердом и отчитаться. Вашим друзьям так же дан допуск, и их перемещение санкционировано. И, боюсь, необсуждаемо.

- Германия? - не выдержав, всё же прерывает его математик, открыв глаза и хмурясь, целенаправленно при этом игнорируя серьёзность ситуации: если у Фарбера ещё будет небольшая возможность собраться, то, похоже, Чарли только что лишили такой роскоши.

- Формально вы всё ещё имеете гражданство, - бесцветно кивает майор.

- Мы PPDC, у нас, строго говоря... - Германн вновь полностью обретает свой голос, но не надолго.

- Международный статус, верно, - Ковальски всё же решает вернуть себе инициативу. - Это на время войны, а она кончилась. Текущий статус Корпуса не подтверждён до конца переходного периода, наступающего в мае. Всё это было в докладе вашего отца.

- О, Юпитер! - Не выдержав, Готтлиб вскидывает руки, к воображаемому небу, глядя в потолок, а потом всё же закрывая ими лицо на долгие три секунды. - Чего же ещё он там наговорил? Почему мы вдруг стали всем нужны - мы же простые учёные, всю основную работу всегда делали пилоты Егерей!

- Пилоты бессмысленны, - вдруг отстранённо произносит до того хранивший полное молчание Фарбер, и Германн резко разворачивается к нему с уже готовыми возмущениями, но тот мотает головой. - Так сказал ваш.. Доктор Ларс Готтлиб в своём выступлении. Я его слушал, и это была одна из причин, по которой я пошёл на конференцию. - Он сказал - да, рейнджеры вели Егерей и они, вне сомнения, герои планетарного масштаба, и никто не забудет их вклад, но война закончилась и той же необходимости в Егерях больше нет. Настало время учёных. Их знания и технологии - вот истинное наследие Кей-войны...

Германн Готтлиб : Предвестники : Ларс Готтлиб
2 : 0: 1

Отредактировано Hermann Gottlieb (29-10-2018 15:37:40)

+1


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » Ihre Nachricht wurde versendet [ pacific rim ]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC