capt. jack harkness michael amelia pond
wade wilson margo hanson sotha sil
Солнце гаснет. Приближается тьма. Она наступает бесшумно, почти незаметно; крадется по улицам и тротуарам, липнет на стекла окон и дорожные фонари, вползает сквозь щели в комнаты, наполняя собой коридоры...Читать дальше

Дорогие Таймовцы!

28.12.17 Мы поменяли дизайн! Внезапно, но почему бы и нет? Вопросы и предложения как всегда в тему тему АМС.
23.10.17 Все уже заметили некоторые проблемы, но сервер rusff и mybb их решает, сроков пока не сказали.
25-26.09.17 Нашему форуму целый год, поэтому вот тут раздают подарки и это еще не все, вот здесь специальный выпуск, а упрощенные прием для всех мы объявляем на целый месяц!
24.08.17 Внесены корректировки в правила взятия вторых ролей и смены предыдущих, поэтому просим ознакомится с ними в соответствующей теме
27.07.17 Совершенно внезапно и полностью ожидаемо у нас запускаются челленджи!
12.07.17 Все помнят фееричный день падения rusff'а? Так вот падения продолжаются, наверняка у кого-то из вас что-то до сих пор не работает и не показывает. Если да, принесите это нам в тему АМС, желательно со скринами и указанием вашего браузера. Спасибо!
Дорогие партнеры, у вас может не работать кнопка PR'а.
Логин: New Timeline - Пароль: 7777

faqважное от амсролигостеваянужныехотим видетьхочу кастакцияуход и отсутствиевопросы к АМСманипуляция эпизодамибанкнужные в таблицуТайм-on-line

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Ihre Nachricht wurde versendet [Pacific Rim]


Ihre Nachricht wurde versendet [Pacific Rim]

Сообщений 1 страница 30 из 44

1

ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ОТПРАВЛЕНО
THE SCIENTISTS GO AMERICA ALL OVER EVERYBODY'S ASS
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/hIATNVF.png

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Newton Geiszler & Hermann Gottlieb

конец февраля 2025-ого, всегда солнечная Филадельфия

АННОТАЦИЯ

Для них наука не остановилась даже во время войны.
Нет, даже не так — их наука стала возможна только лишь благодаря войне. И теперь пришло время столкнуться один на один со всеми последствиями.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Newton Geiszler (Вчера 11:33:24)

+2

2

Как там было? В Филадельфии всегда солнечно?
Ньютон не помнит, где впервые натолкнулся на эту фразу – порой ему казалось, что он увидел ее на какой-то цветастой открытке, пока в свой первый приезд топтался возле пошарпанного газетного киоска и ждал, когда вечно опаздывающий Чарли заберет его из аэропорта. Или же эта фраза была напечатана витиеватым шрифтом на выцветшей футболке Мака, с которым они не поладили с самого первого взгляда. А, может, эти слова сами пришли Ньютону в голову, когда он в свой далеко уже не первый приезд – еще до нападения Треспассера – спускался по трапу самолета, попутно стягивая кожаную куртку, в которой здесь в середине апреля уже было невыносимо жарко.

Возвращаться в Фили после такого долгого перерыва – невыносимо странно. Где-то в подкорке скребется страх того, что он вернется если не совсем на выжженное пепелище – то на нечто ощутимо потрепанное, уже далеко не такое солнечное, как прежде. И такое вполне возможно – пусть Филадельфия и не пострадала напрямую от нападений кайдзю, но все равно, так или иначе, ощутила на себе этот удар.
И Ньютон все же решается отправить Чарли короткую смску перед тем, как перевести телефон в режим полета – кажется, впервые за целую вечность. Так же, как и впервые за целую вечность они летят не на военном вертолете, а самым обычным самолетом с его чудовищно тесными креслами, пластмассовой едой и вечными сквозняками.

Пятнадцать часов полета из Гонконга – двухчасовая пересадка в Чикаго – а после еще три часа в самолете до Филадельфии.
Ньютон изначально знал, что это не будет легким испытанием. Это вообще не будет легким испытанием – потому что уже к пятому часу полета он вдруг понимает, что совершенно не знает, куда же себя деть.

Гайзлер с ужасом осознает, что это только начало.
За все это время у него получается урвать от силы пару часов сна на плече у Германна – а все остальное время Ньютону отчаянно кажется, что они навечно обречены остаться в этом самолете, зависшие где-то между Гонконгом и Штатами.

– Чувак, мне кажется, я сейчас умру, – всматриваясь застывшим взглядом в одну точку, бормочет в какой-то момент Ньютон, отхлебывая гадкий и дико сладкий кофе из автомата в аэропорту Чикаго, пока они ждут самолета до Филадельфии – наконец-то, черт возьми!
Он не видит – чувствует совершенно не впечатленный взгляд Германна, который так и говорит что-то вроде – ну-ну, ты не один тут страдаешь, между прочим.
– Знаешь, чего здесь не хватает? – произносит Ньютон, кивая на стаканчик с кофе. – Примерно пол-литра энергетика.

Гайзлер, тебя и так трясет и без всяких дополнительных стимуляторов – меня самого уже трясет! Ради всего святого, прекрати, пожалуйста – и тогда, возможно, мы долетим до Филадельфии относительно живыми.

Живыми? Германн, это как?

Где-то неподалеку почти не ощутимо, но всегда в поле зрения маячат приставленные к ним парни – телохранители, как предпочитает называть их про себя в их с Германном голове Ньютон, хоть и один из них (со звучной фамилией Ковальски), судя по всему, не очень рад подобной перспективе. Или же он просто по жизни козел – Гайзлер пока что не совсем понял. Что до остальных – то их имена Ньютон благополучно забыл в первую же минуту, да они по большей части молчат и не особо раздражают. По крайней мере, пока что.

Когда они, наконец, приземляются в Филадельфии, солнце настолько сильно ослепляет через стекло иллюминатора, что Ньютону на мгновение кажется, что это свет в конце тоннеля.
На часах – 15:41 по местному времени, того же дня, что они вылетели целую вечность назад, и этот факт настолько выносит мозг, что Гайзлер даже теряет дар речи на ближайшие минут десять.

В Филадельфии, определенно, все так же солнечно.

Отредактировано Newton Geiszler (02-08-2018 12:58:09)

+2

3

Вопреки уверенности Ньютона, он совершенно ничего не забыл. По одной простой причине - забывать особо было нечего.

Их скарб в последние годы сильно уменьшился, конечно, если не считать барабанной установки Ньютона и его пианино, все их вещи укладывались в самые миниатюрные чемоданы, о которых можно было подумать. Несколько деталей одежды - две запасные рубашки, один жилет (на всякий случай) и два свитера в дополнение к тому, в котором он отправлялся в дорогу (потому что Германн всегда мёрзнет, вот почему), запасные брюки, пара носков. Пижама, очки, умывальные принадлежности, рабочий планшет, книга (вовсе даже бессмертная классика Карда, а не "Краткая история времени", как кое-кто ожидал), всё-таки не слишком обширные письменные материалы - вот и все сборы, что тут можно забыть?

Но чемодан биолога он всё равно тоже на всякий случай проинспектировал, осудив безмерное количество взятых с собой футболок и упаковав свой дополнительный свитер, из тех, что поменьше. Солнце солнцем, но любимая кожаная куртка Ньютона после его последних приключений в Гонконге, увы, была отправлена в утиль.

В Филадельфии Германн никогда не был, поэтому следующие почти двадцать часов оборачиваются для него сплошным ожиданием, предвкушением и некоторым страхом перед возможной встречей с близнецом Ньютона. Приедет ли он их встречать в аэропорт? Проигнорирует их существование? Захочет ли встретиться позже? Говорил ли Ньютон что-то ему про Германна? И, если говорил, то что и когда был последний раз? Как они должны себя вести при нём? И так далее, и тому подобное, без конца и края. Безусловно, это не знакомство с родителями, но в их случае что-то максимально к этому близкое, потому что братья и сёстры им обоим ближе матерей и отцов.

Однако на пятый час их вынужденного изгнания из Шаттердома и всего лишь второй час непосредственно полёта через теперь безопасный и снова совершенно спокойный Тихий океан усталость берёт верх и волнение отходит на второй план, уступая место неприкаянности - за последние почти двенадцать лет Германн Готтлиб напрочь разучился сидеть спокойно и без дела в течение такого чудовищно длительного периода времени. Он боится представить, каково может быть Ньютону, антропоморфной персонификации вечной батарейки, но тот блаженно спит рядом, так что Германн решает всё же попробовать почитать.

Стоит ему только устроиться с томиком "Игры Эндера", как Ньютон смещается в своём кресле, и его голова укладывается математику на плечо. Не самая удобная в мире поза для сна, но гораздо лучше и, возможно приятнее той, что была до этого. Тихонько вздохнув, Германн снова снимает только усаженные на нос очки и  молча смотрит на биолога долгие три минуты. Он вдруг удивляется тому, насколько уютно и практически по-домашнему это выглядит и ощущается, насколько естественно, насколько просто. Он с книгой в руках и Ньютон, спящий на его плече, даром, что они в самолёте. Осторожно взяв биолога за руку, он переплетает их пальцы, чуть поглаживая тыльную сторону его кисти. Пока они вместе, им под силу буквально всё.

- Извините, это правда вы? - его размеренные мысли разрывает негромкий и слегка смущённый детский голос сбоку.

- Мы? - непонимающе переспрашивает Германн, поворачивая голову к своему новому собеседнику, но глазами выискивая сидящего неподалёку Ковальски и его парней в гражданской одежде. Но майор никак особо не реагирует на это проявление внимание, только лишь ненавязчиво наблюдая со стороны.

- Учёные, которые спасли мир, - всё тем же тоном уточняет стоящий рядом с ним в проходе мальчик.

- И да, и нет, - после непродолжительной паузы всё же отвечает Готтлиб, пока ещё не найдясь окончательно. Общение с другими не его конёк и с пару секунд он размышляет, не разбудить ли ему Ньютона, но сон того слишком умиротворяюще спокойно шумит на периферии его сознания благословенной статикой. Может, он и сам в этот раз справится. - Мы сыграли определённую роль, это было командное усилие. И, знаешь, даже в этом случае основную работу сделал мой коллега, по сути я просто стоял рядом и держал его за руку - прости, что не бужу его, но, поверь мне, для него и всего остального самолёта будет лучше, если он проспит как можно дольше.

- Но ведь это тоже важно, - веско произносит неведомо откуда возникшая в проходе девочка, чуть помладше. - Когда рядом есть кто-то, кто поддержит и подержит за руку?

Германн чуть виновато и смущённо улыбается - дети правы. Особенно для них двоих поддержка и чьё-то неравнодушное присутствие рядом всегда были невероятно важны. К тому же, не раздели он тогда весь напор нейронной нагрузки, второй дрифт Ньютон мог не выдержать. Но он тут же напоминает себе, что официальная версия, известная всему миру, совершенно другая, в ней фигурировали теории и расчёты, и напрочь отсутствовал дрифт. Он всё равно кивает детям и улыбается, во всяком случае, старается сделать это как можно непринуждённо, хотя к подобному вовсе не привык.

- Доктор Готтлиб, - с трудом выговаривая его фамилию вновь вступает в разговор мальчик, вспоминая о правилах поведения, - меня зовут Тим, а это - Дарла, моя сестра. По телевизору говорили, что вы занимаетесь математикой. Предсказывали появление кайдзю и спасли одними цифрами много людей. Когда я вырасту, я тоже хочу стать математиком и делать мир лучше с помощью цифр!

- О, Тим, - после такого моментального откровения Германн почти теряется, забывая заверить своего нового знакомого, что ему крайне приятно встретиться. - Правда? Ты хорошо ладишь с числами?

- Мы в школе только начали проходить таблицу умножения, но я уже знаю её всю, - гордо кивает Тим.

- В них есть определённая гармония, - неожиданно для них обоих роняет Дарла, и Германн едва не таращится на неё открыв рот.

- Простите, они беспокоят вас, мистер.. доктор Готтлиб? - молодая женщина со светлыми волосами возникает в проходе чуть позади детей и укладывает Тиму руку на плечо. - Наверное, странно, когда к вам так уверенно обращаются чужаки, но в последнее время PPDC так много по телевизору, и дети вас просто обожают. Их отец - мой муж - биоинженер, наука у нас в доме высоко ценится. Меня зовут Саманта.

- Нет, что вы, всё в порядке, Саманта - легко заверяет её Германн, пользуясь для обращения именем в виду отсутствия предоставленной фамилии. Может, это и правильно, не говорить свою фамилию первому встречному на самолёте, даже если этот первый встречный, что называется, из телевизора. И при всём при этом Германн не ощущает своего привычного дискомфорта. Разве что вот их с Ньютоном переплетённые пальцы... - Наоборот отрадно знать, что наука не забыта и молодое поколение чутких и амбициозных математиков готово принять эстафету после нас.

Это странно.
Странно и неожиданно осознавать и произносить вслух - что он (они?) уже сами по себе могут быть примером, могут быть вдохновением, могут быть чем-то вроде той путеводной звезды, какой для него самого в детстве был Никола Тесла, Исаак Ньютон, Карл Саган, Стивен Хоккинг, Алан Тьюринг. Возможно ли вообще такое! Чтобы он, Германн Готтлиб, или его коллега, друг, партнёр, Ньютон Гайзлер, сравнились бы с этими великими личностями в значимости своих достижений и силе влияния на молодые умы? Возможно, чтобы они действительно, несмотря на всю секретность и квази-версию их реального участия в операции "Ловушка", стали рок-звёздами?

- Вы не подпишете мне?.. - Тим снова выглядит чуть виноватым, когда протягивает Германну его фотографию, отпечатанную явно не на промышленном принтере. Боже мой!

- Да, разумеется! - от неожиданности чуть испуганно выпаливает Готтлиб, лишь постфактум понимая, что у него нет ни ручки, ни фломастера, ни чего бы то ни было ещё.

Но Тим оказывается вдвойне подготовленным и тут же вручает ему тёмный маркер для рисования, а после Дарла просит разрешения сделать с учёными - ну и что, что один из них спит - фото, и Германн, вежливо сдерживая смешок, соглашается.

Дальнейший путь до Чикаго проходит без приключений и каких-либо событий, если не считать пары раз, когда Германн случайно вновь натыкался взглядом на Саманту и детей, и тогда те самозабвенно махали ему рукой, на что математик смущённо кивал в ответ.

В Чикаго - вечный ветер и серость повисших в небе угрозой туч.
Германн ёжится и проклинает тот факт, что он был вынужден оставить в Шаттердоме парку, обхватывая себя и забираясь окоченевшими пальцами самому себе в противоположные рукава. Теплее не становится. Ньютон безостановочно ноет и жалуется, натурально сходя с ума.

Живыми? Германн, это как?

Готтлиб фыркает и извлекает одну руку из свитера, протягивает её, чтобы ущипнуть Ньютона за внутреннюю сторону предплечья, и многозначительно вздёргивает бровь, услышав возмущённое "ау!". Заявление он сделал.

Отмотанный назад день это... нечто, хотя, в настоящий момент Германн слишком устал и слишком занят жалобами собственного тела, которые то предъявляет, пока в голове скапливается густой кровавый туман. Почти двадцать часов в сидячем положении, без возможности принять наиболее оптимальную позу. Анальгетики перестали работать ещё на подлёте к Чикаго, и потом у измотанного Германна уже просто не было на них реакции. Напряжение и дискомфорт накапливались в суставах, зрели в мышцах и готовились нанести по Германну полноценный удар, когда он в следующий раз решит встать на ноги и пройтись.

Нет, он, конечно, не падает лицом вниз, стоит ему только покинуть очередное кресло очередного летательного аппарата, но его темп заметно медленнее в разы. Его мозг ещё в полной мере не осознал произошедшее, фактическую дату и время, в которых они сейчас существуют. Всё, чего он хочет сейчас это сесть, лечь, упасть куда-нибудь и снять наконец-то весь этот непередаваемые вес и тяжесть со спины.

+2

4

Ньютон совершенно не рассчитывает на то, что Чарли будет ждать их в аэропорту, но почему-то все равно какой-то своей ничтожной частью надеется на это.
Потому что практически каждый его приезд в Филадельфию начинался с того, что Чарли непременно опаздывал – или не опаздывал, что, правда, было от силы пару раз. И потому Ньютону приходилось минут пятнадцать коротать за наворачиванием кругов по залу ожидания, глазея по сторонам на непрекращающийся поток прилетающих и ожидающих, рассматривая стойки с газетами и журналами, пока в глазах не начнет рябить.
А потом, наконец, появлялся Чарли, которого бывало настолько много, что, казалось, он заполнял своей аурой все пространство далеко не маленького здания аэропорта.
Появление близнеца всегда сопровождалось громким «Нут-Нут» на весь зал ожидания и объятиями такими крепкими, что из легких тут же вышибало напрочь весь кислород.

Но сейчас Ньютон совершенно не рассчитывает, что Чарли будет ждать их в аэропорту. Гайзлер, конечно же, предупредил его о прилете короткой смской – минимум лишних слов, только точная информация. Хоть он и думал о том, чтобы ничего не писать вовсе – устроить сюрприз или что-нибудь в этом роде – но потом все же решил предупредить заранее. Его смс спустя столько времени уже сама по себе будет сюрпризом.

Ньютон не рассчитывает – но по привычке все равно обводит взглядом толпу встречающих, словно отчасти надеясь. А после хмурится и чуть мотает головой, словно осуждая самого себя за эту дурацкую мысль.
Все это было раньше, а теперь изменился не только мир – изменились они сами в той или иной степени.

И Гайзлер невольно снова и снова возвращается к тревожной мысли о том, что, может быть, Чарли тут уже не живет вовсе – ведь не обязан же он был торчать на одном и том же месте все эти годы? На мгновение Ньютона захлестывает такой сильной паникой, что у него тут же возникает навязчивое желание сразу же рвануть в бар «У Пэдди» – для того, чтобы убедиться в том, что все на месте, как было и как должно быть. Или же, наоборот – лишний раз понять, что жизнь не стоит на месте даже тут, в уютной Филадельфии, которая смогла относительно стойко перенести эту долгую и выматывающую войну…

Но Германн вдруг берет его за руку, и Ньютону становится чуть легче – он даже находит в себе силы сделать глубокий вдох и немного успокоиться.

Завтра. Все завтра. Сейчас они оба слишком измотаны – Гайзлер ко всему прочему еще и взвинчен до предела, и он даже не хочет сейчас рефлексировать на тему того, как внутри могут сочетаться эти два состояния. У него – могут.
Завтра им еще как минимум предстоит пережить конференцию – а до этого попытаться привести себя в более или менее живое состояние.

Эм… Какие-то проблемы? – наконец, решает поинтересоваться Ньютон – его уже это все начинает откровенно настораживать, а после того, как девушка на ресепшене, смерив его подозрительным взглядом, вдруг вызывает администратора, то и вовсе едва ли не провоцирует очередной приступ паники. Гайзлер делает глубокий вдох, косясь в сторону Германна, и опирается на стойку, подперев щеку кулаком.
Ньютон Гайзлер, значит, – задумчиво и с нотками сомнения в голосе произносит администратор, сверкая своей напомаженной прической, а после переводит внимательный и настороженный взгляд в сторону Ньютона.
– Ну, да, там так и написано, это мое имя, – кивает Гайзлер в сторону своих документов. – Ребята, в чем проблема? На меня нет брони или что?

Из-под какого вы камня вылезли? Вы что, не следите за новостями? – хочется выпалить ему следом, но он все-таки сдерживается. В конце концов, не все же могут быть в курсе того, кто привнес свою лепту в спасение мира, ведь так?
Однако эти двое за стойкой смотрят на Ньютона так, словно он – самая главная персона нон-грата, которая вдруг решила заявиться в их распрекрасный отель по поддельному паспорту.

– Нет, мистер Гайзлер, все в порядке, – наконец, отвечает администратор, выдавливая из себя дежурную улыбку. – Вынужденные меры предосторожности – прошу прощению за задержку. Надеюсь, вы насладитесь пребыванием в нашем отеле.
С этими словами он протягивает ему карточку от их с Германном номера – один на двоих, слава богу – и документы. С несколько секунд Гайзлер непонимающе глядит на администратора, а затем с коротким кивком забирает все чуть резко, чем ему бы, наверное, хотелось.

– Черт возьми, что это сейчас было? – бормочет Ньютон, пока они идут в сторону лифтов. – Нет, ну ты видел, как они на меня смотрели?! Я, может, и не очень круто выгляжу после миллиона часов в полете, но все-таки не настолько же плохо, в самом-то деле!

Когда они, наконец, остаются в своем номере полностью вдвоем – без всех этих людей, без их группы сопровождающих, которые уже порядком успели помозолить глаза – Ньютон вдруг ощущает себя гораздо спокойнее. Он даже толком не успевает осмотреть комнату – бросив сумку возле одной из кроватей, Гайзлер падает на постель, раскинув руки в стороны и блаженно выдыхая от ощущения мягкого матраца под своей спиной.
– Не хочу отсюда вставать как минимум ближайшие лет сто, – прикрыв глаза, бормочет Гайзлер, почти физически чувствуя, как усталость перетекает из одной части тела в другую – как будто бы волнами распространяется по всем мышцам, делая любое движение невыносимо трудным.

Некоторое время Ньютон просто лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к звуками и ощущениям Германна – последние несколько часов он и сам чувствовал, насколько сильно протестует нога Готтлиба. Ему сейчас тоже не мешало бы принять горизонтальное положение – и лучше бы в непосредственной близости от Гайзлера.
Может, сдвинуть кровати вместе, как ты думаешь?..

– Знаешь, а это было офигеть как мило, – все так же не открывая глаз, улыбается Ньютон после недолгого молчания, а после, практически физически почувствовав на себе непонимающий взгляд Германна, все же приоткрывает один. – Ты и та малышня в самолете. У тебя уже появились поклонники, да-а-а, Гер-манн?

Не переставая улыбаться, Гайзлер зажмуривается, снимая очки, и трет пальцами уставшие глаза – сейчас ощущение такое, словно в них от души насыпали песку. Такое обычно бывало раньше, если он проводил слишком много времени, склонившись над очередным образцом ткани кайдзю, вооружившись скальпелем и налобным фонариком. Сейчас же сказывается невыносимая усталость, которая растекается по всему телу, делая его тяжелее в несколько раз.
В какой-то степени Ньютон даже жалеет о том, что не стал самолично свидетелем этой очаровательной интеракции между Готтлибом и его маленькими фанатами. Однако Гайзлер почти уверен, что эта сцена не была бы такой милой, если бы он бодрствовал в тот момент – он все-таки себя знает.

– Все-таки это все жутко странно, да? – чуть тише добавляет следом Ньютон, открывая глаза и глядя в потолок. – Как будто бы все это время мы жили в каком-то вакууме, а сейчас снова попали в реальную жизнь. И надо заново учиться общаться, учиться вести себя как обычные люди, – тихо фыркает Гайзлер. – Раньше как-то особо не было времени представлять, как все будет после войны. Да и представлялось с трудом, если честно. А сейчас кажется, что как будто бы ничего и не изменилось – и после войны мир как будто бы продолжил с последней сохраненной точки, до нападения Треспассера, – задумчиво произносит он, а затем, глянув в сторону Германна, добавляет с улыбкой: – Ну, за исключением того, что ты теперь главный любимец детей.

+2

5

Мистер Келли не встречает их в аэропорту, и Германн думает, что это скорее правильно. Нет необходимости вносить сумятицу и неразбериху в их прилёт и в работу группы Ковальски, который вряд ли был предупреждён о такой вероятности. Пока что его удивляет, как спокойно люди майора переносят хотя бы одного Гайзлера, но это можно списать на их минимальный контакт между собой - они не изображают совершенно незнакомых друг с другом людей, но и не делают акцент на том, что путешествуют вместе, более того, на то, что группа Ковальски показательно охраняет двух учёных.

Но он замечает на лице Ньютона и чувствует в их общем пространстве лёгкое разочарование и досадливое опасение. Может, Чарли просто слишком занят какими-то своими делами и не прочитал вовремя СМС? Германн берёт биолога за руку: при всех опасениях, что естественным образом вызывает у него знакомство с Ньютоном-2, надеется, что рано или поздно тот объявится, и у братьев всё будет хорошо.

Ковальски сотоварищи едут в отдельных такси, Ньютон всю дорогу мурлычет вступительную тему к оригинальному Звёздному пути, и Германн качает головой. Первые полтора часа в Филадельфии хоть и приносят лёгкий укол тоски, но в целом проходят спокойно. Готтлиб не может определиться, его это более чем устраивает или всё же скорее настораживает?

Ответ приходит сам собой в лице недовольной сотрудницы отеля, приветствующей их на рецепции. Ньютон нервничает, Германн же раздражённо приподнимает бровь, когда к ним подходит администратор, но так и не задаёт человеческих вопросов, продолжая изображать из себя чёрт знает что. Майор продолжает свою политику невмешательства, судя по всему, получив такие указания от маршала Хансена, но на этом этапе это уже начинает порядком бесить. Двое оциферов стоят сзади, ожидая своей очереди, трое других, включая самого майора, расположились на креслах в холле. У них на лицах не написано, что они из PPDC и, в принципе, в любой момент времени могут легко открутить вам голову или пару других конечностей, стоит вам проявить хоть капельку агрессии по отношении к двум учёным, но определённая доля решимости сквозит в их позах и каждом действии.

Ньютон Гайзлер, значит, - цедит администратор по фамилии Миллер, и, несмотря на усталость и пропитавшую его уже почти изнутри тупую боль, Германн чувствует, что его кровь начинает закипать. Это нелепость и идиотизм, какого чёрта их держат так долго и смотрят на них так криво, будто они выдают себя за кого-то другого, пытаясь получить места.

Биолог едва не подпрыгивает на месте, отвечая на это невысказанное обвинение, но за ним не следует ничего. Ничего конкретного, на что действительно можно было бы ответить, чему именно возмутиться, на что писать жалобу, поэтому Германн ждёт. Но его собственное терпение на опасном исходе, поэтому, когда наконец звучит это "Нет, мистер Гайзлер, все в порядке", он всё же не выдерживает. Сделав шаг вперёд и почти оттерев Ньютона в сторону, он буквально отбирает протянутый ему второй ключ у администратора из рук и чуть ли не шипит ему в лицо:

- Правильно - доктор Гайзлер. Советую погуглить.


Полученная разве что не с боем комната хотя бы оказывается уютной. Не слишком большой, не слишком маленькой, не обставленной чрезмерно и не окончательно безвкусной. Что-то среднее, но достойное - никакой растраты новых средств ТОК, но и не самая ужасающая экономия. Готтлиб единожды вдыхает полной грудью и медленно выпускает воздух через нос, наблюдая за перемещениями Ньютона по комнате, а потом слегка фыркает, когда тот падает на кровать, изображая морскую звезду.

Лет сто это, конечно, лихо - уже через пару часов он почти наверняка начнёт активно и вебрализировано страдать от безделья. Но пусть пока потешится.

- Я думаю, что если у тебя вообще возникает такой вопрос, то, наверное, не стоит, - без какого-либо выражения отзывается Германн, пока уже почти натурально ковыляет к своей кровати.

В последний момент его нога таки сдаётся, и он едва не падает на постель, тяжело оседая на неё, но не позволяя себе тут же завалиться на бок или на спину. Вместо того чтобы отпустить трость, он наоборот сжимает её ещё сильнее, так что даже белеют костяшки: не его телу решать подобные вещи, а только ему самому.

- Yes, you are one stubborn Arschloch, Hermann, but even you cannot just will your wounds and pain away!
- Verdammt, schau mir zu, Dietrich.

Германн встал из кресла-каталки в первую же неделю после того, как его в неё усадили.
Предшествующие несколько месяцев он провёл в унизительном лежачем положении, позволяя своим костям срастись, а части нервов восстановиться, но этого было недостаточно. Врачи решили, что у него больше никогда не получится ходить. Но он встал.

Встал и, разумеется, сразу упал, потому что биологию - будь она неладна - не обманешь, но он и собрал себя с пола и забрался обратно в кресло сам. До того, как прибежит и заохает обеспокоенная медсестра, до того, как к нему всё же пригласят физиотерапевта, до того, как ему официально дадут определённый шанс. Вернее, до того, как он вырвет его самостоятельно из чужих рук почти силой. Его рукам предстоит стать сильнее. Его упрямству возрасти в геометрической прогрессии. Его силе воли...

В него не верят собственные братья - про отца он даже не заикается, - Карла тихонько роняет слёзы, прикрывая рот рукой, пока без его ведома наблюдает за более контролируемыми и правильно обставленными попытками встать. Германн борется сам с собой и со всем чёртовым миром, хотя должен бороться за него с проклятыми кайдзю. Но он один и сначала вынужден отвоевать у судьбы себя самого, а уже потом - всё остальное.

Тем несоизмеримо больнее ему потом слышать "Ты ещё и калека!". Тем оглушительнее гремит упавшая трость. Тем острее впиваются в ладонь ногти, когда он давит в зародыше отчаянную мысль "нет, только не ты", не позволяя ей прозвучать, не позволяя ей выбраться наружу даже движением мышц, даже выражением глаз. Быть может, гнев и плохой советчик, но спину он позволяет держать куда ровнее, а шаг делает более твёрдым, чем разбитое сердце.

Германн неопределённо мычит в ответ на внезапное упоминание небольшой сцены, разыгравшейся в самолёте, а затем качает головой, укладывая обе руки на выставленную перед собой трость и упираясь в них лбом.

- Не говори ерунды. Два крайне юных разума, предположительно, неплохо математически одарённых, это не показатель, - он замолкает секунды на три и затем всё же уточняет. - Хотя, я больше склонен полагать, что одарён лишь один ум, и это Дарла, а вовсе не Тим, который полагает наоборот. Всё дело не только в таблице умножения.

Ещё раз глубоко вздохнув, он собирает все свои болезненные ощущения и выгоняет их из сознания ровно той же техникой, которой научился почти восемь лет назад. Ещё немного, и это станет похоже на квази-медитацию Спока, во время которой он бормотал "Я - вулканец. Боли нет." с той лишь разницей, что в итоге у научного офицера Энтерпрайза ничего не получалось, когда как у математика - вполне себе. Всё потому что он не вулканец с добрым человеческим сердцем, а чертовски упрямый, роботоподобный сукин сын. И в последнем случае имеется в виду никто иной как Ларс Готтлиб.

- Что до последней сохранённой точки, - продолжает он, всё так же не меняя позы, - мне почему-то представляется, что это видимость. Кайдзю не касались непосредственно большей части планеты, для кого-то они на протяжении всех двенадцати лет войны оставались всего лишь картинкой в телевизоре и строчкой в сводке новостей. Да, они уносили города и тысячи жизней, но это же делают землетрясения, наводнения и прочие естественные катастрофы. Я не уверен, сколько людей вообще осознало инопланетность конкретно этой угрозы и всю её... серьёзность, - ещё один тяжёлый, полный досады вздох. - В конце концов! Они строили эти идиотские стены, и даже те, кто был в непосредственной близости, устроили в черепе Реконера храм! А другие, не задумываясь, принимали наркотики, синтезированные на основе биологических жидкостей кайдзю и верили, что их костяной порошок способен влиять на потенцию. Человеческая психика в своей погоне за адаптацией слишком гибка, критическое же мышление слишком быстро отказывает.

Он наконец отлипает от трости и дополнительным усилием воли заставляет себя снова встать, игнорируя желание ноги в очередной раз подогнуться. Усталость усталостью, но привести себя в порядок он должен просто хотя бы чтобы почувствовать себя лучше. Вряд ли у него хватит сил и желания на приём ванны - хотя, горячая вода могла бы помочь - но хотя бы по минимуму попытаться он обязан. Конференция уже завтра и выглядеть ему надо будет не абы как.

- Полагаю, для Филадельфии вопрос представления жизни после войны и не стоял, - задумчиво произносит он по дороге. - В каком-то определённом смысле её здесь не было. И эффект от её наличия в общем информационном поле планеты будет тем выше, чем выше у индивида уровень интеллекта, способность осознавать себя и окружающую ситуацию. У низкоразвитых, скажем, полноценное понимание того, что произошло, может отсутствовать напрочь. С другой стороны, - он останавливается в дверном проёме ванной комнаты, держась одной рукой за косяк, и оборачивается к биологу. - Чего именно ты ожидал, паники? Поклонения? Ошалевших выживших, озабоченных вопросом "А что теперь?" Я абсолютно уверен, что они есть. Просто не гуляют свободно по улицам, это огромная психологическая травма - снова получить не всегда желанную возможность принимать решения и как-то дальше жить.

+2

6

Я не понял, чувак, это что сейчас было? Приподнявшись на локтях, Ньютон вопросительно смотрит в сторону Германна, чуть вздернув бровь. И в этот момент ему хочется просто встать и начать демонстративно шумно перетаскивать мебель, чтобы в итоге сдвинуть вместе их кровати. Между прочим, я в любом случае собирался это сделать, а спросил просто из вежливости. Да, Германн, из вежливости, представь себе!

– Ну, чувак, все-таки это уже что-то! И возраст тут вообще не играет роль, – фыркает Гайзлер. – По крайней мере, это уже на два поклонника больше, чем у меня – я пока что в катастрофическом минусе, ты сам видел, как меня сейчас чуть ли не вышвырнули из отеля! До сих пор понятия не имею, что это был за баг в системе – я вроде бы ни разу не накосячил за все те разы, что был в Фили.

Скорее всего, это действительно было какое-то дурацкое недоразумение – или же те чуваки настолько непрошибаемые, что даже слыхом не слыхивали ни про PPDC, ни про рейндежеров, ни про ученых, которые бросили все силы на то, чтобы – на минуточку! – спасти этот мир… Ой, он даже не хочет думать об этом!
Сейчас усталость почти физически ощущается в воздухе – их общая усталость, сплетенная воедино одним общим потоком мыслей и эмоций. С каждой секундой Ньютон чувствует тянущую фантомную тяжесть в ноге все сильнее – жутко представить, как это все сейчас ощущается для Германна.
В эту минуту Гайзлер тихонько радуется тому, что конференция только завтра – и у них есть некоторое время для того хоть немного прийти в себя. И побыть вдвоем.

– А чего я ждал… Сам не знаю, – садясь на постели, задумчиво произносит Ньютон, потирая ноющий затылок. – Просто здесь как будто какая-то параллельная реальность, где все было относительно спокойно и о кайдзю даже не слышали. В то время, как на другой стороне континента Сан-Франциско все еще почти полностью в руинах, – невесело фыркает Гайзлер, глядя на Готтлиба. – Но, наверное, именно поэтому нужны такие конференции… Чтобы люди хоть ненадолго вышли за пределы своего относительно уютного вакуума. Чтобы они узнали, что существуют такие чуваки, как мы, без которых этой самой конференции могло бы и не быть, ничего могло бы не быть в принципе – которые видели Антивселенную изнутри, – выпаливает он, а затем, заметив многозначительный взгляд Германна, тут же добавляет: – Окей-окей, я знаю, что про это нам рассказывать не нужно. Но сам факт!

Странно.
Чертовски странно осознавать, что, наверное, как минимум для половины мира вся эта война мелькала лишь новостными сводками по ТВ, в газетах и в интернете; что эти люди не привыкли жить в постоянном страхе однажды потерять все. Хотя, скорее всего, страх все-таки был – только не такой навязчивый. Он не наступал на пятки, не верещал над ухом сиренами, оповещающими об очередном нападении кайдзю – но все-таки был.

Но, даже несмотря на постоянный режим войны и страх смерти, отпечатавшийся в подкорке у большинства населения планеты, люди сумели в какой-то степени даже приспособиться к подобному. Порой это приобретало какие-то невообразимые масштабы – как в случае с новообразовавшимся культом; кто-то пытался извлечь даже их такого катастрофического положения максимальную материальную выгоду. За все годы войну с кайдзю с ними вышло столько самого разнообразного мерча, что Ньютон, даже имея все деньги мира, ни за что бы не смог разжиться хотя бы половиной всего этого богатства.
Гайзлер вдруг вспоминает, как и сам он одно время хотел даже заказать себе кроссовки, стилизованные под Ямараши, но они стоили просто каких-то безумных денег. Сейчас они, наверняка, стоят еще дороже и продаются только на каком-нибудь E-Bay.
Эти существа с той стороны вселенной настолько прочно вплелись в их жизнь, что их влияние будет чувствоваться еще многие годы.

И в голове Ньютона тут же возникает вопрос – а сам он боялся ли когда-нибудь кайдзю по-настоящему? Он хоть и проводил целыми днями за их изучением, едва ли не вы буквальном смысле выворачивая этих тварей наизнанку – но испытывал ли он такой же страх, как все те люди, в чьих городах успели от души похозяйничать кайдзю? Кажется, Гайзлер сам не осознавал в полной мере весь масштаб – до тех пор, пока сам не пробрался в голову Предвестникам; до тех пор, пока не столкнулся лицом к лицу с Отачи.
Две с половиной тысячи тонн крутизны… В какой-то степени кайдзю все так же и остались для Ньютона чем-то таким – вызывающими неподдельный восторг своими масштабами, взрывающими голову своим строением и структурой генетического кода. Он боялся, что после всего этого ему захочется стереть свою кожу до крови – только чтобы не видеть на себе эти татуировки, не видеть изображения тех, кто разорял города и давил людей так бездумно и методично. Но этого не произошло – к сожалению или к счастью.

Предвестники – вот, кто теперь являлся для них настоящей проблемой. Кайдзю хоть и крушили города, но делали они это по указке именно Предвестников, которые преследовали вполне конкретную цель. И теперь они прочно поселились где-то у них с Германном в голове.
Теперь они то и дело напоминают о себе – то отвратительно яркими и реалистичными сновидениями, граничащими с кошмарами, то шелестящим шепотом где-то в самой подкорке.

Ньютон внимательно и чуть настороженно следит за передвижениями Германна, тихонько цыкая и вздыхая с улыбкой. Ну и кто из нас неугомонный, скажи мне, пожалуйста, мм?
Он выпутывается из своей толстовки, оставляя ее так и лежать бесформенно на кровати вместе с пока не так уж и нужными очками, а затем поднимается на ноги, чувствуя, как те протестуют против возобновившейся физической активности. Подняв взгляд на Германна, Гайзлер подходит ближе – настолько, чтобы иметь возможность приобнять Готтлиба за талию и принять на себя хотя бы часть веса. Ньютон практически зажимает его между дверным косяком и собой, а после, подцепив край свитера, вытаскивает рубашку из-за пояса брюк, чтобы, наконец, коснуться голой кожи, а не бесконечных слоев одежды.

– Когда ты поправил этого придурка и назвал меня доктором Гайзлером… Знаешь, мне даже не хотелось тебя поправлять, – с тихим смешком произносит Ньютон, поглаживая кончиками пальцев поясницу Германна, добавляя с деланным вздохом: – Хотя, завтра мне уж точно нельзя будет отвертеться от своего звания, придется как-то терпеть весь день. Но сейчас на ресепшене это было просто что-то с чем-то, чувак… Еще это Советую погуглить. Боже мой, да на месте этого парня я бы тут же помчался гуглить всю инфу и заучивать наизусть все статьи. Хотя, может это я просто такой шибко восприимчивый? Но это было охренеть как сексуально, и я даже не шучу.

+2

7

Готтлиб отвечает ему абсолютно идентичным взглядом с точно так же вздёрнутой бровью, разве что дополнительно слегка задирает и подбородок. Провокация? Всё может быть. Ты и вежливость, Ньютон, понятия совершенно несовместимые, - несколько высокопарно думает Германн, но в его мысленном звучании отчётливо различима довольная улыбка.

- Ты и не накосячил... - начинает было он уже вслух и почти натурально прыскает в кулак от возмущённо вытаращенных глаз биолога, а потом мотает головой. - Уверен, на самом деле у тебя поклонников гораздо больше, просто в этот раз "повезло" мне. Что до отеля.. Это действительно странно, но охрану они не позвали, возможно, просто недоразумение. А возможно, - на мгновение он задумывается о Чарли и том впечатлении, что произвели некоторые воспоминания о нём, о впечатлениях, которые продолжали производить воспоминания о нём, ведь только дрифтом их обмен биографией не закончился. - Ты говорил, что друзья брата зовут себя Бандой и находят себе весьма своеобразные и, я так понимаю, крайне разнообразные занятия.

Дальше мысль он не продолжает, полагая, что она и так очевидна. Может ли быть такое, что их перепутали? В том, что близнецы Гайзлер - вне зависимости от носимой фамилии - это персонифицированный синоним слову "проблемы", он даже не сомневается. Вопрос только в масштабах, и, зная Ньютона, тот может вообще не иметь границ. Вероятнее всего, им стоит быть начеку и в этом смысле. Удивительные приключения кей-учёных в Филадельфии - стоило пережить апокалипсис, чтобы стать героем подобной комедии положений.

- Чужой покой и безопасность - то, ради чего мы делали и продолжает делать нашу работу, - задумчиво произносит Готтлиб, прислоняясь к дверному косяку виском и прикрывая глаза. - Ты знаешь, Карла работала всё это время переводчиком при делегации отца. Когда их перевели глубже в материковую часть Европы, она часто писала мне с просьбой всё бросить и вернуться в Гармиш-Партенкирхен. Или хотя бы Мюнхен, чтобы не так сильно страдать от холодов. Предоставить борьбу более... - он вздыхает и поворачивает голову так,чтобы упираться в дерево и лбом, и носом, - более сильным, более умелым, компетентным и подходящим для этой деятельности людям. Уступить место и перестать то ли надсажаться, то ли строить из себя героя, которым я и со здоровой ногой не был, - с Карлой никогда не поймёшь наверняка.

Антивселенная.
Германн отлипает от косяка и чуть осуждающе смотрит на Гайзлера. Совершенно идиотское название, кто вообще его придумал? Вряд ли так свой мир называли Предвестники - кстати, ещё одно слово, которым не стоит разбрасываться. Уж если "Антивселенная" было в ходу среди многих специалистов ТОК, включая командование, то Предвестниками они именовали себя сами, и это знание последние представители Кей-науки вынесли из дрифта. К счастью, всё это имеет мало общего с имплементацией достижений Кей-науки и Джей-теха в мирную жизнь, значит, об этом не стоит и заговаривать. Конечно, вопросы на них могут посыпаться самые разнообразные, в том числе и провокационные, как раз не имеющие отношения к основной теме. К этому стоит быть готовыми и просто оставлять их без ответов.

Что до тех, чьих жизней совершенно не коснулось зловонное и ядовитое дыхание этой самой Антивселенной, то на каждого такого счастливчика приходилось примерно пятьдесят человек, чьи жизни были затронуты непосредственно или разрушены до основания.

Поразительно, но в первые две недели после официального объявления об окончании войны и полном исчезновении угрозы кайдзю по всему миру резко возросло количество самоубийств. Причины психологами назывались самыми разными, но лидирующую позицию в этом списке занимала, как ни странно, безысходность. Радикально изменившийся вектор движения - от выживания на самой грани уничтожения к забытой декаду назад повседневной рутине и (о, Боже!) стабильности - вкупе с потерей способности брать на себя долговременную ответственность за собственные действия и сомнительной деятельностью последних лет оказались для многих и многих непосильной ношей.

Массовую истерию, захлестнувшую целые прибрежные города беспрецедентным приступом посттравматического стрессового расстройства, профессионально скрывали политики и подконтрольные им СМИ. Что-то, безусловно, просачивалось в интернет, но, если судить по безмятежной Филадельфии, это были капли в море.

Странно.
Воистину странно стоять сейчас в этом островке покоя и относительной адекватности, зная, что отбившую угрозу агрессоров планету на части разрывает внутренний хаос, который изо всех сил пытается сдержать ООН, пусть иногда для этого приходится врать и недоговаривать.

Человек разумен.
А толпа — это тупой, склонный к панике опасный зверь.

- Необходимость привести себя в порядок после столь длительного перелёта и неспособность сдерживать свою фонтанирующую энергию - это две совершенно разные вещи, Ньютон, - вяло протестует Готтлиб в ответ на язвительное замечание.

Но уже к концу фразы его голос почти переходит в тихий стон, потому что биолог нагло зажимает его в дверном проёме и бесцеремонно забирается пальцами под одежду. На автомате зародившееся в нём возмущение успевает развеяться к моменту первого прикосновения, и Германн слегка вздрагивает от разбегающихся в разные стороны по коже мурашек.

- Не надо было получать шесть докторских, если тебе настолько не нравится, когда к тебе обращаются с титулом, - с трудом найдя свой голос, возражает он, касаясь кончиком носа виска Ньютона, а затем зарываясь им в его волосы. Ты слишком восприимчивый. Он мысленно закатывает глаза и так же мысленно качает головой, физически же приобнимая его одной рукой, пока вторая вынужденно продолжает сжимать трость. - Скажешь тоже. И как у тебя только силы на подобное остались, я еле стою.

+2

8

Даже если это и Чарли… Но черт, мы хоть и близнецы, но не полностью идентичные же! Надо было посветить перед дамочкой своими татуировками, чтобы у нее уж точно не осталось никаких сомнений!

Они не перестают спорить даже сейчас, даже у себя в голове, перекидываясь язвительными и провоцирующими репликами с помощью одних только взглядов, на каком-то совершенно новом уровне.
Это действительно въелось в них двоих слишком глубоко и прочно, чтобы после совместного дрифта оно все вот так просто сгладилось и исчезло. Ньютон думает о том, что едва ли это исчезнет в принципе. Слишком долго они сосуществовали в подобной манере – практически всегда на самой грани, которую сам Гайзлер не гнушался раз за разом бесцеремонно пересекать – потому что какого черта, в самом-то деле?

Вообще-то, я тоже могу быть вежливым. Иногда. В особых случаях.

По правде говоря, Ньютон бы всерьез обеспокоился, если бы между ним с Германном вдруг все резко поменялось – обнулилось, началось бы с какой-то новой точки, совершенно иначе, чем было до этого. В конце концов, дрифт не изменил ничего в их личностях (по крайней мере, кардинально) – просто расширил рамки, по максимум открыл их друг для друга.
И хоть динамика этих интеракций осталась практически неизменной, но в ней стало как будто бы чуть больше мягкости, чуть больше личного. Чуть больше того, что раньше мимолетно и почти незаметно сквозило во взаимных проявлениях поддержки – ненавязчивой, но в то тяжелое время невероятно нужной.
Сейчас же все перешло на какой-то совершенно новый уровень – и от этого Гайзлер чувствует какую-то невероятную теплоту. Пускай в масштабах всего человечества эта война и принесла множество проблем, но лично для них двоих все в конечном итоге обернулось очень даже удачным образом – если вообще так можно выразиться.

И Ньютон в который раз представляет у себя в голове очередной сценарий того, как именно все сложилось бы, согласись тогда Германн на предложение своей сестры – хотя, зная его, Гайзлер почти уверен, тот бы не согласился ни при каких обстоятельствах.
Думает о том, как все сложилось бы, если бы и он сам остался в Филадельфии – как однажды и предложил ему Чарли.

Остаться? – переспрашивает Ньютон из-за своего стаканчика с кофе, так и не донеся тот ко рту.
– Да, остаться, – пожав плечами, чуть нервно отзывается Чарли, не глядя на близнеца помешивая трубочкой свой молочный коктейль. – Ну, знаешь, пока там шастают эти монстры… Тут в Фили ведь вообще ничего никогда не происходит, черта с два они сюда доберутся! Могли бы вместе заниматься баром и все такое…

Они прогуливаются вдоль набережной реки Делавэр, возле которой пришвартованы военные корабли разных времен, ставшие сейчас самыми настоящими музеями на воде – и Гайзлер в очередной раз удивляется тому, насколько же тут действительно спокойно и тихо. Хоть напряжение все равно чувствуется в воздухе, но не настолько сильно, как на противоположной части континента.
Ньютон только недавно снял пленку с зажившей татуировки с изображением Найфхеда.

– Чувак, ну ты же сам знаешь – даже если я бы захотел, то я бы все равно уже не смог соскочить, – хмыкает он, глядя на Чарли. – Никто лучше меня не знает этих монстров, знаешь ли! Я не могу все бросить… Я не хочу все бросать, а тем более сейчас…
– А я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось! – выпаливает вдруг Чарли – чуть громче, чем ему, наверное, хотелось бы – а затем начинает шумно тянуть через трубочку молочный коктейль.
– Хэй, я тоже не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось! – в тон ему отвечает Ньютон, останавливаясь сам и заставляя притормозить близнеца, кладя ему ладонь на плечо. – Именно поэтому я должен быть там – чтобы точно говорить чувакам в Егерях, как именно надирать задницы кайдзю – чтобы те исчезли как можно скорее и не добрались до Филадельфии! Я не буду лезть в самое пекло – я же чокнутый, мне категорически не разрешено ни с кем дрифтовать.

Ньютон фыркает себе под нос – Чарли не выдерживает тоже и давится смешком.
Какая-то его часть, возможно, и была бы рада остаться, но Гайзлер понимает, что не сможет прятаться в Филадельфии, пока на другом конце света творится натуральнейший хаос. Он слишком глубоко залез во все это, слишком плотно и конкретно подсел, чтобы теперь бросить все так на полпути.
Чарли понимает это тоже – но он не мог не предложить ему остаться.

– Все ведь будет хорошо, да? – спустя несколько мгновений нерешительно спрашивает близнец, поднимая, наконец, взгляд на Гайзлера.
– Сто процентов, Чарли, – улыбнувшись уголком губ, кивает Ньютон. – Я тебе обещаю.


И Гайзлер тут же мотает головой, отгоняя эти мысли – потому что какой в них толк сейчас, когда уже все сложилось так, как сложилось?
Когда они уже пережили эту войну, вышли из нее победителями – и когда Германн Готтлиб утыкается носом в его волосы и едва находит в себе силы говорить более или менее ровным голосом.

И пускай миру еще придется привыкнуть к жизни без постоянного страха, придется заново учиться жить нормальной жизнью, не наполненной постоянный напряжением; пускай мир еще изменится миллиард раз, пока все более или менее устаканится – по крайней мере, они с Германном могут быть друг для друга непоколебимыми константами.

– Просто не люблю, когда на этом заостряют слишком много внимания… Хотя, знаешь, может, во мне есть немного от мазохиста? – фыркает Ньютон, ведя кончиком носа по шее Германна и на мгновение прижимаясь губами к коже. И, кстати говоря, я пока что еще ничего такого не начинал, доктор Готтлиб. Пока что. А после, ведя раскрытой ладонью выше вдоль позвоночника, Гайзлер прижимается чуть сильнее, целуя шею Германна уже более явно. – И нам нужно как можно скорее придать тебе горизонтальное положение. Так что, чувак, вылазь из своего свитера и остальных пятнадцати слоев – и пошли в душ.

И с этими словами Ньютон слегка отстраняется, чтобы кинуть на Готтлиба короткий, но многозначительный взгляд, а затем подцепляет край его свитера.

+1

9

О тонкостях вашей идентичности мне ещё предстоит узнать. Предпочитаю не шибко доверять дрифту в этом аспекте.

Ему правда интересно. Интересно посмотреть на этих двоих просто рядом и в динамике. Разумеется, ярко-голубые картины дрифта рисовали ему против воли совершенно определённый образ, но Германн всегда старался держать в памяти необходимую поправку на субъективность восприятия. Каждое событие, что они видели в дрифте, неизменно и неизбежно имело определённую эмоциональную и подчас даже фактическую окраску, наложенную в соответствии с видением мира индивидуума, чья жизни разворачивается перед глазами. К тому же, он ведь смотрел на Чарли глазами Ньютона, так что полного стереоэффекта у него всё ещё не получалось. А именно это, как он полагал, и станет самым большим и полным... шоком, может быть? Даже при том, что его брат предпочитает носить куда больше растительности на лице, чем его любимый биолог, два Гайзлера рядом это должно быть что-то.

При условии, что у Чарли он не вызовет такую же первую реакцию, как у Ньютона. Такое же резкое взрывное отторжение, разбросавшее их в разные стороны на долгие три года. А полный путь обратно занял потом ещё пять лет. Готтлиб хмурится, едва заметно вздыхая: пусть для него лично (в конечном итоге) каждый этот год, каждый этот день, каждая ссора и неудачно брошенное слово стоили того, он совершеннейшим образом не жаждет повторения. Несмотря на официальную тематику и все сомнения биолога, они отчасти приехали за его братом, они всё ещё - и причём оба - держат в уме намерение и желание забрать Чарли из Филадельфии, подальше от пагубного влияния той самой "банды" и любой возможной угрозы его благополучию, но что, если Германн наоборот станет причиной раздора и - не приведи Господь - ещё и будет вынужден заставить Ньютона выбирать? А он ведь так и не знает, что говорил Гайзлер брату, упоминал ли его вообще и в каком контексте. А светлыми их отношения после той идиотской встречи назвать никак нельзя.

Совместное воспоминание близнецов проносится перед глазами ярким вихрем, оставляя после себя вкус кофе на языке и стойкий, чуть химический, может быть, аромат клубники от милкшейка. Сослагательное наклонение. Послушайся тогда один из них этих советов, оступись, дай слабину, и всего этого уже могло не быть. Возможно, это слишком тщеславно и чрезмерно отдаёт нарциссизмом, свойственным скорее его отцу (но кровь, как известно не водица), но у Германна отчего-то нет сомнений в том, что уйди они преждевременно из Кей-науки, никто так и не нашёл бы правильный ответ, и все попытки человечества выжить оказались бы напрасны.

Хорошо... Хорошо, что каждый из них оказался достаточно упрям. Достаточно целеустремлён. Достаточно самоотвержен или достаточно безумен - не суть важны такие детали, важен результат. Но для Германна это неожиданно не в очередной раз взошедшее над Тихим океаном солнце, не новый день на бирже и даже не наполненный детским смехом воздух. Результат прижимается к нему всем разгорячённым телом, нашёптывая глупости и целуя в шею. Результат обещает ему что-то и настаивает на том, чтобы пойти в душ. Результат стягивает с него свитер, и всё это настолько стоило всей пережитой усталости и боли, всего вынесенного унижения и отверженности, что он едва удерживается от того, чтобы не отпустить трость в свободное падение на пол. Вместо этого он заставляет себя чуть потянуться и повесить её на край раковины, перенося основной вес на уставшую, но всё ещё функционирующую здоровую ногу. Теперь у него свободны обе руки, и он может обеими обхватить лицо Ньютона для поцелуя, в котором теряется и номер, и дурацкая заминка на рецепции, и Филадельфия, и изматывающий перелёт и весь дискомфорт, которым полнится его тело. В конце концов, испытывать лимиты собственных физических возможностей он привык, привык выходить далеко за них, презирая слабость плоти и почти любые её требования. Почти, потому что сейчас каждая клеточка в нём настойчиво и безоговорочно требует Ньютона и его близости - он слишком, слишком долго себе в ней отказывал и теперь, когда она всё же стала возможной, он никак не может насытиться, и, судя по действиям самого биолога, тот тоже испытывает что-то похожее.

Быть может, дело в дрифте.
Быть может, в том, что они (ко всему прочему) оказались лишь вдвоём против целого роя инопланетных разумов, неустанно глядящих на них сотнями тысяч неморгающих, лишённых век безжалостных глаз.
Быть может, какая-то часть Ньютона любила его так же долго.
Быть может, они просто двое изгоев, не нашедших места ни в собственных семьях, ни в научном сообществе, ни в человеческом обществе в целом, и наконец обретших утешение лишь друг в друге.
Быть может, им просто в принципе не достаёт прикосновений и чужого тепла, и они всего лишь попались друг другу не в самый удачный или наоборот самый подходящий для этого момент.

Всё это может быть, но оно не так важно. Важно то, сколь мягкими оказались волосы Ньютона на ощупь, вопреки всякому здравому смыслу. Важно то, как длинные пальцы Готтлиба путаются в этих тёмных, иногда почти чёрных локонах, и как Гайзлер слегка выгибается навстречу этому ощущению. Важно то, как он смотрит, как прикасается, как стягивает тёмно-фиолетовый кашемировый свитер и бесцеремонно отбрасывает его в сторону, не заботясь о том, куда тот может приземлиться. Как Германн с трудом находит в себе силы дышать, отступая ближе к ванне и параллельно расстёгивая брюки Ньютона. Как вместе они избавляются от остальной одежды и несколько неловко, даже комично, забираются в душ. И как почти синхронно вздрагивают, когда первые капли воды касаются кожи, заливают глаза и рот.

Тёплый душ, и никаких ограничений. Они не видели и не испытывали подобного почти пять с половиной лет, но и сейчас в каждом из них недостаточно внимания для такой несущественной мелочи. Тем более, когда тонкие пальцы математика осторожно и практически невесомо скользят по коже Ньютона вниз, пока не достигают его эрекции и не обвиваются вокруг.

Упрямый Ньютон. Громкий Ньютон. Выдающийся Ньютон. Нахальный Ньютон. Волшебный Ньютон. Невозможный Ньютон. Гениальный Ньютон. Его Ньютон. Весь его, безраздельно. Потому что и Предвестники, и культисты, и Готтлиб-старший, и все конференции со всеми академиками мира могут идти ко всем чертям.

Отредактировано Hermann Gottlieb (03-08-2018 04:10:17)

+1

10

И Ньютон почти может почувствовать, как ощутимо дергаются пальцы Германна на рукояти трости в тщетной попытке удержать ту из последних сил. Кажется, на мгновение он и сам может ощутить все это с перспективы Готтлиба – гладкость дерева под пальцами, то, как эти самые пальцы вздрагивают в легком спазме, сжимаясь сильнее.
Можешь отпустить, хочет сказать он Германну. Потому что Ньютон знает – уверен – его сил с лихвой хватит для того, чтобы удержать их двоих. И в тот момент, когда Готтлиб все-таки отставляет трость в сторону и касается ладонями его лица, чтобы поцеловать – в этот момент Гайзлеру кажется, что у него с легкостью получится перевернуть вверх тормашками весь мир, вывернуть его наизнанку и разобрать по кусочкам вселенную, как конструктор Lego.
Сердце колотится в груди так, что, кажется, еще немного, еще на четверть децибела громче – и его стук будет слышно на всю гостиницу.

Ему совершенно некогда беспокоиться о судьбе кашемирового свитера – господи боже, чувак, ничего с ним не случится, а если случится, то я куплю тебе сотню таких, обещаю – потому что ему еще нужно как минимум разобраться с рубашкой, чтобы, наконец, скользнуть ладонями по коже Германна. Однако ждать нет совершенно никаких сил – и на несколько мгновений Гайзлер нетерпеливо задирает рубашку, прослеживая пальцами каждый позвонок и очерчивая невидимыми узорами кожу.
А затем – пуговица за пуговицей, от самого педантично застегнутого ворота и ниже, и ниже, и ниже. До тех пор, когда уже можно будет отправить рубашку в тот же самый свободный полет на пол, который только что совершил свитер.

Сколько раз за все эти годы Ньютон мечтал о том, чтобы Германн хотя бы ненадолго ослабил оковы своего вечного контроля; сколько раз за все эти годы он пытался вызвать Готтлиба хоть на какое-то подобие эмоций – чаще всего негативных, которые хоть и горели ярко и недолго, словно бенгальские огни, но каждый раз оставляли после себя такой же долго не проходящий горелый запах и горьковатый привкус на языке.
Но терять контроль вот так, как они делают это сейчас – приятнее в миллионы раз. Терять контроль вместе, чувствовать, как тот ускользает из-под пальцев, добровольно отпускать его в свободное плавание.

Странная штука – они почти перманентно и постоянно вместе, а Ньютону как будто бы все равно катастрофически не хватает Германна. Как будто бы тот не занимает 24/7 свое полноправное место в голове (и сердце) Гайзлера.
У Ньютона шесть докторских, а объяснить этот феномен он совершенно не в состоянии. Да особо и не хочется выяснять, на самом деле. Уж совершенно точно не в тот момент, когда пальцы Германна невесомо, но так сводящее с ума скользят по коже Гайзлера – и тот, кажется, даже с зажмуренными глазами может увидеть, как кончики пальцев очерчивают линии татуировок (если хорошенько постараться, то даже можно проследить те места, где иголка тату-машинки проткнула кожу так сильно, что там остались крохотные рубцы); может увидеть так, как будто бы наблюдает все это со стороны, как будто бы видит все глазами Германна, с его ракурса.

Как и с мыслями, с ощущениями после дрифта дела обстоят абсолютно так же – в какой-то момент становится трудно понять, трудно разделить и отделить его собственные ощущения и ощущения Германна. Кончики пальцев начинает покалывать от фантомных прикосновений к своей же собственной коже – и все обостряется в миллиарды раз, переливаясь разноцветными стеклышками калейдоскопа под зажмуренными веками.

На несколько мгновений шум воды почти оглушает, как будто бы разрывая тот вакуум из прикосновений, что образовался вокруг – но почти сразу же обволакивает их со всех сторон, как какой-нибудь кокон.
Твойтвойтвой, черт, конечно же, твой, – судорожно проносится в голове яркой ослепляющей вспышкой. Теперь можно скользить ладонями по спине Готтлиба без каких-либо препятствий – вода сглаживает каждое прикосновение, и Гайзлер всем телом прижимается к Германну, касаясь губами шеи и слизывая капли.
На секунду в голове мелькает шальная мысль оставить Готтлибу отметину аккурат в том месте, где пролегает линия воротника рубашки – чтобы завтра каждый неосторожный поворот головы выставлял его напоказ. И пускай Германн будет стопроцентно злиться, но, черт возьми, это того стоит.

– А кто-то говорил, что у него уже нет сил стоять, – с усмешкой бормочет Ньютон, но тут же давится вдохом, когда пальцы Германна скользят ниже, смыкаясь на его члене и поглаживая так медленно и так чувственно одновременно.
И теперь кажется, что еще немного и у самого Гайзлера не останется никаких сил стоять – приходится отступить на полшага назад, утягивая за собой и Германна, чтобы упереться спиной в стенку и тут же вздрогнуть всем телом от ощущения прохладного кафеля.

Коснувшись губами нитки пульса на шее Готтлиба, Ньютон коротко облизывает их и откидывается затылком о стену, чтобы взглянуть на Германна. Тот выглядит сейчас как-то уж совершенно нереально – мокрый, разгоряченный, с каким-то уж совершенно невероятным выражением в глазах – и Гайзлеру хочется  навечно отпечатать себе этот образ на внутренней стороне век.
Не в состоянии отвести взгляд, Ньютон касается шеи Германна, прослеживая кончиками пальцев те места, которых только что касался губами, а затем ведет ниже, скользнув большим пальцем в ямочку между ключицами. Все ниже и ниже, как будто бы невзначай коснувшись соска и вызывая тем самым невольную дрожь. А после – еще ниже, такими же дразняще-невесомыми движениями касаясь члена Германна, после обхватывая тот чуть дрожащими пальцами.
Невозможно определить, где заканчивается собственное удовольствие и начинается удовольствие Готтлиба. Но это абсолютно неважно – потому что в любом случае это удовольствие общее, поделенное на двоих.

И все это – ни на секунду не отводя взгляда и не разрывая зрительного контакта. Весь мир сужается до размеров Германна Готтлиба, а все остальное оказывается на каких-то недосягаемых задворках.

А ты – мой. Моймоймой.
И Ньютон все-таки не выдерживает, подаваясь вперед, чтобы коснуться кожи на шее Готтлиба – сначала губами, а затем пуская в ход и зубы, сам же вздрагивая от фантомного болезненно-сладкого ощущения.

+2

11

Самое страшное... мне кажется, у тебя это получится. Получится разобрать вселенную, как конструктор. Сравнение чертовски ньютоновское, настолько ему подходящее, что эта мысль вызывает в сознании математика ярчайшие, полные разрывающих привычную голубизну дрифта красок образы Ньютона, раскладывающего бытие на составляющие. Он явно будет видеть это во снах, быть может, даже кошмарных, учитывая то, как последствия трёхсторонней нейронной связи имеют тенденцию искажать даже самые привычные и прекрасные образы в ночи.

Как конструктор.
Вероятно, поэтому оно для Ньютона так легко - щёлкать задачи, как орешки, получить шесть докторских, не видеть вообще никаких преград между дисциплинами и объектами исследований, находить нестандартные решения, выбирать невероятные ответы, решаться на безумные для всех остальных поступки. Так по-детски, так незрело, но такова особенность и в то же время цена гениальности - твой разум растёт вширь, вбирая в себя всё новое и новое, не созревая при этом в привычном всему остальному обществу смысле, не затвердевая, не покрываясь коркой стереотипов (хотя, если вспоминать их многочисленные препирания и все "комплименты", брошенные в сторону Германна и его да математика даже не наука, чувак!, то с этим определённо можно поспорить), не теряя горящего любопытства и неутолимой жажды знаний, истинного двигателя любого исследователя.

Ньютон гениален.
Опасно гениален, и эта опасность распространяется на всё и всех вокруг, включая его самого. Одно неверное движение, одно чрезмерное увлечение и отсутствие рядом руки, способной остановить, голоса, способного засомневаться хотя бы на секунду, разума, способного разделить полыхающее пламя, снижая нагрузку, создавая надежду.

Конечно, Германн и сам ой, как не прост. И пусть официально у него только одна степень, спектр его дисциплин почти столь же широк, просто располагается в другой части исследуемой вселенной. Будь он проще, Ньютон бы даже не заметил его, не то что не написал, а вместе... Вместе они способны покрыть невероятные метафорические расстояния, складывающиеся из знаний и исследований. И если Ньютон вполне способен разобрать вселенную на части, то Германн более чем в состоянии собрать её обратно, привнеся по ходу дела несколько улучшений.

Правда, сейчас они заняты немного другим. Тем, на что ранее у них не хватало времени. Тем, что располагалось ниже всего на пирамиде приоритетов. Тем, что казалось им совершенно недоступным по ряду причин, слегка отличающихся для каждого. Они заняты собой, заняты друг другом, заняты исправлением и починкой своих измученных тел и душ, своих рассудков и сознания, теперь общего, пульсирующего, переливающегося, расширяющегося и расширяющегося вовне с каждой секундой, каждым вздохом, каждым стоном, каждым прикосновением.

Миру почти абсолютно плевать на двух людей, способных перекроить его, распилить его, спасти или уничтожить, и, пожалуй, они решили, что время от времени им тоже должно быть всё равно - они заслужили. Заслужили хотя бы несколько минут, несколько часов наедине, в бушующем коконе переливающейся нейронной связи, когда псевдо-дрифт кровоточит воспоминаниями и ощущениями, когда вихри цвета кайдзю блю окутывают со всех сторон, стирая краски окружающего мира, когда всего так много, что оно слепит, перегружает и почти топит в себе.

Надоедливый и нелепый Ньютон Гайзлер (шесть докторских, вопиюще!), абсолютно презирающий здравый смысл, правила поведения и приличия, фанат кайдзю, набивающий их на коже и выставляющий напоказ перед жертвами и рейнджерами, безумный учёный, не признающий границ, ненавидящий капитализм и военных придурков. Это бесило, раздражало и вместе с тем так привлекало Германна, хоть и не оставляло ему совершенно никакого шанса, совершенно никакого места рядом с таким человеком. Ньютон был практически полной, абсолютной его противоположностью, запертого в броне собственного контроля, правил и условностей, вышколенного, аккуратного, строгого и холодного. Ньютон был пламенем, к которому его невыносимо тянуло, словно мотылька, и словно мотылёк, он горел в нём каждый раз, каждый день, каждую их стычку, каждый конфликт. Опалял и без того искалеченные крылья и прятался в свой угол, ощетиниваясь в ответ колкими словами, презрительными действиями и жалобами. И вот теперь...

Я позаимствовал немного твоей энергии.. Произнести это вслух почти невозможно, да и мыслить связно уже почти не получается - всё заполняет эйфория, искрящаяся связь, Ньютон, его горячечное тепло, его руки, его губы, его мысли. Никаких... никаких засосов, Ньютон, нам что, пятнадцать? Но, похоже, уже поздно. К тому же, да, он ведь размышлял об этом чуть раньше, и пятнадцать это ещё не самый плохой вариант. А так они всего лишь почти вдвое старше. Всего лишь собираются выступать перед научным сообществом, пусть и не самым выдающимся, но, скорее всего, приковавшим к себе внимание широкой общественности злободневностью выбранной темы. Им всего лишь предстоит олицетворять собой целую научную отрасль (две штуки) и в каком-то смысле даже ТОК. Появиться при этом на публике с засосами на шее - это же самый выигрышный вариант.

Вот только сейчас, разумеется, не до сарказма, потому что - снова да - Германн его, и, соответственно, Ньютон может делать с ним всё, что ему вздумается. Или они могут делать это вдвоём.

Позже, когда они уже лежат на каким-то непостижимым образом сдвинутых кроватях, укутавшись в одеяла и друг друга, из последних сил и упрямства балансируя на самой грани между явью и сном, Готтлиб взъерошивает всё ещё влажные волосы биолога и невыносимо целомудренно целует его в лоб. Вещи так и остались брошенными на полу, мокрые полотенца нагло откинуты на подлокотник кресла, сумки брошены и забыты вместе с планшетом и записями. Они нужны друг другу больше, чем им нужно бесконечное повторение речей и репетиции презентаций. Им нужен сон, им нужен отдых. Им нужно быть в состоянии защитить друг друга от угрозы внутренней, чтобы эффективно и полноценно противостоять угрозе внешней. Они - рой. Маленький, но крепкий, сцепленный настолько, что между ними не смогли бы просочиться даже проклятые Предвестники. Это - Германн отчего-то болезненно уверен - очень важно. Это - едва ли не самое главное.

+2

12

Не драматизируй, Германн, это всего лишь один маленький засос, его даже никто не заметит. И вообще, мне в пятнадцать было не до этого, я готовился к поступлению в колледж – дай мне наверстать упущенное, чувак!
Ньютон тихо смеется, касаясь кончиком носа шеи Готтлиба, а затем мягко и почти невесомо целует только что оставленную им же самим отметину.

На самом деле, ему хочется, чтобы этот засос заметили – и не только потому, что он от души постарался над ним. Ему хочется, чтобы взгляды всех этих напыщенных ученых каждый раз невольно спотыкались об эту красноречивую и совершенно однозначную деталь, не оставляющую никаких сомнений насчет ее природы.
Ньютон знает – едва ли кто-то из них вербально выразит свой интерес, это же все-таки серьезное научное сообщество, да-да, Германн, но одного взгляда будет более, чем достаточно, чтобы внутри Гайзлера затеплилась иррациональная, почти ребяческая гордость.
Или же правильнее будет назвать это чувством собственничества?

Готтлиб прав – они абсолютные противоположности, более не похожих людей еще нужно поискать. Но, с другой стороны, зеркально идентичные кусочки паззла никогда не смогут соединиться друг с другом, как ты их ни крути и не складывай вместе. И как это ни парадоксально, но эта самая непохожесть – именно то, что и объединяет их. Объединяет и дополняет, спаивая их вместе еще сильнее – хотя, казалось бы, сильнее уже просто некуда.
Но то ли еще будет, правда, Германн?

Когда они уже лежат в постели, Ньютон чувствует, что готов на ближайшие часов десять послать ко всем чертям абсолютно все на свете, за исключением Готтлиба – и тот, к неподдельному удивлению Гайзлера, думает абсолютно так же. Они не распаковывают чемоданы, даже не собирают разбросанные по всему номеру вещи – и Германн совершенно не настаивает на том, чтобы хотя бы примерно накидать ответы на предполагаемые вопросы.
К черту все. После такого нереально долгого перелета мозг все равно больше походит на желе, а мягкость постели совершенно не способствует правильному настрою на серьезный лад.
Будем импровизировать завтра, да? Порвем там их всех, – зевнув, с улыбкой думает Ньютон, снова и снова скользя взглядом по отметине на шее Готтлиба, которая – он знает – завтра станет только ярче. И он не может удержаться, протягивая руку и касаясь засоса кончиками пальцев.

Мозг уже работает вполсилы, но мысли Гайзлера вдруг возвращаются к тому образу с конструктором Lego, который он сам же себе и нарисовал в своей голове. Пальцы Ньютона так и замирают где-то в районе германновых ключиц, а сам он с несколько секунд всматривается невидящим взглядом куда-то перед собой.

Потому что во всех этих жутких и тошнотворно реальных кошмарах он именно это и делает – методично разбирает по кусочкам вселенную, раскидывая детали во все стороны. Условно «он» – потому что на самом деле во всех этих ужасных снах Ньютон всего лишь голос в своей же собственной голове, находящийся в полнейшем рассинхроне со своим телом и разумом, управляемый и ведомый существами по ту сторону закрытого разлома.
В этих кошмарах рядом нет Германна, рядом нет никого, кто бы смог подобрать все эти рассыпанные детали, собрать по кусочкам самого Ньютона – и именно поэтому в этих кошмарах все так кошмарно. Максимально неправильно, неправильно в наивысшей степени из всех возможных. Только чертовы Предвестники и он сам в клетке из своего собственного покореженного сознания.

На мгновение Ньютону становится страшно от того, что все эти сны обступят его со всех сторон, как только он закроет глаза – и он даже в какой-то момент решает не спать всю ночь, вслушиваясь в дыхание Германна под боком и охраняя их общий сон.
Но ощущение пальцев Готтлиба в волосах и этот короткий, но такой многозначительный поцелуй в лоб как будто бы расставляют все по местам, успокаивая и приводя в чувства.

В конце концов, как бы их ни пытались запугать Предвестники, как бы они ни старались безуспешно прорвать оборону – эти кошмары все равно так и останутся просто кошмарами, не имеющими ничего общего с реальностью. Их целых двое – и они намного сильнее всей этой кучки существ из Антивселенной.

Люблю тебя, чувак, – тихо, на самой грани слышимости выдыхает Ньютон куда-то в шею Германну, зная, что тот услышит в любом случае.
И пусть их особенность позволяет им вообще не прибегать к помощи обычной речи, но все же подобное заслуживает того, чтобы быть произнесенным вслух.

Гайзлер не знает, в котором часу организм дает ему понять, что со сном можно заканчивать, но, даже еще не открыв толком глаза, он вдруг вспоминает, что никто из них вчера так и не установил будильник. Они проспали. Они совершенно точно проспали, нет никаких сомнений.
Это ощущение уже давно стало чем-то вроде рефлекса – в случае Ньютона так точно. Предчувствие чего-то неотвратимого и практически фатального, если выражаться в более драматичной манере. Вот и сейчас, резко открыв глаза, Гайзлер поворачивается в сторону тумбочки, чтобы потянуться к крохотным часам и получше рассмотреть время – дополнительно убеждаясь в том, что и в этот раз предчувствия его не подвели.

11:34.
Ньютон судорожно пытается вспомнить расписание конференции, а в следующую секунду понимает, что, в общем-то, даже не видел ее в глаза – приходится рыться в воспоминаниях Германна.
Начало всей этой тусовки точно было назначено на полдень.
Черт!

– Германн, мы проспали! – вскакивая с кровати, выпаливает Гайзлер, выпутываясь из одеяла и подхватывая все с той же тумбочки свои очки, сначала почти напяливая их на нос вверх ногами.
Хотя, может, все не так страшно, и им вовсе не обязательно заявляться на конференцию под самое открытие?
Но для рациональных размышлений уже поздно – Ньютон уже начал паниковать.

+2

13

В итоге он морщится, слегка раздосадованный и пристыженный своей реакцией и комментариями. Готтлиб ничего не может поделать с собой и со въевшимися ему под кожу условностями, правилами приличия и не только, но при этом Ньютон прав. У них у обоих едва ли было детство, у них у обоих в подростковом периоде совсем не было ни времени, ни возможностей вести себя "соответственно возрасту". Herms, ты, по-моему, вообще родился старым. Тебе самому не тошно? Они не гуляли, не пропадали на вечеринках, не пробовали травку по тёмным закоулкам парков (Германн так точно), не целовались с девчонками (или - тем более - мальчишками), не испытывали на прочность максимализм. У них были другие интересы, другие заботы, другое всё.

Наверстать упущенное...
Интересная концепция, вряд ли реальная и достижимая, но такая распространённая в человеческом обществе, что добирается даже до них. Вряд ли кому-то под силу когда-либо действительно это упущенное наверстать. Жизнь слишком структурирована, слишком поделена на сегменты, состояния, периоды, временные отрезки, чтобы в один можно было полноценно компенсировать для себя другой. Вопрос: значит ли это, что надо совсем перестать пытаться?

Да, у них не было времени на подобное в их пятнадцать лет. Да, у них не было возможности. В случае с Германном не было даже вероятности задуматься о таком - чтобы оставить на ком-то свой след. Чтобы кто-то захотел оставить его на нём? Единственные следы, которые на нём оставляли сверстники и не очень, тоже были синяки и царапины, но совсем другого толка и назначения. Они тоже метили его, но не как возлюбленного, не как предмет восхищения, обожания или как что-то привлекательное и дорогое именно им, но как жертву. Они вешали на него мишень.

Возможно, отчасти поэтому изначальная реакция Германна на татуировки Ньютона была отрицательной. Возможно, поэтому его кожа была столь девственно бледна и чиста теперь, когда он мог это контролировать, когда вступившие наконец в действие законы поведения в обществе, те самые ненавистные правила приличия и свойственные взрослению сдерживающие факторы держали его прошлых, настоящих и возможных угнетателей в узде.
Чистой, если не считать всех его шрамов, густо покрывающих левую часть торса, бедро и колено. Но это не был его выбор, в этом на удивление не был виноват никто. Германн никогда не испытывал негатива даже по отношению к тому рейнджеру, что совершил ошибку, запаниковал в дрифте и потерял над Егерем контроль.

Метка Ньютона же - что-то для него совершенно новое, поэтому в конечном итоге он позволяет. Позволяет даже больше и не жалуется слишком уж сильно ни в процессе, ни потом, когда биологу оказывается сложно оторвать от оставленного собой следа и взгляд, и свои же пальцы. Он продолжает скользить по нему самыми кончиками и поглаживать даже когда они уже почти засыпают, даже когда страх возможного будущего в насекомоподобных лапах инопланетных захватчиков сковывает всё его тело, заставляя холод пробежаться и вдоль позвоночника Готтлиба - он видит перед своими глазами все эти картины так же отчётливо, как их представляет себе Ньютон, ощущает его отчаяние, как своё, его боль, его презрение к самому себе, неспособному остановить этих тварей, противостоять им и вернуть себе контроль.

Как такое возможно? Будущее, в котором рядом с ним нет Германна. Разве... разве что.... Но нет, математик решительно мотает головой, пусть и чисто метафорически - сложно сделать это, лёжа в кровати и прижимая к себе этого невозможного человека то ли в попытке слиться с ним в единое целое, то ли в попытке защитить, - и отгоняет все эти мысли, развеивает образы, отказываясь пускать в сознание мельчайшую долю сомнения и дать страху прорасти. Ничего подобного.

- И я тебя, Schatz, - отзывается Германн, шепча в волосы Ньютона и закрывая глаза.

Глубокий сон без сновидений, благословенная отключка, посещающая доктора Готтлиба только в дни полной и абсолютной усталости, граничащей с истощением. Немного удивительно, что им не снилось ничего, но так, пожалуй, даже лучше - оно реально даёт возможность отдохнуть и оказывается крайне приятным разнообразии в череде самых разномастных образов, которыми полнились их сны в последние недели.

Он просыпается почти сразу за Ньютоном, только не так резко - в его случае любые попытки дёрнуться сразу после сна чреваты потянутыми мышцами и непроходящей тупой болью на весь день. Ньютон же буквально подскакивает, едва ли не свалив Готтлиба с кровати, хватает очки и моментально генерирует такое количество стресса и нервозности, что удивительно, как они оба не начинают вибрировать.

- Мы проспали! - едва ли не вопит биолог, а он просто продолжает молча смотреть в потолок пустым взглядом, уложив руку на грудь.

Проспали? Впервые за последние сколько, лет пятнадцать-двадцать? Внутренние часы и чувство ответственности Германна Готтлиба дали сбой и стыдливо отключились под гнётом измотанности, джетлага и невероятного тепла и уюта, источаемых расположившимся под боком Ньютоном. Они проспали, и - более того - Германн вдруг с некоторой (но недостаточной) долей удивления понимает, что ему абсолютно всё равно.  В отличии от доктора Гайзлера, который продолжает сейчас скакать по номеру, то дёргая с пола свои джинсы и вчерашнюю футболку, то пытаясь достать из-за кровати толстовку, то кидаясь к сумке, видимо, решив, что, наверное, стоило бы одеться всё же несколько приличнее? Хотя бы не во вчерашнюю мятую одежду.

Германн наблюдает за ним с лёгкой улыбкой, приподнявшись на локте и почти не ощущая, как драгоценные минуты неумолимо ссыпаются из верхней чаши песочных часов вниз и застывают там условно "потерянным" временем.

11:37

Но можно ли действительно считать его потерянным, если он тратит его на наблюдение за тем единственным, что по-настоящему важно в его жизни? Если тратит их на то, чтобы впитать это утро, эти ощущения, эту ситуацию - они с Ньютоном в номере Филадельфии перед научной конференцией, вдвоём. PPDC не требует отчётов, не разваливается на части, кайдзю не наступают им на пятки, угрожаю разрушить до основания весь их мир. Война кончилась уже почти месяц назад. А Ньютон всё ещё рядом.

Он встаёт в сорок одну минуту - трость так и осталась со вчера в ванной комнате и, возможно, сейчас валяется таки на полу - и, заметно припадая на ослабленную ногу, настигает биолога, чтобы обхватить своими и остановить его трясущиеся руки, тщетно пытающиеся справиться с пуговицами собственной свежей рубашки. Ньютон замирает, тяжело дыша, поднимает на него испуганные глаза, и Германн дополнительно сжимает его ладони, улыбаясь чуть шире и, как он надеется, теплее.

- Марш в ванну, - мягко произносит он, выпутывая из уже почти не дрожащих пальцев катастрофически близкую к измятию ткань и забирая рубашку. - Я разберусь с одеждой. Все пожелания можешь высказать в процессе, пользуясь своими уникальными суперспобностями. Давай.

+2

14

Стоит только начать паниковать – и остановиться оказывается чем-то совершенно невозможным, почти на грани фантастики. В случае Ньютона Гайзлера этот принцип работает на все сто процентов и даже больше – в обычной жизни он и так пренебрегает полумерами, а когда на горизонте вырисовывается что-то хоть сколько-нибудь стрессовое, то он тут же раскручивает это все до каких-то почти космических масштабов. Уж в этом Гайзлер самый настоящий спец, хоть и по этой дисциплине он не защищал никаких докторских.
Врожденный талант, черт возьми. Вечный заложник своих собственных эмоций, способных разгораться за считанные секунды.

И хоть какая-то его рациональная (судя по всему, доставшаяся от Германна) часть твердит ему о том, что нет совершенно никакой нужды во всей этой суете, более нервозная и куда быстрее поддающаяся панике часть заставляет Ньютона едва ли не носиться по номеру.
Толком не зная, за что взяться, Гайзлер берется за все подряд, раскидывая и так лежащие в полном беспорядке вещи. А потом все же выуживает из сумки рубашку, надевая ее, не с первого раза попадая в рукава, и принимаясь судорожно застегивать – или пытаться застегивать, грозя с каждой секундой вырвать все пуговицы с мясом.

И когда его запястья мягко обхватывают ладони Готтлиба, вынуждая прекратить суетиться, Ньютон едва ли не подскакивает. Вздрагивает так точно, поднимая ошалелый взгляд на Германна, чувствуя, как весь его нервозный напор как будто бы разом натолкнулся на какую-то невидимую преграду.
Все ощущения тут же настраиваются на волну Готтлиба – и потому первые несколько секунд Гайзлер тупо стоит, моргая и пристально уставившись на Германна, словно видя того впервые.
Но спустя считанные мгновения Ньютон словно бы полностью перенастраивается, расслабляясь и опуская напряженные плечи. Все внутри уже не вибрирует от подкатывающего приступа паники – одного-единственного прикосновения оказалось достаточно для того, чтобы прийти в чувства и более или менее угомониться.

Германн спокоен. И это спокойствие ощущается на коже легкими покалывающими мурашками – в том месте, где пальцы Готтлиба касаются ладоней Ньютона. Только сердце продолжает колотиться так же быстро – но уже не от нервов и резкого пробуждения, а от улыбки Германна.
Он не суетится вместе с Гайзлером, не ворчит на него из-за внезапного и, быть может, чрезмерно громкого пробуждения. Германн мягко нивелирует и сводит на нет всю панику и ненужную нервозность.
И в этот момент Ньютон в полной мере понимает, насколько же, должно быть, глупо и по-дурацки он выглядел все эти несколько минут, пока он носился по номеру так, словно от этого зависело благополучие всего мира.
Я такой идиот.

Готтлиб прав. Сейчас уж точно нет никакой нужды, чтобы так нервничать и торопиться. Дурацкая конференция начнется и без них, а дурацкие ученые в любом случае дождутся их, даже если они с Германном опоздают на этот дурацкий Q&A.
Сейчас у них есть все время мира – и сейчас совершенно точно никто не пострадает от их небольшого опоздания. У них есть все время мира – и большую его часть они вправе потратить на друг друга. Разве не так?

Гайзлер рассеянно кивает в ответ на слова Германна, обводя раскиданные по полу вещи каким-то слегка растерянным взглядом – а после обращает внимание на Готтлиба, выдыхая с тихим смешком.

– Да, сейчас, – тихо отвечает он, успевая перехватить пальцы Германна, чтобы продлить еще ненадолго прикосновения, и на несколько секунд прижимается лбом к плечу Готтлиба, прикрывая глаза. А затем, проведя кончиком носа вдоль ключицы, Ньютон подается чуть вперед, чтобы коснуться губами аккурат в том месте, где сейчас красуется засос.
– Только попробуй надеть водолазку или свитер с воротом, ты меня понял? – напоследок глянув на Германна из-под очков, произносит Гайзлер, стараясь звучать угрожающе, но сдержать улыбки он не в состоянии – потому и угроза получается так себе.

А после он, наконец, идет в ванную, у самого ее порога вдруг резко развернувшись на пятках, чтобы направиться к своей сумке и выудить из бокового кармана туалетные принадлежности.

На самом деле, Ньютону даже интересно, какую одежду ему может подобрать Германн, если дать тому полную свободу действий – настолько интересно, что ему самому даже и не хочется особо вмешиваться в процесс выбора.
С несколько секунд Гайзлер пристально изучает собственное отражение в зеркале, а затем задумчиво скребет щеку, решая, что побриться все-таки будет не лишним. Это, по крайней мере, хотя бы частично сделает признаки длительного и изматывающего перелета не такими явными.

Как ты думаешь, стоит ли шокировать научное сообщество татуировками с кайдзю? Или целомудренно прикроем все каким-нибудь свитером, чтобы кого-нибудь там не хватил удар?
Хотя, на самом деле, Гайзлеру кажется, что уж что-что, а его татуировки явно не будут прям уж чем-то шокирующим, даже учитывая то, кто на них изображен. Все-таки сейчас уже 2025-ый год на дворе, ну серьезно!
Будь его воля, Ньютон бы особо не парился и надел бы какую-нибудь футболку – желательно поярче – и джинсы, наплевав на негласный регламент и дресс-код, который обычно предусмотрен на такого рода конференциях. Однако, хотят они этого или нет, они сегодня действительно будут говорить не только от лица всей Кей-Науки, но и от лица всего ТОК. И пусть по масштабу это все куда проще, чем выступление перед комиссией ООН (Ньютона до сих пор нервно передергивает от этих воспоминаний – да так, что он едва не оставляет царапину на лице, пока ведет бритву), но все же нужно выглядеть хоть сколько-нибудь презентабельно.

А в следующую секунду на Гайзлера накатывают отголоски воспоминаний о всех тех научных конференциях, на которых ему приходилось бывать в прошлом. Постоянным их участником – и не просто участником, а спикером – он стал уже после получения своей первой докторской. Но Ньютон вспоминает о том, как сильно стрессовал из-за того, что у него, несмотря на все знания, все равно не настолько много опыта, как у остальных умудренных годами ученых – и как будто переживает все по новой.
Сейчас же опыта у него – у них с Германном – куда больше, они, черт возьми, спасли мир, который с тех студенческих времен успел поменяться несколько раз, но Ньютон все равно уже заранее начинает чувствовать себя неуютно. Это уже что-то на уровне неосознанных рефлексов. Хоть ему и хочется верить в то, что научное сообщество с тех пор изменилось тоже, но не самые положительные воспоминания все равно вылезают на поверхность.

– Знаешь, после комиссии ООН с участием твоего старика у меня, по-моему, развилась фобия – вдруг на нас посыплются всякие дурацкие каверзные вопросы? – с нервным смешком спрашивает Гайзлер, выходя из ванной и приглаживая кое-как уложенные гелем волосы. – Хотя, конечно, вряд ли… Но облажаться я все равно боюсь – не то, чтобы это было такой уж новостью.

Отредактировано Newton Geiszler (03-08-2018 15:04:42)

+1

15

Фыркнув в ответ, Готтлиб закатывает глаза:

- У меня нет водолазок, Ньютон, - привычным слегка ворчливым тоном произносит он в спину удаляющемуся в ванну биологу и наконец обращает всё своё внимание на собственный чемодан, когда за тем закрывается дверь.

Собственно, а что ему надеть?
Он открывает было рот, чтобы спросить это вслух, но тут же обрывает себя, качая головой и хромая в сторону сумки. Всегда можно начать с задач попроще, скажем, хотя бы белья и брюк. А потом попросить администраторов подготовить для них такси.

Я думаю, что всё хоть сколько-нибудь компетентное и адекватное научное сообщество уже давным давно в курсе твоих татуировок. Либо из собственного опыта - ты всё же не самый скрытный в мире учёный и твоих фотографий в сети всегда было полно. Либо из вторых и третьих уст: не забывай, Хансен называл нам достаточное количество знакомых имён, чтобы не сомневаться в том, что весь этот сброд имеет о нас совершенно определённое представление.

Германн как-то странно вздыхает, всё ещё держа перед собой на втянутых руках выбранную для себя рубашку в неяркую синюю клетку. Рядом, на уже аккуратно заправленной кровати лежит такой же простой жилет глубокого оттенка морской волны. Возможно (да нет, скорее всего), в свитере он бы смотрелся менее - как там это говорит Ньютон? древним? - но у теперь аккуратно повешенного в шкаф вчерашнего свитера как раз тот самый высокий ворот. Почему он об этом думает?

Или вот о том, как всё могло произойти при немного другом раскладе - Ньютон так удивился, глядя на него, спокойного, сдерживающего его панику и просто улыбающегося. Ну, разумеется: в пре-дрифтовом их состоянии тот факт, что они проспали и теперь обязательно должны были существенно опоздать на конференцию, обязательно имел бы колоссальное значение, и Германн был бы в бешенстве. Он обязательно обвинил бы Ньютона в безответственности, даже с учётом того, что и сам не озаботился установкой будильника, наверное, положившись на свои внутренние, никогда не дающие сбоя часы. Ньютон, вне сомнения, был бы оскорблён, возмущён и, скорее всего считал бы, что конференция может подтереться своей программой - всё равно они в ней не участвуют, так куда спешить? Что нового они могут там услышать? Это их отрасль и так далее, и тому подобное. Слово за слово, страсти бы накалились, децибелы бы росли, к ним обязательно бы пришли соседи, а потом и вызвали охрану отеля. Их бы обязательно вывели вон и либо оштрафовали, либо обязали бы съехать как можно быстрее, потому что у Ньютона и так проблемы с репутацией, а у них тут приличное заведение и лишние проблемы им не нужны.

Он почти видит перед мысленным взором эту сцену, может даже разыграть её по ролям, чётко, до мельчайших деталей и конкретным слов прослушать её их голосами. Поразительное упрямство, ребячество и - чего уж греха таить - идиотизм. Для двух самых гениальных учёных на планете так точно. Именно так они разошлись - по глупости, из всегда свойственного им, но сглаживающегося письменной формой неумения коммуницировать с окружающими и тем более с настолько себе подобными. Именно так они функционировали после воссоединения, то сваливаясь в шаткое затишье, то становясь грубее друг к другу - в зависимости от окружающих условий и напряжения.

Насколько же более простым, более эффективным, куда как менее энергозатратным и в разы более здоровым поступком было всего лишь взять руки Ньютона в свои и улыбнуться. В Филадельфии действительно солнечно и тепло, поэтому Германн решает отказаться на сегодня от майки и, накинув таки рубашку на плечи, присаживается на край кровати рядом со своим жилетом, неторопливо застёгивая пуговицы. Это сейчас оно всё так легко, просто и настолько естественно, что он даже не раздумывал о своих действиях и реакциях. Тогда же... Тогда между ними почему-то всё было сложно. Германн был слишком глубоко ранен теми далёкими словами юного Гайзлера, его колючим взглядом, его холодным тоном и последующей его потерей, и эта рана так и не затянулась, сколько бы ни проходило лет. И тем более не могла она зажить, когда её источник перманентно находился рядом и добавлял новых впечатлений в копилку к старым, периодами буквально сводя с ума.

Его нападки, его агрессия, непримиримость с поступками, характером и наглостью Гайзлера были результатом постоянной душевной боли и попытками защититься от боли дополнительной. Он был готов писать бесконечные жалобы, ругаться до посинения и потери голоса, лишь бы заглушить эту пустоту внутри, эту неудовлетворённость миром, это разочарование - в Ньютоне и себе, - это страстное и безнадёжное желание быть с ним, лишь бы никогда больше не испытывать того унижения, что наполнило его на той первой встрече и до сих пор иногда стояло горечью на языке. И иногда это даже получалось, получалось чувствовать себя не настолько беззащитным перед колкими и язвительными фразочками Ньютона, не настолько открытым ему, чтобы быть осмеянным снова и снова, не настолько...

Глаза щиплет уже слишком сильно, и Готтлиб закрывает их руками, с силой надавливая нижней частью ладони, чтобы выдавить и тут же стереть невольно проступившие слёзы. Он действительно так боялся показать свою слабостью Ньютону, что раздражение, насмешки и нетерпимость въелись в него похлеще плесени, покрывающей дальние углы общих душевых Шаттердома. Какая же нелепость, какая же жалость, какая же глупость, глупость это всё!

- Не вдруг, - тихо и немного глухо отзывается математик, разглаживая на коленях жилет. Потом он откладывает его в сторону, встаёт и неторопливо хромает в сторону ванной комнаты, чуть придерживаясь за стену рукой. Он ещё не совсем отошёл от внезапного приступа ностальгии, но сейчас его очередь умываться. - Эти вопросы обязательно будут задавать. Максимально каверзные и дурацкие, - остановившись в дверях, он оборачивается на мгновение. - Да, Ларс определённо производит на людей подобный эффект. Хотя, я предпочитаю считать, что у меня развивается толерантность.

+2

16

– Ну да, учитывая то, что там будут наши старые знакомые, с которыми я не очень круто распрощался в свое время… Чую, будет та еще встречка, – морщится Ньютон, а затем на мгновение склоняет голову чуть вбок, рассматривая рубашку, которую выбрал Германн, и добавляя вполголоса. – Кстати, очень даже симпатично. Я серьезно!

Так что я не ручаюсь, что смогу сдержаться и не врезать кому-нибудь по роже, если у нас спросят какую-нибудь хрень из разряда «А кто из вас сверху?».
Хотя, Гайзлер все же надеется на то, что их бывшие коллеги не опустятся до того, чтобы задавать вопросы в стиле интервьюеров их желтушных газетенок. Это же все-таки научная конференция, а не черти что, ну правда же!
Но, наверное, надеется Ньютон зря – так что потенциально все равно готовится к наихудшему из вариантов…

А следом Гайзлер чувствует.
Оно проносится в их с Германном общем дрифт-потоке как волна чего-то тяжелого и тревожного. Воспоминания о прошедших днях, в которые Готтлиб окунулся с головой, пока Ньютон приводил себя в относительный порядок в ванной.
Он смотрит на Германна хмуро и одновременно тревожно – и эти воспоминания и его самого заставляют думать совершенно не о том.

В одной из тех ужасных версий, что часто являются ему (им) во снах, они именно поэтому в конце концов и расходятся – потому что оба понимают, что каждый из них постепенно начинает терять самого себя в этом потоке общего пост-дрифта, что перманентно гудит в их голове.
В какой-то момент становится трудно определить, где заканчиваются собственные желания и начинаются желания другого; становится сложно разграничить ощущения и мысли. Характер и личность, которые каждый из них выстраивал все эти годы, все хобби, привычки, особенности – все оказывается в одной куче. И в какой-то момент это становится чем-то абсолютно невыносимым.

Они начинают ругаться – ругаться куда сильнее, чем даже во времена войны, когда все грозило рассыпаться, как карточный домик.
Они не прокладывают в своем общем дрифт-пространстве метафорическую линию, подобно той, что делила их лабораторию напополам – они просто отдаляются друг от друга. Отдаляются в прямом смысле, предварительно разругавшись в пух и прах из-за какой-то натуральнейшей ерунды.

В этих ужасных, гипертрофированных и искаженных версиях, что рисуются в их подсознании с наступлением сумерек и генерируются во снах, они с Германном оказываются не способны сосуществовать друг с другом в условиях относительно мирного времени, когда угроза в виде кайдзю не прячется где-то там за углом, чтобы выждать подходящий момент и напасть.
В этих искривленных вариантах развития событий они могут сосуществовать только на тонкой грани между вечной войной и шатким перемирием и только тогда, когда мир трещит по швам и вот-вот грозит развалиться. Потому что это всегда было для них стимулом, чтобы держаться вместе – ради одной цели, того единственного, что было у них общее.
А без этой детали все перестает работать – и даже пережитый совместный дрифт во имя спасения всего человечества не сильно помогает их объединению. Он только делает все куда более сложным, еще более тяжелым…

Нет-нет-нет, к черту все это!!
Хреновы Предвестники могут сколько угодно мутить воду, но у них с Германном все еще есть собственная голова на плечах.

Потому что сейчас, в их настоящей и единственно верной реальности все обстоит совершенно по-другому. Так, как надо, как должно быть.
И Ньютон нисколько не боится растерять себя, потому что он знает – частичка его теперь всегда будет жить внутри Германна, и наоборот. Они не стали другими, побывав друг у друга в голове и пережив апокалипсис – они открылись друг другу с новых сторон и продолжают открываться и по сей день. И пусть со временем каждый из них невольно перенимает какие-то мелкие детали друг друга, но это не ощущается чем-то чужеродным и противоестественным. На самом деле, это просто охренеть как круто!

Сейчас, уже не окруженные со всех сторон постоянным ощущением угрозы, они могут быть по-настоящему самими собой. Порой, во всей этой круговерти из дней – один напряженнее другого, в бесконечной гонке за выживание – Гайзлеру казалось, что он состоит на семьдесят процентов из нейролептиков, которые в какой-то момент ему пришлось пить куда чаще, просто чтобы не свихнуться окончательно и продолжать работу. Это было как раз в то время, когда уже вовсю заговорили о сокращении финансирования, и вся их команда ученых начала сваливать кто куда. Стремный период был, что уж тут сказать.
И он не хочет, чтобы это все повторилось снова. Ньютона полностью устраивает то, что окружает их сейчас – и невероятно нравится, что у него есть возможность наблюдать улыбку Германна куда чаще, чем раньше. Потому что это самое потрясное, что он когда-либо видел – намного потряснее самых огроменных кайдзю, которые просто нервно курят в сторонке, неспособные дотянуться до уровня доктора Германна Готтлиба и очаровательности его улыбки.

Хэй, – тихо произносит Ньютон, подходя ближе к Германну и заставляя его чуть притормозить, коснувшись локтя. С несколько мгновений он серьезно и чуть хмуро смотрит на Готтлиба, а потом все-таки решается продолжить: – Чувак, прекращай это… Это. Рыться в воспоминаниях и все такое прочее, ну ты понял… Мы оба были идиотами и наделали делов. Ну, очевидно, я все же больше – потому что это я, – невесело хмыкнув, продолжает Гайзлер, скользя пальцами вдоль предплечья Германна, чтобы взять его ладонь в свою. – Но важно ведь, что происходит сейчас. Так или иначе, но эффект кайдзю все же сработал в нашу пользу, разве не так?

И в этот раз Ньютон улыбается Готтлибу более уверенно, сжимая его пальцы в своих.
Конечно, прошлое невозможно вот так просто взять и задвинуть на антресоли своей памяти. Они оба не знают, сколько еще должно пройти времени, чтобы все это перестало болеть хотя бы чуточку меньше. Быть может, нужно больше позитивного подкрепления, чтобы прошлый не слишком приятный опыт постепенно нивелировался? В любом случае, время покажет. А пока…

На мгновение, Гайзлер чуть вздергивает брови и, отпустив ладонь Германна, подается чуть ближе, чтобы аккуратно расстегнуть пару верхних пуговиц на его педантично застегнутой на все дырки рубашке.
– Вот так еще круче, – кивнув, произносит Ньютон, теперь полностью удовлетворенный аутфитом Германна, а затем подмигивает тому с улыбкой. – Серьезно тебе говорю, оставь так. Я не шучу, это очень сексуально смотрится!

+1

17

- Мы оба распрощались с ними не слишком, хм, круто, - задумчиво соглашается Готтлиб, коротенько пробегая в памяти по тем самым именам и моментам, когда эти имена перестали быть частью кей-науки. - Но я всё же надеюсь на то, что все мы люди взрослые и до того, что ты описываешь, действительно никто не опустится.

На самом деле не всё и не всегда было так плохо. Когда-то кей-наука была полна жизни, энтузиазма, стремления. Как и любая молодая отрасль, она привлекала пытливые умы со всех сторонних дисциплин, каждый из которых жаждал привнести что-то своё, внести вклад не только в исследование, но и в спасение мира. Пропагандистская машина PPDC, как бы предвзято ни относился к ней Ньютон, какой бы надоедливой она порой ни казалась Германну, всё же тоже весьма эффективно работала им на благо.

И люди были хорошие, и коллектив был крепкий. В самом начале, когда они были полны энергии, надежд и решимости. Со временем, увы, боевой дух упал. Это был естественный процесс, с которым, разумеется, было возможно бороться. Им, учёным, которые хоть и были частью единого организма ТОК, но всё же выделялись среди других групп своим положением, завязанном в основном на интеллектуальных способностях, тоже требовался свой лидер сродни Стакеру Пентекосту. Маршал делал всё, что было в его силах, но он не был учёным и его собственная групповая принадлежность всё же во многом определяла основной вектор его поведения. Когда-то их лидером мог стать Шонфилд, но он оступился где-то по дороге от изначальной идеи о программе до её претворения в жизнь, не справившись со внутренними конфликтами и личными мотивами. Им мог бы попытаться стать Ларс Готтлиб, второй человек, стоящий у самых истоков, но его лидерские и управленческие качества не шли ни в какое сравнение с тем, что нёс Стакер. Ларс сделан из совершенно другого теста, и может внушать всё, что угодно, но не здоровый боевой дух и высокую мораль. Кейтлин Лайткэп, возможно, была им какое-то время. Но после... после у них никого не стало, и, как любая боевая единицы (а они, сколько ни спорь, были боевой единицей), оставшийся без лидера, они сдали и начали рассыпаться.

По-хорошему, здесь бы в игру вступить кому-то из них. Германну по совершенно очевидным причинам, включающим в себя, к сожалению, и его фамилию. Или Ньютону как человеку, фактически основавшему кей-биологию. Каждый из них мог бы попробовать быть лидером, хотя бы в своём сегменте, но... Слишком много было этих самых "но", и, к счастью, не все они имели однозначно совпадающий с провалом Шонфилда характер. Не все они лежали в плоскости их невозможности построить между собой здоровые отношения, способные вместить в себя кого-то ещё помимо их двоих. Да, они были настолько зациклены друг на друге, настолько упёрты в своё противостояние, что определённо упустили момент, но дело было не только в этом. Помимо всего прочего, они ещё и сами по себе не были достаточно сильны, совершенно точно не по отдельности.

И всё же положительные моменты были. Светлые времена были. И о них Германн сохранил тёплые воспоминания и несколько фотоальбомов полароидных, уже заметно выцветших фотографий, которые делали в основном, разумеется, остальные, и которые потом Ньютон собрал для него (и отчасти для себя) в сборник в качестве извинения за особо вопиющий инцидент и как небольшой жест, призванный продемонстрировать...

- Я не специально, - в голосе математика уже нет прежней тяжести, он уже не кажется таким бесцветным, словно застрявшим в мире, где все краски представляют собой только лишь незначительно различающиеся между собой оттенки электрического голубого. Он даже слегка улыбается в ответ и чуть поворачивает руку, чтобы на пару мгновений переплести их пальцы, прежде чем Ньютон решит освободить свои и подправить таки внешний облик Германна. - Это не.. - начинает было он, но тут же обрывает самого себя, зажмуривается и зажимает двумя пальцами переносицу. - Я учёный, а не порно-звезда, Ньютон. Это не должно быть.. о, боже, сексуально, это - чем бы оно ни было - должно быть презентабельно.

Но всё же, когда Германн удаляется таки в ванную комнату, чтобы закончить свой утренний туалет, он не застёгивает пуговицы обратно.

Такси послушно ждёт их у входа, и первым пунктом на их пути на конференцию (начавшемся полноценно лишь в 12:13) становится кофейня. Потому что если завтраком они оба ещё могут пренебречь, то хотя бы кофе употребить стоит, чтобы не чувствовать себя совсем уж несчастными. Всё время их сборов математику не давал покоя один вопрос - почему, если уж сами они проспали - их не разбудили в самую рань с проверкой сержант Ковальски и его бравые офицеры? Оказалось, что те умудрялись всё держать под контролем и не сводить с двух учёных глаз, стараясь не привлекать к себе совершенно никакого внимания и никоим образом не давать повод зародиться подозрениям. Они не стучали им в двери, не звонили им в номер, они следили издалека и даже каким-то образом сумели подготовиться и раздобыть собственное такси.

По хорошему, конечно, им стоило осмотреть будущее место выступления заранее и изучить его досконально не только на интерактивны планах, но и собственными глазами, проверить всё. Но приходилось работать с тем, что было доступно. К тому же фактическое изучение на местности могло (и поставило бы) под вопрос всю тайну их присутствия. К чему именно та была всем нужна, Готтлиб не знал и не пытался выпрашивать. Наверное, таково было указание Хансена.

Два латте, глазированный пончик с желе для Ньютона и сырный для Германна, семь светофоров и четыре поворота в девяносто градусов спустя они достигают финального пункта назначения. Рука Германна со стаканчиком, на которым размашисто, обвивая картон чуть ли не кругом, написано Spengler, замирает на полпути к губам.

Даже если бы вдруг они напрочь забыли, где именно проходит, наверное, одно из самых значительных (и при этом по их мнению недооценённых) научных событий последних лет, они вполне могли бы сориентироваться по толпам, всё ещё медленно стягивающимся в пенсильванский Конференц-Центр. Часть Готтлиба надеется, что параллельно их конференции в Центре просто проходит что-то местное или собирается очередной конвент или что-то в таком духе, но все его надежды рассыпаются в пух и прах, когда он различает футболки на детях в толпе - и не только на детях. Разномастные кайдзю ярко выделяются вреди толп, выбравших своей символикой Егерей, тут и там мелькает логотип PPDC, сменяясь иногда шилдиком кей-науки или закорючками джей-теха, реплики оригинальных форм рейнджеров разных лет. Воздушные шарики с символами Егерей, сладкая фата всех невозможно кислотных расцветок с очевидным преобладанием кайдзю блю, флажки, развешенные по всем сторонам улицы. Во всём этом буйстве солнца и красок отчётливо выделяются люди в футболках с более радикальными, хоть и устаревшими немного лозунгами - Долой Стену Жизни, Make Walls Not War, Вымирание - Не Вариант, Я записался в Академию Егерей и всё, что я получил, это проблемы с психикой и им подобные. Ещё больше выделялась группа людей в багряно красных туниках с широкими золотыми лентами по краям. Они могли бы напоминать буддистов и смотреться здесь примерно так же дико, как и те, решившие покинуть убежища своих высокогорных храмов, если бы не смутное ощущение угрозы, исходящее от них. Культисты. Последователи Зверя тоже послали сюда своих агентов, но, судя по тому, как агрессивно и явно эти приковывали к себе взгляд, именно эта партия вполне могла бы быть отвлекающим манёвром.

Признаться, Германн ничего подобного не ожидал.
Ни по спокойному перелёту, ни по пустому - если не считать толп туристов и обычных путешествующих - аэропорту, ни по отелю и маленькой интеракции в кофейне. Значит, Филадельфия всё-таки знала, всё-таки чувствовала и ждала этой конференции, этого события, возвращаясь практически - судя по размаху, красочности и количеству хотя бы чисто внешне беззаботных людей - к тем временам, когда программа Егерь была на самой вершине своего успеха. Более того - замершая рука медленно опускается на колено, удва не выронив и не разлив остатки уже порядком остывшего кофе - Филадельфия ждала их.

Дальше по дороге, заполнив собой практически весь Атриум на Броад Стрит, фактически напрочь перегородив путь к нужной им аудитории 126 А (Этаж 100, вместимость 448 слушателей), столпилась самая многочисленная группа людей. Кто-то держит таблички, кто-то в совершенно однозначного вида очках, кто-то сверкает вариациями подозрительно знакомых татуировок, а кто-то просто и незатейливо озирается по сторонам в футболках с фотографиями или даже - зачем всё усложнять - надписью. Geiszler - Gottlieb.

+2

18

С пару мгновений Ньютон смотрит на Германна, вытаращив глаза, а затем практически прыскает со смеху от того, как все это звучит странно и непривычно устами Готтлиба.
– Чувак, заметь, я ни слова не сказал про порно-звезду – это ты все начал! О чем вы только думаете, доктор Готтлиб, а? – сквозь хохот выдавливает Гайзлер, а затем, отсмеявшись, добавляет: – А вообще, чтоб ты знал – сексуальными могут быть не только порно-звезды. Я тебе больше скажу – не все порно-звезды сексуальны! Вот такая вот неоднозначная научная концепция – при желании можно даже докторскую защитить на эту тему!

Последнюю фразу он уже почти выкрикивает в спину Германна перед тем, как тот скрывается за дверью ванной.
А еще – сексуальность совершенно не зависит от количества надетой на человека одежды, – произносит Ньютон в их общее дрифт-пространство, фыркая себе под нос, и обводит взглядом номер, тут же натыкаясь на жилет Готтлиба, аккуратно расправленный на кровати.

Гайзлер знает, какой тот будет на ощупь еще до того, как на самом деле прикасается к нему – как будто бы на кончиках его пальцев все еще осталось фантомное ощущение того, как пару минут назад сам Германн прикасался к жилетке. Кажется, он даже может повторить все движения от и до. Это все еще ощущается до невероятия странно – Гайзлер не вполне уверен, что это в принципе когда-нибудь станет привычным и естественным. Хотя, может быть, через каких-нибудь лет пять это все будет восприниматься как само собой разумеющееся, кто знает…

Ого, с ума сойти, он уже строит такие далеко идущие планы.
Но, с другой стороны, почему бы и нет, правда же? Тем более, что сейчас уже можно не переживать по поводу того, что каждый очередной день может стать последним не только лично для тебя, но и для человечества в целом. Теперь – подумать только! – можно даже пытаться планировать близлежащее будущее…

Ньютон присаживается на кровать, проводя ладонью по ожидаемо мягкой ткани жилетки, невольно вспоминая о том, с каким постоянством он из раза в раз, снова и снова находил повод, чтобы высмеять внешний вид Готтлиба, лишний раз указать на то, что эти шмотки вышли из моды несколько десятилетий назад – хоть и, на самом деле, он не считал одежду Германна настолько древней. В конце концов, но в этом была своеобразная фишка Готтлиба, его отличительная особенность, с которой в конечном итоге нужно было просто смириться – принять Германна таким, какой он есть. Каждый из них, так или иначе, выстраивал вокруг себя некий панцирь: Готтлиб – из жилеток и застегнутых на все пуговицы рубашек, а Ньютон – из татуировок и подчеркнуто вычурного внешнего вида.
Но на протяжение многих лет все это находилось на первых строчках в их личном чарте постоянных поводов для скандалов – наряду с расхождениями по части научных взглядов и подходов и многим другим, различающимся по степени идиотичности.
А сейчас у них нет совершенно никакой нужды, чтобы скандалить (по крайней мере, хотя бы не так часто) – потому что теперь их коммуницирование строится по несколько иному принципу…

– Ладно. Одеться, – бормочет Ньютон себе под нос, вставая с кровати и подхватывая висящую на спинке кресла рубашку. Они все же идут в приличное место, на серьезную научную конференцию – надо хотя бы немного соответствовать.

Да, сексуальность совершенно не зависит от количества надетой одежды – и порой две расстегнутые пуговицы могут снести крышу похлеще, чем обнаженный торс.

Пончик сладкий настолько, что почти сводит зубы – но что-то такое Ньютону и нужно, чтобы хотя бы ненадолго переключиться из состояния постепенно нарастающей нервозности, пока они едут в такси до места проведения конференции. Взгляд рассеянно скользит по мелькающим за стеклом зданиям – и Гайзлер в очередной раз убеждается в том, что Филадельфия  все же не особо пострадала за все годы войны. Как, в принципе, и большая часть земного шара – но отчего-то Ньютону пока трудно смириться с этим фактом. Хоть он и рад тому, что уютная Фили, которая отпечаталась у него в памяти, практически не изменилась с тех времен, как он был здесь в последний раз.

– Знаешь… – отхлебнув кофе, начинает было Ньютон, поворачиваясь к Германну, но тут же осекается, замечая вдруг, как тот напряженно и почти шокировано высматривает что-то на противоположной стороне улицы. Гайзлер чуть хмурится и подвигается ближе к Готтлибу, чтобы самому взглянуть на то, что так привлекло внимание Германна…

Вау, – только и может произнести Ньютон в первые несколько секунд – а потом у него просто напрочь пропадает дар речи, пока он всматривается в стремительно прибывающую толпу людей на улице и во все увеличивающуюся концентрацию декораций, по мере того, как они приближаются к зданию центра. – Нет, Германн, боюсь, это не конвент и даже не карнавал…

Ньютон едва ли не давится пончиком, с ощутимым трудом пропихивая последний кусочек – потому что совершенно не такую научную конференцию представлял он в своей голове все это время. То, что он видит сейчас, действительно больше напоминает какой-нибудь Комик Кон в миниатюре, но никак не серьезное научное мероприятие.
Это все кажется сейчас таким странным, что Гайзлеру кажется, что у него вот-вот взорвется мозг.

– Ну и толпа, как будто на День Независимости, – ворчливо бормочет водитель такси, пока они тащатся черепашьим темпом в общем потоке машин.
– Да уж, – тихо произносит Ньютон, поднимая глаза на Германна и встречаясь с ним взглядом.

Это все охренеть как странно.

На протяжении довольно продолжительного времени они, по сути, были прикованы к одному месту – существовали практически как настоящие затворники в стенах своей лаборатории. Они не особо светились все то время, пока шла война – по правде говоря, они вообще не светились, потому что в какой-то момент стало совершенно не до этого. Каждая секунда была на счету, а все их силы оказались брошены на то, чтобы по максимуму накапливать информацию о разломе и кайдзю – особенно после того, как в научном отделе остались только они вдвоем.
И теперь, когда они смотрят по сторонам и видят десятки людей, на одежде которых то тут, то там красуется символика PPDC и Кей-Науки; видят все эти плакаты, флаги и сувениры…

Это все охренеть как странно, – повторяет Ньютон вслух, потому что это все до сих пор не укладывается в голове.

Чувак, мы что, сами того не подозревая, стали частью поп-культуры?
Вот уж действительно, кто бы мог подумать – теперь они с Германном были где-то на одном уровне вместе с фигурками кайдзю и миниатюрными моделями Егерей.
Эта концепция, в самом деле, кажется какой-то невероятной. Одно дело – детишки, выпрашивающие автограф, но это – уже какой-то совершенно иной уровень.

– Черт, если бы я знал, что тут такая движуха, то надел бы что-нибудь повеселее, – разглядывая раздосадовано бормочет Гайзлер, упершись подбородком в плечо Германна.
– Парни, а вы тоже, что ли, как их там… косплееры? – вдруг неожиданно звучит голос таксиста.

Ньютону кажется, что если бы он сейчас все еще жевал пончик, то точно бы подавился им – только уже с неминуемым летальным исходом. Он не знает, что ему делать – расхохотаться? возмутиться и начать скандалить? Потому что это настолько абсурдно, что Гайзлер просто не знает, как реагировать.
Однако подавить смешок удается с колоссальным трудом – хотя, наверное, это по большей части нервное. Поджав губы, Ньютон бросает взгляд в сторону Готтлиб и осторожно кладет ладонь на его бедро в предупреждающем жесте – чтобы тот не принялся препираться с таксистом.

Германн, я сейчас в буквальном смысле помру со смеху.

– Да нет, не совсем, – наконец, Ньютон находит в себе силы ответить так, чтобы его голос звучал более или менее нейтрально. – Мы типа ученые, знаете. Изучаем всякие… штуки.

Ему кажется, что еще немного, и Германн его точно придушит прямо тут, при свидетеле в лице таксиста – ну а что, он сам виноват, что не узнал нас с самого начала, тут кругом плакаты с нашими фото!
Гайзлер и сам не знает, что это вдруг на него нашло – видимо, всему виной одновременная неожиданность и абсурдность ситуации, к чему они оба оказались не готовы.

– Германн, – подавшись чуть ближе к Готтлибу и понизив голос, произносит Ньютон, всматриваясь в толпу людей, что сконцентрировалась возле корпуса, – почему у меня такое чувство, что если мы сейчас выйдем из машины, то нас моментально растащат на сувениры – еще до того, как мы успеем добраться до главного входа?

+1

19

- Мы оригиналы, - почти зло шипит сквозь зубы Готтлиб, не в силах сдержать собственную реакцию совсем, несмотря на сжимающие его бедро пальцыНьютона.

Нейросвязь услужливо подсказывает ему и значение слова, и все ассоциирующиеся с ним действия и события. Подумать только! Они - косплееры! Как вообще такое можно подумать, они что, действительно выглядят сейчас точно так же, как и весь этот, собравшийся на улицах сброд? А Ньютон ещё хотел "надеть что-нибудь повеселее", чтобы окончательно сойти за посмешище...

Впрочем, стоп. Он неожиданно ловит себя и на мгновение закрывает глаза - это ведь оно самое. Та самая реакция, то самое возмущение, раздражение и та же самая нетерпимость, что зародились в нём в ту их судьбоносную первую встречу, те самые ощущения и противоестественная, такая похожая на отцовскую злость, что стоила ему в своё время так много. Поэтому шумно выдохнув через нос, он мысленно отодвигает её в сторону и пытается взглянуть на всё иначе - глазами Ньютона и через эту призму своими собственными, но без предвзятости или инстинктивного желания встать в агрессивно защитную позу.

Очередной плакат в подозрительно радужных тонах заставляет руку Германна против воли коснуться отметины у себя на шее, которую теперь совершенно не прикрывает всё ещё расстёгнутый на две пуговицы воротник. Он думал об этом, глядя на своё отражение в ванной и практически слыша голос отца, отражающийся от плитки и возвращающийся к нему снова и снова. Ты спишь с доктором Гайзлером? Теперь - да. Но смог бы он с той же уверенностью и тем же вызовом действительно сказать это, когда оно стало правдой, а не чем-то вожделенным, но далёким?

Но вот только сейчас до него доходит - не просто оставленный Ньютоном засос, но и его яркое, невозможно очевидное в циркулирующем между ними дрифт-потоке желание оставить тот заметным, открытым, явным, - что это? Он хочет сделать таким образом заявление? Он хочет, чтобы они, в том самом смысле они стали чем-то официальным, достоянием общественности? В таком случае совершенно точно напрочь отпадёт необходимость что-то говорить их отцам и прочим родственникам - всё растащит эта многочисленная и многогранная толпа.

- Ньютон, почему они пишут наши имена через дефис? - слышит он свой собственный, не слишком уверенный голос.

И тут же на ум приходит и та самая несостоявшаяся методика Гайзлера-Готтлиба, и их несуществующий синдром, и много чего ещё, что в научном мире частенько пишется через дефис, ничего дополнительного, кроме совместной работы не предполагающий. Но в голове уже звучит начало Скажи спасибо, что не через сл... тут же почти разбивающееся именно об это. Косая черта с наклоном вправо. Германн медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на вытаращившего на него глаза биолога, в которых к своему вящему ужасу он может прочитать весь ненужный ему тайный смысл этого простого знака.

- Я имею в виду, они не очень сильно ошибаются в своём мнении, но - прочистив горло, уже более привычным тоном, хоть ещё пока и отдающим некоторым то ли испугом, то ли удивлением, продолжает Готтлиб, - откуда им знать?!

- Теперь я вспомнил, - вдруг оповещает их таксист, паркуя машину возле тротуара, чтобы не бодаться с перекрывающими въезд на основную парковку Центра ограждениями. - Об этом было в недавнем большущем докладе ООН. Не прямо о том, - он тут же мотает головой и поправляется, видя в зеркало искажённое шоком лицо одного из своих пассажиров, - что вы чпокаетесь - без обид, господа учёные, особенности лексикона - скорее он был, как бишь там.. о "беспрецедентном вкладе науки в нашу общую победу", что "во многом только благодаря сведениям, полученным докторами, работающими бок о бок в единой связке на протяжении более десяти лет".. И так далее. Никто ничего не сказал напрямую, но сделать какой-то иной вывод о тонкости этих самых "единых связок", было сложно.

- Как тогда так вышло, что вы нас не узнали? - спрашивает вслух Германн, чтобы скрыть проступившие ярким румянцем на щеках смущение и стыд, а ещё чтобы проигнорировать ворох других, наверное, всё же куда более важных вопросов, роящийся у него в голове. Доклад ООН? Что за чёрт? Почему он о нём ничего не знает? И какого дьявола там ещё могли наговорить?

- Я таксист, гений, - он наконец оборачивается к ним, упираясь для удобства ладонью в правое пассажирское кресло. - Слушал эту муру по радио пол дня, так что понятия не мел о том, как вы выглядите. Ваша фамилия Готтлиб? Мужик, что читал всю эту заумную пропагандистскую лекцию, ваш отец?

Германн закатывает глаза, не удостоив это ответа. Ну, конечно. Ларс Готтлиб и его длинные руки, его макиавеллевские схемы. После победы PPDC и триумфа программы Егерь над проклятой Стеной Жизни им всем надо было спасать лицо в глазах общественности, восстанавливать кредит доверия и свою компетенцию. В докладе точно было море пропаганды и выдуманных историй, восхвалений PPDC и людей, трудящихся на его благо - вот, откуда такой ажиотаж, вот, откуда столько символики и радости, столько по крайне мере кажущегося признания и столько людей здесь и сейчас. Конференция могла бы пройти незамеченной, если бы Ларс не устроил из этого пиар-акцию себе, ТОК, Егерям и собственному сыну, то ли проводя его очередное испытание, то ли подкладывая свинью. Отличный ход, отец, ничего не скажешь. Их сложнейшая, многоуровневая, напоминающая трёхмерные стартрековские (хотя, Ларс никогда не признал бы этого сравнения, а Германн никогда бы в здравом уме его не предложил) шахматы игра, похоже, вышла на новый уровень.

А ещё Ньютон прав (в который раз).
Германн снова смотрит в окно и перспектива быть "растащенным на сувениры" кажется ему с каждой секундой всё более и более реальной, процент её вероятности растёт буквально на глазах, рождая в нём отчего-то напрочь отсутствовавшую до того нервозность и лёгкую неуверенность. Объектом запугиваний и издевательств он был, объектом насмешек и сомнений был, объектом разочарования - остаётся, а вот объектом чужого обожания? Чтобы по улице на полном серьёзе ходили люди с его лицом или именем на одежде? Чтобы то тут, то там мелькали очки на цепочке, своеобразные подобия его жилеток (возможно, Ньютону придётся взять свои слова про устаревший характер его гардероба назад?) и - что, наверное, самое вызывающее и крайне сомнительное с любой точки зрения - даже трости.

Выйти из автомобиля в этот поток не то чтобы страшно: первое время их явно не заметят в этой толпе, потому что на такси никто особо внимания не обратил до сих пор, несмотря на его наглость в перемещении, но Германн всё равно не торопится расплатиться с говорливым водителем и схватиться за ручку. Вместо этого он оставляет вниз ставший ему совсем неинтересный стаканчик кофе и выпускает из пальцев прислонённую к двери трость, чтобы полноценно повернуться к Ньютону. С несколько секунд он просто смотрит на него, такого неожиданно миниатюрного, потерявшегося где-то между всё нарастающим в их общем пространстве волнением и азартом (он ведь так хотел стать рок-звездой и, похоже, это всё-таки случилось?) и опасением (возможно, желая всё это, он всё же такого масштаба не ожидал и не предполагал?), такого юного, несмотря на свой фактический возраст, и такого уязвимого, несмотря на горящие глаза и бьющий ключом боевой дух, несмотря на напор и умение отстаивать свои идеи, своё мнение и самого себя. Как ему раньше удавалось удержаться?

Германн подаётся вперёд и целует его, обхватывая лицо обеими руками, страстно, глубоко, почти отчаянно. Как будто кто-то или что-то может в любой момент отобрать у него и Ньютона, и возможность видеть его и целовать.

- Ты ведь со мной? - полушёпотом спрашивает он, восстанавливая дыхание, и только получив в ответ широкую озорную улыбку, свойственную только Ньютону Гайзлеру, он поправляет на плече лямку сумки с планшетом и записями, крепко сжимает рукоять трости и открывает дверь.

+1

20

– Знаешь, Германн… Им совершенно не обязательно знать наверняка о том, что мы вместе в этом самом смысле, чтобы, ну…

Ньютон осекается и вдруг понимает, что не в состоянии произнести это вслух – настолько этот факт выносит мозг. Ну, знаешь, шипперство, фанфики, вот это вот все. Оно стоит примерно на той же полочке, где и косплей, ты легко найдешь, сдерживая порыв глупо захихикать, Гайзлер косится на Германнна и отхлебывает уже давно остывший кофе, одновременно будто бы пытаясь спрятаться в стаканчике.
Интересно, а про них уже пишут фанфики? От внезапности этой мысли Ньютон почти давится попавшей в горло корицей – помнится, в юности он и сам одно время грешил тем, что пописывал фанфики по Стар Треку, благо, что эти творения не видела ни одна живая душа.
Может быть так, что теперь они с Германном теперь сродни тому же Спирку?..

Черт возьми, насколько же странно думать об этом. Все эти годы было легко строить из себя рок-звезду, но в самом деле быть ею – это уже совершенно другое дело.

То, как краснеет и смущается доктор Германн Готтлиб – это просто самое очаровательное зрелище в мире. Настолько очаровательное, что Ньютон сперва пропускает все слова таксиста мимо ушей – но потом все же их смысл доходит и до него. Он и сам чувствует, как начинают гореть щеки (или это все Германн?), а грудь распирает изнутри от едва сдерживаемого хохота (а вот это уже точно он, без сомнений).

Чувак, мы ведь уже это обсуждали – твой старик, может, и обладает властью в определенных кругах, но, к счастью, он не способен управляться людским сознанием, вздернув бровь, Ньютон обращает на Германна серьезный взгляд. Я имею в виду… Да, легко направить мозги людей так, чтобы они начали кого-нибудь поносить и ненавидеть. Но вот заставить любить и восхищаться – почти нереально. А теперь посмотри на всех этих людей с плакатами.
Гайзлер тихо фыркает себе под нос, скользя взглядом по этой разношерстной публике, которая, тем не менее, собралась сегодня в одном месте по одному и тому же поводу.

Люди просто соскучились по ощущению праздника. Пусть и во времена войны с кайдзю жизнь старалась течь своим чередом – а как иначе было выжить среди всего этого? – однако ощущение этого перманентного груза на плечах не давал эти самые плечи расправить, не давал вздохнуть полной грудью.
И сейчас эта научная конференция больше походит на какой-то красочный фестиваль – в декорациях всегда солнечной Филадельфии это все выглядит еще больше впечатляюще. Потому что людям было нужно что-то такое.
Ньютон уверен – сейчас на этом фестивале собрались люди не только из Филадельфии, а как минимум и из близлежащих штатов. Действительно, по масштабам это все напоминает Комик Кон и День независимости в одном флаконе – уровень единения и зрелищности почти такой же.
И совсем скоро им с Германном придется окунуться во все это с головой.

Страх.
Ньютон, может и не испытывает прям страх в полном смысле этого слово – но, определенно, чувствует нечто, близкое к этому. Мандраж – вот более подходящее слово. Мандраж, заставляющий ладони слегка потеть и сердце биться чуть быстрее.
Он чувствует себя так, словно они с Германном все это время пробыли в какой-то одинокой хижине на краю мира, и теперь им нужно влиться обратно в цивилизацию, снова начать коммуницировать с обычными людьми. Снова начать жить – в полном смысле этого слова.
Возможно, все именно так и есть – до этого момента они не распространялись о своей деятельности на широкую публику. И Гайзлер вдруг думает о том, что выступать перед той же комиссией ООН было куда проще…

Но уже в следующую секунду от страха практически не остается следа – потому что Ньютона едва ли не сносит потоком эмоций и чувств, исходящих от Германна. И если бы Гайзлер сейчас не сидел, то точно бы потерял равновесие.
Черт возьми, они кинулись с головой в дрифт, совершенно не задумываясь о последствиях – после такого, после того, как они столкнулись лицом к лицу со стрекочущими тварями из другой вселенной, им все будет по плечу.

До тех пор, пока Германн смотрит на него так.
До тех пор, как он касается лица Ньютона так, будто он – величайшее сокровище во всей вселенной и антивселенной.
До тех пор, пока целует так – выбивая весь воздух их легких и все мысли из головы.

Он почувствовал это – почувствовал на краткую долю секунды, как внутренне напрягся Германн, уже готовый отвергнуть все это разворачивающееся за окном действо; готовый сесть на своего любимого конька и начать распространять во все стороны концентрированное раздражение…
Но ничего из этого не случилось.

И пусть Готтлиб попросил его не радоваться слишком в открытую и слишком сильно тому, как слоем за слоем обваливается этот фасад, что тот выстраивал все эти годы вокруг себя, но Ньютон совершенно ничего не может с собой поделать, как бы он ни старался.
Я тебя обожаю, чувак.

Гайзлер зажмуривается сильно-сильно, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез. Потому что всего этого могло не быть, если бы… И тут Ньютон легко может провалиться во все хитросплетения альтернативных вариантов развития событий – но он понимает, насколько это все неважно сейчас.
Сейчас у них с Германном есть настоящее – их общее настоящее, без каких-либо альтернативных вариантов.

Всегда, – улыбнувшись, так же полушепотом отзывается Ньютон, сжимая запястья Германна, а после оставляя поцелуй на костяшках его пальцев.

– Эй, парни, я, конечно, все понимаю – но я только недавно сменил тут обивку, так что давайте где-нибудь в другом месте, окей? – вдруг подает голос со своего места водитель, о существовании которого они уже успели порядком подзабыть. Ньютон прыскает себе под нос и с пару секунд роется в кармане куртки, вытаскивая несколько купюр, и, даже не пересчитывая, вручает те таксисту, подхватывая стаканчики с кофе и выбираясь следом за Германном.

Сейчас кажется, что они ехали в такси целую вечность – но, на самом деле, вся поездка заняла максимум минут двадцать. На них сразу со все сторон наваливаются прохлада улицы (Филадельфия хоть и солнечная, но все-таки на дворе пока что февраль), звуки голосов и фоновый шум оживленного города – и Ньютон, выкинув стаканчики в ближайшую урну, рефлекторно берет ладонь Германна в свою. Еще не хватало потерять друг друга в этой толпе, где все одеты практически одинаково – господи боже, Ньютон и не подозревал, что однажды доживет до чего-то подобного.
Быть может, им удастся максимально безболезненно пробраться к главному входу, который маячит от них в метрах пятидесяти.

– С ума сойти, Германн, никогда не видел такую огромную концентрацию шерстяных жилеток на квадратный метр, – со смешком произносит Ньютон, подавшись чуть ближе к Готтлибу. – Кажется, ты вернул на них моду.

А еще, кстати говоря, Гайзлер совсем не против приобрести потом футболки с их фамилиями – не потому, что он такой самовлюбленный нарцисс, а чисто в качестве сувенира на память…

– Ого, классная куртка! – произносит кто-то прямо над ухом Ньютона, вынуждая того шарахнуться в сторону. Гайзлер успевает выцепить взглядом только чью-то спину – облаченную в почти такую же куртку, как и он сам, только, конечно, далеко не оригинальную, повидавшую виды и почти разорванную на клочки. Ньютону каким-то неведомым чудом удалось найти умельца, который вернул его любимую кожанку в почти первозданный вид и залатал пострадавший рукав.

А теперь, оказывается, что он просто мог купить практически идентичную на каком-нибудь E-Bay.

– Невероятно. Просто охренеть, – не скрывая искреннего изумления, выпаливает Ньютон, обращая возмущенный взгляд в сторону Германна. – Знаешь, я не удивлюсь, если на входе нам придется доказывать всем, что мы – это мы!

Кажется, часть этого раздражения Готтлиба передалась ему, и теперь Гайзлер понятия не имеет, чего ему хочется больше – чтобы их все-таки растащили на сувениры или все же дойти до относительно спокойного места в целости и сохранности, совершенно незамеченными.

+1

21

- Но я думал.. - начинает было Готтлиб, но тут же замолкает и хмурится, глядя перед собой, - нет, это ты думал, что все эти вещи.. фанфики, боже, и шипперство? касаются только выдуманных персонажей и не относятся к настоящим людям, - снова пауза и на этот раз чуть более долгая, включающая в себя странный взгляд в сторону людей за окном. - Только представь себе, насколько это было бы неловко, если бы мы не.. Не сошлись, если бы всё ещё по-прежнему спорили.

Спирк, значит. Может, до этого эти "фики" и не видела ни одна живая душа, но теперь Германн обладал уникальным знанием об их фактическом существовании вместе с кратким, хоть и очень смутным содержанием, пронёсшимся в голове Ньютона. Спирк. Это ведь Спок и Кирк слитые в одно? Если о нас пишут эти ваши фанфики, нас тоже как-то так могли назвать? Каким словом их могли бы обозначить?

Он фыркает и поражается самому себе - как же быстро цепляется это всё, вся эта поп-культура и всё ей сопутствующее, все эти вредные привычки и дурацкие словечки. Как репейник. В своё время отец высек бы его до белых пятен перед глазами за одно только упоминание чего-то подобного, поэтому даже Стар Трек (или, наверное, лучше сказать "только Стар Трек"?) смотрелся тайно, из-под полы, под покровом ночи или под предлогом проведения дополнительных занятий. Это было самое дерзкое, что Германн  позволял себе в части противостояния его воле, потому что там были звёзды, там был космос, свободный полёт и исследование, триумф разума над страхом и глупостью. Идеальное будущее. Космическая утопия, несмотря на все её недостатки и упрощения.

Но так ли много он потерял, отказывая себе во всём остальном? Глядя на Ньютона, пожалуй, он не сказал бы. Ведь, если не брать в расчёт их внешний вид, их манеру держаться, тихость одного и вычурную громкость другого, следование правилам или их игнорирование.. другими словами, если счистить всю мишуру и детали, оставляя лишь их как личности, окажется, что Ньютон всё это время страдал от тех же самых проблем - сомнение, тяжесть интеллекта, непонимание и неприятие, необходимость вечно рваться вперёд и что-то кому-то доказывать. Он точно так же страдал от того же самого одиночества. Все эти их маленькие и не слишком расхождения, все эти тонкости - рок-звезда или пыльный библиотекарь - не сыграли решающей роли в общей картине. Чтобы по-настоящему что-то изменить, им нужно было объединиться. Им нужен был кто-то равноценный, кто понимал бы, кто поспевал бы и при этом вечно толкал бы вперёд, кто разделял бы и дополнял одновременно. Как там обычно говорят, вторая половинка? Скорее, недостающее полушарие. Left brain - Right brain. Поэтому они подошли друг другу так идеально.

- Какой кошмар, - отзывается Готтлиб на ремарку о жилетках таким тоном, что невозможно разобрать, он серьёзен или это такой неразбавленный сарказм. - Раньше я мог в любой момент позволить себе любую и они всегда были в абсолютной доступности. А теперь, боюсь, будет ажиотаж. А что касается личности... - он оглядывает толпу, выискивая в ней знакомые силуэты и лица. - Полагаю, нашим лучшим доказательством может послужить майор Ковальски и его команда. Не хочу даже представлять, какой всё это для них сейчас кошмар и в какой панике они пытаются решить усложнившуюся задачу по нашей защите. А мы с тобой тут как пушечное мясо сейчас, Ньютон...

Он вспоминает ту часть толпы, что предпочла футболки и плакаты с более радикальным содержанием - всё же не все продолжали жить нормальной жизнью, не все соскучились по солнцу и беззаботности, по ощущению победы и праздника. Настоящего праздника. И ассоциация с Днём независимости ему более чем нравится, отчасти напоминая старый фильм с Уиллом Смитом и.. кстати, тем самым актёром, что исполнял роль так полюбившегося Ньютону доктора Йена Малкольма. Там тоже бывший когда-то исключительно американским праздником День независимости распространил своё действие на всю планету, ознаменовав победу над инопланетными захватчиками. Сродни им. И пусть они закрыли Разлом не четвёртого июля, а всего лишь двенадцатого января, но истинное значение этого дня от того не стало меньше. Есть ли название у дня, когда часы остановились, как есть оно у приснопамятного K-DAY?

Во всей этой круговерти и бедламе, последовавшем за победой, они даже пропустили день рождения Ньютона (надо будет обязательно наверстать), что уж говорить о правильном (достойном) названии для этого дня. Для тех, кто принимал участие в тех событиях, это в равной степени и праздник, и день скорби, день потерь, день, окрашенный в красно-чёрные тона боли.

Настоящие проблемы начинаются, когда до входа в павильон с аудиториями остаётся около пятидесяти метров.
Дело в том, что основная часть толпы игнорирует этот самый вход, равно как и огороженный проход к нему лишь до поры до времени. Не красная дорожка Оскара, но по степени привлечения внимания в данном случае - что-то очень близкое. И они, разумеется, направляются прямо к ней, что в конечном итоге не остаётся незамеченным.

И вот здесь, словно по волшебству, появляется Ковальски и его люди. Толпа взрывается радостным воплем и уже через мгновение военные окружают их плотным кольцом, блокируя чрезмерно жаждущих близости "фанатов".
"Это они!", "Я думал, он выше!", "Доктор Готтлиб, я хочу от вас детей! Они ведь будут такими же гениями?!" и много-много другого аудио-мусора и прочей гадости летит на них со всей сторон, столпившиеся по обе стороны ограждения люди ликуют, свистят и хлопают. Кто-то продолжает трясти радужными плакатами, кто-то бесконечно и без ритма скандирует "На-у-ка-на-у-ка-на-у-ка". Вспышки камер прорезаются выкриками просьб дать автограф, "пять" или хотя бы подержаться за руку.

- Мозги спасут мир!

- Клёвые татушки!

- А на заднице кайдзю есть?

- У вас был дрифт?

- Математика лучшая! Биология отстой!

- Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Это какой-то ночной кошмар, а не научная конференция.

В дверях их неожиданно встречает Джонсон, администратор и основной организатор всего этого мероприятия, и он совершенно очевидно в бешенстве. Том самом (или уж очень похожем), от которого несколькими минутами, а то и часами ранее отказался Германн.

- Где вас черти носят, господа? - выпаливает он вместо приветствия, пунцовый как рак и явно взмыленный. Глаз едва не дёргается, край рубашки выбился из-под ремня брюк, а листы уже неряшливо торчат из прижимаемой им к груди папки, угрожая вывалиться и разлететься во все стороны по полу. - Мы ждём вас ждут уже битый час! Никто не может начать выступление из-за этой толпы, и вы ещё...

- Хотите сказать, не вы это организовали? - моментально почувствовав слабость, Германн перехватывает инициативу. В хмурости и способности быть угрожающим ему нет равных среди простых смертных, чьи имена не начинаются на "Л" и не заканчиваются на "С". - Не пытайтесь перевесить на нас свою некомпетентность в части организации. Это не мы устроили из серьёзного научного мероприятия балаган.

Он щурится и играет интонациями почти так же, как делал это обычно в спарринг-матчах по пререканию с Ньютоном, но всё же в его общении с другими людьми чего-то не хватает. Оно другое. И злость с раздражением здесь неподдельные, они искренние, и здесь Германн имеет в виду каждое сказанное им слово.

- Балаган?! - Джонсон багровеет ещё сильнее, давясь от возмущения воздухом и едва не роняя свою папку.

- А как ещё вы это назовёте? - выставив перед собой трость, Готтлиб укладывает на неё обе руки, Ковальски сотоварищи многозначительно молчат. Они наслышаны о пререканиях, что обычно сопровождают все совместные часы бодрствования последней пары кей-учёных гонконгского Шаттердома, но за всё путешествие не услышали и хоть сколько-нибудь повышенных тонов. И вот теперь они обращаются в глаза и уши, потому что легенда есть легенда, даже если она живая и стоит прямо перед тобой. - Тем более, если всё это собрание стихийное и не имеет к проводимому вами мероприятию ни малейшего отношения. Ни толпа, перегородившая вход, ни шествие, ни мишура и украшения... - Он склоняет голову чуть на бок, страшно напоминая Ларса за минусом стоящего рядом Ньютона, трости и сумки через плечо. - Я не говорю о том, что любая уважающая себя конференция не позволяет такого обращения с гостями. Пусть нам и не выделено полноценное выступление, мы всё ещё числимся как приглашённые участники. Тонкости направления приглашений в сторону, но вы не только не поселили нас в ближайших отелях, вы даже не организовали нам трансфер, в связи с чем мы были вынуждены добираться самостоятельно и, в виду отсутствия информации о расширении пиар-сопровождения проекта - даже если оно не ваше - застряли.. в этом, - на последнем слове он уже так разошёлся, что, увлёкшись, стукнул тростью об пол для усиления эффекта. - Вам должно быть стыдно, мистер Джонсон.

+1

22

Чувак, мы не просто пушечное мясо – мы как горстка картофельных чипсов, над которыми кружат чайки. И, как только мы попадем в поле их зрения, от нас ничего не останется.
Конечно же, Гайзлер излишне драматизирует (наверное), но это действительно ощущается именно так – все более или менее спокойно до тех пор, пока они лавируют в потоке людей, но стоит им только выбраться на относительно открытое пространство…

Ньютон как будто бы наблюдает все в замедленной съемке, параллельно отсчитывая секунды и осматриваясь по сторонам, следя за реакциями и выжидая тот момент, когда –

Кажется, все это начинается с ошалелого взгляда одной мелкой рыжей девчушки, сжимающей в одной руке плюшевую Черно Альфу, а другой дергая своего отца за рукав куртки, чтобы потом тыкнуть пальцем в их с Германном сторону.
А потом все это распространяется как по цепной реакции – от одного к другому, постепенно охватывая практически всю толпу людей. Распространяется с какой-то просто реактивной скоростью, словно по щелчку пальцев – и Ньютон даже не знает, как ему на это реагировать. Ужасаться или восхищаться?

И в тот момент, когда Гайзлер уже почти готов схватить Германна в охапку и кинуться что есть силы ко входу – совсем, как тогда, когда они бежали по коридорам Шаттердома – в этот момент их со всех сторон обступает Ковальски и компания, преграждая тем самым фанатам доступ к их с Готтлибом телам.
Черт возьми, они действительно как самые настоящие рок-звезды – шагу не могут ступить без охраны, надо же! Шум вокруг стоит такой, что это почти дезориентирует – Ньютон успевает улавливать только обрывки каких-то отдельных фраз. Раньше он не знал, что за какие-то считанные секунды можно испытать такое количество самых полярных эмоций – смущение, удивление, растерянность, раздражение, негодование.
Хотя, это же Ньютон Гайзлер – конечно же, он знал.

Когда они, наконец, спустя, кажется, целую вечность пробираются ко входу, Гайзлер кидает взгляд на толпу в последний раз – и натыкается глазами на фигуру, стоящую в стороне от всего этого шума и неразберихи. Фигуру, облаченную в кроваво-красные одежды, с какими-то диковинными рисунками на лице, из-за чего становится проблематично понять, парень это или девушка – так или иначе, кто бы это ни был, но он(а) смотрит прямо на Ньютона. Их взгляды на пару секунд пересекаются – и Гайзлер невольно чувствует холодок, пробежавший вдоль позвоночника.

Он вдруг совершенно не кстати (или наоборот вовремя?) вспоминает тот разговор Германна со своим отцом. Разговор, невольным слушателем которого стал и Ньютон.
Он помнит, что тогда сказал Готтлиб-старший –

Культисты винят, ненавидят и почитают вас.

Ньютон старательно пытается не добавлять в этот коктейль эмоций еще и страх – самый настоящий страх, не мандраж или волнение. Страх за них обоих.
Гайзлер чуть хмурится и мотает головой – черта с два с ними тут что-нибудь случится. Они пережили апокалипсис и нападение кайдзю – что им какая-то конференция, тем более что они под надежной охраной.

И одновременно с этим Ньютон старается не думать о том, что люди порой бывают пострашнее самых ужасных монстров.

В ушах все еще шумит от гула толпы – и хоть внутри все тоже суетятся и бегают, но все равно ощущается все не так оглушающе.
Но почти сразу же над ухом начинает зудеть организатор – и ладно бы просто зудеть, так он еще и высказывает им какие-то претензии!

Гайзлер уже было делает шаг, чтобы высказать все, что он думает по этому поводу – но Готтлиб реагирует быстрее.
Ньютон чувствует это еще до того, как Германн успевает открыть рот – это мелькает яркой угрожающей вспышкой в их общем пространстве, разгораясь медленно, но уверенно – и невольно заставляя задержать дыхание.

Уже представляю, какие ужасные вещи ты сделал бы с их книгой жалоб. Хотя, может, она у них где-то есть?..

Он вдруг понимает, одно дело – самому ругаться с Готтлибом до белых пятен перед глазами. Но совершенно другой экспириенс – это наблюдать Германна со стороны, совсем со стороны, не будучи непосредственным участником спора.
В какой-то момент Ньютон понимает, что откровенно пялится, стоя едва ли не с приоткрытым ртом. Да, он в очередной раз убеждается в том, что Готтлиб – это диагноз. Тем не менее, когда Германн включает свою «готтлибовость» на полную катушку, это не ощущается так, как если бы вместо него тут сейчас стоял Ларс. Может, потому, что дело именно в Германне – и при любых обстоятельствах Германн всегда остается Германном, похожий на своего отца на столько же, на сколько он от него отличается.

Подберите свои слюни, доктор Гайзлер, как будто слышит он в голове то ли свой собственный голос, то ли голос Германна – сейчас трудно определить точно.

– Да, приятель, ты вообще видел, что там творится? – кивая в сторону улицы, добавляет Ньютон. – Да там настоящая мясорубка, без подмоги мы бы сюда не добрались – только по частям, разве что. Не удивлюсь, если и во время Q&A будет такая же хрень – и нас просто закинут в аудиторию, доверху забитую людьми, – взглянув на Германна, продолжает Гайзлер, покачав головой.
– Да как можно! – Джонсон едва ли не подскакивает на месте, все-таки роняя бумажки и начиная их судорожно собирать, попутно продолжая: – У нас все подготовлено – на панели с вопросами будут присутствовать только ученые, аккредитированные журналисты и те, кто успел заранее зарегистрироваться. Места строго ограниченны, зал все-таки не резиновый…
– Знаешь, чувак, на твоем месте я бы не слишком горячился насчет «все подготовлено», – кашлянув в кулак, отзывается Ньютон, все же помогая бедняге поднять пару бумажек с пола – те, что прилетели прямо ему под ноги.

– А я все думал, вы это или не вы, а потом подумал – ну кто еще начинает скандалить с самого порога? – слышит Гайзлер откуда-то позади, а затем оборачивается, натыкаясь взглядом на знакомое лицо.
Сто лет бы его не видел.

Стивен Янг, физик. Тот, кто покинул ряды Кей-Науки в числе самых первых, и с кем Ньютон разругался под конец в пух и прах.

– Рано или поздно это все, – произносит Стивен, обводя рукой лабораторию, а после снова продолжая ковыряться в своих бумажках, – загнется, так не лучше ли уйти до того, как все развалится на части…
– Если это все, – в тон ему отвечает Гайзлер, откладывая в сторону скальпель и тем же самым жестом обводя лабораторию, – и загнется, то только из-за таких как ты, Стивен, которые готовы все бросить и свалить при первой же возможности. Куда ты там собрался? В Будапешт? Думаешь, ты сможешь спрятаться там, когда кайдзю затопчут весь земной шар?
– Не все такие же чокнутые, как ты, Гайзлер – я точно не намерен тратить свое время на эту бесперспективщину! – выпаливает Янг, с грохотом укладывая на стол коробку, в которую он затем начинает закидывать свои вещи.
– Так, может, тогда вообще не стоило влезать во все это, умник? – парирует Ньютон, скрещивая руки на груди и наблюдая со своего места за поспешными сборами уже бывшего коллеги. – Еще скажи, что ты веришь в эту тупую Стену!
– А если и скажу, то что?!
– Я бы не рисковал на твоем месте, приятель, у меня тут скальпель под рукой – и, нет, я не угрожаю. Пока что.


– Коллеги, какие-то проблемы? – невинно интересуется Янг, пока Ньютон судорожно думает о том, как ему на все это реагировать.
Да какие мы тебе коллеги, Ньютон поджимает губы, бросая короткий взгляд в сторону Германна.

Черт, ну они же все-таки взрослые люди – мало ли, что было в прошлом, правда?
Однако от воспоминаний, что ослепляющее сверкают на периферии зрения, никуда не деться.

– Нет, Стив, все отлично. За исключением паршивой организации все просто супер, – с такой же невинной улыбкой отзывается Гайзлер. – Сколько лет, сколько зим, правда? Как там в Будапеште? Или ты нашел что-нибудь более перспективное?

Прости, Германн, я не смог удержаться.

+1

23

Какое поэтичное сравнение, у кого только ты таких нахватался, у кайдзю? Потому что явно не у него, хотя... он вспоминает 2014 год и начало их переписки, её развитие, увеличение количества листов, всё разбухающие конверты, грозящие превратиться из обычных писем в бандероли. Ньютон тогда называл его манеру изъясняться витиеватой. Позже он эту же манеру называл долбанутой и древней, но тогда...

Германн тяжело вздыхает неожиданно для самого себя, но, слава богу, провалиться в очередной приступ рефлексивных воспоминаний ему не даёт волнение в толпе и плотно сжимающееся кольцо людей вокруг. А ещё образ плюшевой Черно Альфа буквально застревает перед его мысленным взором на несколько долгих минут, и та часть разума, что явно набралась дурацких привычек и желаний от Ньютона, всё это время хаотично размышляет о том, может ли быть в природе точно такая же, но Броулер Юкон?

Появление Стивена Янга ожидаемо и неожиданно одновременно.
Ожидаемо - потому что они видели его имя в списке заявленных выступающих, неожиданно же потому что ему делать здесь и сейчас, в холле, вместо того чтобы занимать положенное ему место в аудитории? Может, дело в общей далекой от спокойствия атмосфере, может, в той волне страха, что прокатилась от Ньютона и пойманного им образа очередного культиста по их единому пространству всего пару минут назад, может, это просто паранойя, но подобное поведение Янга вдруг кажется математику странным. Подозрительным. Он слегка щурится, оборачиваясь на вопрос Стивена, едва не пожав плечом в ответ на мысленную реплику Ньютона.

Гневные воспоминания последнего мелькают перед глазами яркими всполохами, электризуя нейронную связь и покалывая кожу. Забавно, но он буквально чувствует, как позаимствованная у Ньютона частичка личности рвётся в бой, чтобы начистить этому самодовольному хмырю рожу, и вместе с тем радуется, что перенятое биологом у него терпение и умение сдерживать свои порывы удерживает того на месте, лишь изливая его энергию в плохо скрытый сарказм. Они действительно друг друга уравновешивают, и для подобного ему даже не надо было класть Ньютону руку на плечо - всё сработало самостоятельно.

Кстати, о руках и плечах, а также всех прочих участках тела. Он напоминает им обоим, что официально дрифта у них не было - совершенно точно не с кайдзю, а как объяснить причину дрифта между собой, они даже не обсуждали - соответственно, в ходу большая часть их привычной динамики общения. Быть может, совместная работа в последние недели, дни и часы апокалипсиса и внесла свои корректировки (всё этот засос, чтоб ему), но основные моменты остались неизменны. В частности его правило касаемо ПВЧ. Никаких рук, никаких плеч, никаких поцелуев, если только Ньютон не желает спровоцировать локальную войну. Вот только правильно ли это? Логично ли? Германн уже запутался в том, каким он был до этого и каким стал после, каким он мог бы быть, если бы трёх-(весьма условно)-сторонний дрифт не состоялся. Каким он должен быть сейчас, если учесть все допущения и выбросить из уравнения его личности чужие фасетчатые глаза и перманентный гул мыслей его многолетнего партнёра на фоне? Слишком сложно.

Поморщившись, Готтлиб сосредотачивается на Янге, на своих (?) ощущениях и воспоминаниях. Это внезапно оказывается ещё сложнее - те дробятся и расслаиваются, перемешиваясь с воспоминаниями Ньютона, и отделить те друг от друга вдруг совершенно не представляется возможным.

Факт, - математик обрывает себя, едва не заговаривая вслух, - Стивен насолил не только доктору Гайзлеру. У Германна к нему свои счёты, потому что именно Стивен стал первой ласточкой. Стивен подал негативный пример. Именно с его ухода начался весь этот нескончаемый отток в департаменте физики, и вскоре после его ухода, последовал второй. А потом Германн вдруг обнаружил себя единственным человеком в Шаттердоме Лимы, который разбирался в физике вообще и физике Разлома в частности. Его работа над предсказывающей моделью застопорилась, потому что Разлом и его природа неизбежно тянули в своё гравитационное поле внимание, силы и время.

Конечно, "доктор" (да, именно так) Янг злит и его самого, злит безотносительно того коктейля эмоций, что испытывает по отношению к бывшему коллеге доктор Гайзлер, злит настолько, что буквально кулаки чешутся прописать ему хорошенький хук справа. Вот только Германн не боец и никогда им не был. Его руки предназначены для цифр и формул, для мела и клавиш, для чертежей и в крайнем случае тонких (и не слишком) инструментов, другими словами - для математики, инженерии, программирования... и немного, совсем чуть-чуть - для музыки. Но никак не для бокса или банальных драк. Германн Готтлиб отнюдь не слабак: когда вам пол жизни приходится едва ли не таскать на руках почти весь вес нижней части тела, опираясь на трость и подтягивая себя на лестнице, вы просто не можете себе позволить быть слабым. Но тем не менее.

- Прошу меня извинить, - раздражённо (и весьма натурально) произносит Готтлиб,выпрямляясь и отставляя трость чуть в сторону. - Я не любитель бессмысленных светских бесед, тем более, когда нас ждут неотложные дела. Полагаю, начало выступлений и так слишком подзатянулось. Хотя, я и не могу представить, ко чёрт вам помешала толпа или наше отсутствие.

- Ваше мнение.. - тихонько, как будто совершенно неуверенно, подаёт голос Джонсон. Причём делает он это зажмурившись.

- Простите? - и едва не вздрагивает, когда Германн снова обращается к нему, недобро сверкнув глазами.

- Мнение, доктор, - сглотнув с заметным усилием и всё же открыв глаза, уже чуть более уверенно продолжает администратор. - С тех пор как мы скорректировали программу выступлений и понимание значимости самой конференции, мы пришли к выводу, что в финале, он же будет началом Q&A, полезным и важным будет услышать ваше с доктором Гайзлером мнение относительно того, что расскажут наши основные гости. Мы бы хотели таким образом подвести итог..

- То есть, чтобы мы с доктором Гайзлером подвели итог, - не дождавшись конца реплики то ли сознательно именно перебивает, то ли уточняет Германн.

- Что-то в этом роде, да, - слышит он обречённый ответ.

+1

24

Плечи, руки, ноги… Слушай, может еще на всякий случай проведем линию и не будем подходить друг к другу ближе, чем на пять метров? Ньютон кидает в сторону Германна чуть нахмуренный взгляд, тихо вздыхая. Чувак, я, конечно, понимаю, что вечно ругающиеся Гайзлер и Готтлиб это стереотип с многолетней выдержкой, и люди будут в шоке, если мы не будем скандалить хотя бы пять минут, но черт…

Да, никто не знает о том, что у них с Германном был дрифт – и это именно та информация, о которой распространяться крайне нежелательно. Но даже и безотносительно дрифта с мозгом кайдзю и всех сопутствующих ему побочных эффектов – люди меняются, а особенно они могут поменяться после того, как пережили апокалипсис и совместно поспособствовали спасению мира.
Сейчас особенно сложно представить, как бы все сложилось, не случись между ними дрифта – на самом деле, ничего бы не было случилось, потому что если бы Ньютон попытался и во второй раз дрифтовать в одиночку, то совершенно точно бы поджарил себе мозги – в натуральном смысле.

Возможно, в какой-нибудь из параллельных вселенных именно так и случилось.
Гайзлера внутренне передергивает от одной только мысли о том, что все могло пойти совершенно иначе. И он невероятно рад тому, где они с Германном находятся сейчас – даже несмотря на то, что приходится испытывать на себе несовершенства по части организации конференции и коммуницировать с бывшими коллегами по цеху.

Вновь взглянув на Готтлиба, Ньютон коротко скользит взглядом по его шее, чтобы лишний раз удостовериться в том, что засос все так же на месте – и довольно улыбается про себя. И он вдруг понимает, что отдал бы все на свете ради того, чтобы посмотреть на то, как Германн бы отделал Стивена тростью по роже.
А насчет локальной войны… Посмотрим, Германн.
Пока что хватит и наличия недвусмысленной отметины на шее.

– В Будапеште прекрасно, Гайзлер, бываю там почти каждое лето. А насчет перспектив – как видишь, пока решил обосноваться в Штатах, веду курс в местном университете, – с такой же елейной улыбочкой отзывается Стивен. Кажется, он хочет сказать что-то еще – Ньютон подмечает, как тот вздергивает брови, чтобы добавить что-то очень мерзкое и обидное (в этом нет никаких сомнений), но в этот момент в разговор очень вовремя встревает Германн.
Когда Готтлиб делает шаг вперед, кажется, что даже его трость глухо стучит об пол с каким-то чуть ворчливым выражением. От знакомых ноток раздражения в голосе Германна у Ньютона странным образом как-то даже теплеет в груди – наверное, потому, что это самое раздражение в данный момент направлено не на него, а в сторону Стивена. Кажется, что еще немного, и Гайзлер снова начнет пялиться на Готтлиба самым бесстыдным образом, но слова несчастного организатора возвращают его в реальность.

– Германн, ну брось ты так зыркать – уже закошмарил бедного парня чуть ли не до обморока! – подмигнув Готтлибу, улыбается Гайзлер, обращаясь затем к Джонсону: – Будет вам наше ценное экспертное мнение – только давайте уже двинем куда-нибудь.

Странным образом, но Ньютон вдруг чувствует постепенно подкатывающее к горлу ощущение паники. Нет, он никогда не боялся публичных выступлений – уж что-что, но это всегда ему давалось с легкостью. А потом он понимает, что ему в голову пробралось воспоминание Германна – на одной из похожих конференций, как раз во время его выступления, Треспассер вылез на поверхность. В тот день новость об этом разлеталась со скоростью света, и выступление было не то, что остановлено – бесцеремонно прервано резким приступом страха и паники, прокатившимся по толпе присутствующих.
И сейчас Гайзлер как будто чувствует эти отголоски не-своего страха, ворочающиеся в солнечном сплетении неприятным комком.

Просто блеск, только этого еще не хватало, вот действительно.
На несколько мгновений Ньютон даже как будто бы выпадает из реальности, очухиваясь уже в тот момент, когда Джонсон уже ведет их по направлению нужной аудитории. Гайзлер идет как будто бы на автомате, по инерции, и оглядывается по сторонам так, будто бы видит все это в первый раз.
Взгляд вдруг цепляется за чашу с разноцветными леденцами, стоящую на стойке информации – и по инерции Гайзлер смещает курс чуть вбок, подходя ближе и выуживая оттуда несколько чупа-чупсов, один из которых он тут же начинает шумно разворачивать.

Не смотри на меня так, чувак, у меня нервы шалят, ничего не могу с собой поделать. Мне нужно отвлечься, а иначе я просто взорвусь.
Ньютон ловит взгляд Германна, чуть вздергивая брови, и, облизав ядрено-синий чупа-чупс (интересно, а он красит язык?), вынимает тот изо рта, жестом предлагая его Готтлибу.

– Со вкусом черники. Кисленький, – едва сдерживая смех, произносит Ньютон, наблюдая за выражением лица Германна.

На самом деле, он не представляет, что именно они будут говорить – толком не получается сформировать что-то более или менее осмысленное в своей голове, пока они идут по направлению к нужному залу, пересекая изгибы бесконечных коридоров.

Когда они, наконец, добираются до нужной аудитории, Ньютон чувствует, как не него обрушиваются флешбэки со времен преподавания в MIT – ряды столов, расположенные амфитеатром, типовой минималистичный дизайн, который сейчас пестрит различными плакатами с изображениями эмблем K-Science и J-Tech.
Все присутствующие сидят по своим местам – и разом замолкают, как только замечают их с Готтлибом, спустя пару секунд начиная перешептываться. Это – не то же самое, что толпа фанатов на улице, но Ньютон все равно чувствует себя максимально нервно.

В какой-то момент Джонсон сует им в руки программу выступлений, чтобы они с Германном более или менее ознакомились с темами докладов. Ньютон скользит взглядом по словам, практически не вникая в смысл – приходится перечитывать одно и то же по нескольку раз. Привкус черники кислит на языке, и Гайзлер сдерживается изо всех сил, чтобы не начать с остервенением грызть чупа-чупс. Вместо этого нога начинает чуть дергаться в привычном нервном тике.

Чувак, если так подумать, мы можем рассказать куда больше, чем все они, вместе взятые.
Однако проблема в том, что большая часть информации все еще под строгим грифом «секретно». Этот факт вдруг начинает фрустрировать куда сильнее, чем раньше.

Ну что, вдарим рок в этой дыре? – тихо фыркнув, вполголоса произносит Ньютон, когда они уже усаживаются на первом ряду, и обращает взгляд в сторону Германна – пальцы ощутимо дергаются от подсознательного желания взять Готтлиба за руку.

0

25

Упоминание их линии вызывает острый укол раздражения и почти инстинктивное желание повернуться к Ньютону и вступить в очень даже не мысленную, а вполне себе вербализированную перепалку на тему. Набор аргументов уже выстраивается у него в голове, а сознание привычно, совершенно без участия нейросвязи и какого-либо другого усилия отсекает присутствие и значение окружающих, оставляя в поле его внимания одного лишь биолога. Но он всё же успевает опомниться и ухватить себя до того, как ляпнет что-то непоправимое, в итоге замерев со слегка нелепым видом - приоткрыв рот, набрав воздуха и возмущённо уставившись на коллегу. Успевает, потому что вся эта волна моментально поднявшейся в нём многолетней реакции разбивается о мыли Ньютона об оставленном у него на шее засосе.

Ещё где-то минута требуется ему, чтобы придти в себя - снова начать дышать ровно и избавиться от белых пятен перед глазами. Его даже слегка покачивает, так что приходится тяжело навалиться на трость. Лучше бы, конечно, стабилизировать себя, оперевшись на Ньютона, но именно этот вариант он только что отмёл, напомнив им обоим о правиле. Однажды, возможно, он откажется от него полностью - ведь предпосылки есть, достаточно вспомнить хотя бы этот совершенно бесшабашный поцелуй в такси, у них ведь были свидетели! - но, кажется, сейчас не время и не место давать слабину и показывать присутствующим что-то сверх нужного. Тем более, когда один из непосредственных наблюдателей Стивен Янг.

То, как он произносит фамилию "Гайзлер", нарочито пропустив титул, совсем не добавляет ему очков, опуская всё ниже и ничего в общечеловеческом рейтинге Германна Готтлиба. За все годы их работы и споров даже он не позволял себе так обращаться к биологу. Сколько бы кажущегося или наигранного презрения или чего угодно ещё он ни добавлял в свои слова и обращения, он никогда - никогда - не опускал его титул. Он слишком уважал Ньютона и его интеллект, его вклад, его старание, его упорство и упрямство, самопожертвование, в конце концов, ещё до всех этих самоубийственных дрифтов с кайдзю. Как иначе можно было назвать такую самозабвенную отдачу науке в ущерб всему остальному?

Германн, ну брось ты так зыркать. И он против воли бросает остаточный осуждающий грозный взгляд на биолога. Какова ирония, правда? Только похвалишь его про себя, только задумаешься о том, как может быть несправедлив к нему мир и как ты сам не всегда ведёшь себя правильно, так за этим обязательно последует какая-нибудь колкая фраза, вызывающая раскаяние. Германн только качает головой и снова поправляет на плече уже порядком оттягивающую его лямку.

//К-DAY
Почему-то он думает о нём, когда идёт вслед за Джонсоном к аудитории, буквально всеми органами (словно не своими) чувств ощущая на себе взгляд плетущегося чуть позади Янга. Как будто ему за спину, разместившись на затылке не слишком метафорическими глазами всё это время глядят Предвестники. Его даже внутренне передёргивает, а мысли снова закручиваются вокруг того самого дня. Кажется, с тех пор он и не был больше на конференциях, на таких "спокойных" точно. С того дня, когда его аудитория разорвалась на тысячи мелких осколков обрывками телефонных звонков, всхлипываниями, криками и почти физически ощутимым в воздухе страхом и шоком, все научные собрания, в которых он участвовал, носили хаотичный, панический, а затем и строго милитаризированный характер. Светская наука со всеми её составляющими ушла для него тогда в прошлое, и, казалось, навсегда. А теперь она возвращалась, неравномерно, толчками и вспышками возникая у него в сознании воспоминаниями и ассоциациями, не всегда приятными, но всё, что он может, это лишь болезненно поморщиться, прекрасно понимая, что всё это обязательно просочится в дрифт.

И оно просачивается, взвинчивая Ньютона ещё сильнее, бросая его на самые грани эксцентричности, и вот он уже подцепляет где-то леденец, громко шуршит обёрткой, а потом с удовольствием облизывает его, довольно причмокивая.

- Ньютон! - многозначительно выдавливает математик, не в силах совсем удержаться от выговора. - Это уже перебор даже для тебя.

Закатив глаза, он качает головой в знак отказа от "предложенной" ему конфеты, пытаясь мысленно пойти с самим собой на компромисс. И правда, если он нервничает, пусть займёт чем-то себе рот и руки - существует небольшая вероятность, что хотя бы к моменту их выступления он расправится с лакомством и будет выглядеть хотя бы не таким ребёнком. Ньютону можно, - напоминает он себе, добавляя потом, что даже и нужно, что во многом это одна из важнейших составляющих его личности, то, что делает его именно тем Ньютоном Гайзлером, который достиг так много, который решился всё же следовать за своим порывом до конца, который спас этот чёртов мир, совершенно не отвечающий ему взаимной симпатией и бережностью, в которого он.. Готтлиб одёргивает себя вполне физически - поправив на этот раз жилетку жестом, до боли даже ему самому напоминающим те, что он видел у капитана Пикара и его офицеров. Германн, соберись.

Джонсон снова суёт им в руки какие-то бумажки - описания, уточнения, имена и темы - математик даже не удостаивает это повторного взгляда. Он уже видел программу выступления и против воли (чисто по привычке) выучил её разве что не на зубок. Теперь, растерянно вертя её в руках, он в пассивном режиме (чтобы успокоиться) пытался прикинуть, на сколько все события сдвинутся по времени с учётом их опоздания и всё продолжающихся волнений.

Я знаю, что ты не удержался с Ганнибалом. Зачем-то говорит он, глядя куда-то в стол перед собой. То есть, разумеется, ты знаешь, что я знаю. "Но это круто, поэтому я всё-таки наверное расскажу"? Серьёзно, Ньютон... Мы можем рассказать куда больше, чем они, мы знаем на этом этапе куда больше, чем они могли бы даже вообразить, даже если бы они остались в PPDC, но дело не в этом. Большая часть всего, что мы знаем, не имеет никакого отношения к общественности. Большую часть при всём желании не вплести в мирную жизнь. И потом... Он замолкает, пропуская ньютоновскую реплику про рок и непроизвольно морщась в ответ на неё, а после вздыхает и протягивает под столом руку, сжимая и стабилизируя подрагивающие пальцы биолога, укладывая затем их сцепленные руки себе на колено. Я согласился на всё это и уверен в тебе только потому что язык свой ты не смог сдержать до того, как заглянул в глаза Отачи, до того, как она чуть не обвила тебя своим языком, до того, как в полной мере осознал, насколько дрифт есть двусторонняя магистраль. Я хочу верить, что теперь ты понимаешь, Ньютон. Пожалуйста.

Даже не знаю, для чьего блага больше - нашего общего, PPDC или твоего.

Отредактировано Hermann Gottlieb (06-08-2018 13:11:38)

+1

26

Ньютон, соберись.
И он не знает точно – его ли собственный это голос или же это Герман взывает к спокойствию, транслируя это в их дрифт-пространство. По правде говоря, на данном этапе Гайзлер уже перестал различать.
Ему бы самому хотелось собраться – чтобы не трястись каждой клеточкой своего тела, чтобы не слышать удары собственного сердца в ушах, чтобы не отстукивать кончиками пальцев неровный ритм по всем хоть сколько-нибудь горизонтальным поверхностям.
Проще сказать, чем сделать.

Вкус чупа-чупса уже практически не ощущается – как будто бы все рецепторы приглушились, чтобы Ньютон в полной мере мог насладиться своим собственными разыгравшимися нервами.
Он пытается отвлечься, краем уха слушая чье-то выступление и параллельно вырисовывая ручкой на полях программки бессмысленные узоры – спирали и геометрические фигуры.

В тот момент, когда Ньютон почти заканчивает миниатюрный рисунок Эмпайр Стейт Билдинг и взбирающегося по нему Кинг-Конга, Германн вдруг берет его за руку. Гайзлер едва ли не подскакивает на месте, почти роняя ручку и обращая на Готтлиба вытаращенные глаза.
Чувак, а как же твое правило против ПВЧ? фыркает Ньютон, сжимая ладонь Германна в ответ и делая глубокий вдох.
Это почти как уже ставшая их инсайдерским мемом калибровка проприоцепций – нечто подобное Ньютону и нужно было, чтобы хотя бы более или менее успокоиться, собрать все трясущиеся от нервов кусочки себя в одну кучу.

Германн вытаскивает из его воспоминаний тот разговор с Ганнибалом Чау – и Гайзлеру почти становится стыдно от того, насколько же он тогда быстро проболтался, даже не подержал интригу!
Как обычно – он просто чересчур увлекся со своими рассуждениями, а потом просто не смог остановиться...
А на упоминании Отачи Ньютон рефлекторно сжимает пальцы Готтлиба сильнее, чуть хмурясь и старательно гипнотизируя застывшим взглядом в мелькающие слайды презентации, которую демонстрирует очередной спикер.

Черт, Германн, тебе обязательно нужно было?..

И перед глазами кислотно-бирюзовыми картинками воспоминаний проносится и переполненный подземный бункер, и это ощущение концентрированного и неразбавленного страха от осознания того, что за ним пришли, она знает, где он находится, чувствует и видит его же глазами. Ньютон и сам чувствовал это – потому что уже тогда был повязан коллективным разумом, уже тогда был его частью.
Он вспоминает тот момент, когда над ним обрушился потолок; когда он почти почувствовал на себе язык Отачи – и Ньютона на секунду передергивает от смешанных в кучу самых разных ощущений.

Возможно, я просто тщеславный идиот. Немного. Не сильно. Но тщеславный.
А, возможно, ему просто хочется, чтобы все знали, какой же ценой на самом деле досталось это спасение мира – пойди что не так, и все бы просто развалилось по частям. Ведь Германн не просто днями и ночами скрупулезно чиркал формулы на своих досках – он просчитывал каждое очередное нападение кайдзю до мельчайшей секунды, чтобы жителей потенциально находящихся в опасности районов можно было быстро эвакуировать. За этими формулами – тысячи спасенных жизней. Да, жертв было не избежать в любом случае, но так их хотя бы можно было существенно сократить.

Но цифры не врут.
Все могло пойти не так в момент первого дрифта с мозгом кайдзю – да, это был всего лишь его кусок, даже не половина, но Крушитель миров Гайзлера действительно, в буквальном смысле был собран из того, что нашлось под рукой. И дело даже не в криво закрепленном контакте, который периодически прошивал током мочку уха – Ньютон рисковал провалиться в дрифт и в итоге вообще не вылезти из него. В процентном соотношении шансов у него было примерно 50/50. Не совсем плохо, но и не то, чтобы очень уж обнадеживающе – все зависит от того, насколько ты являешься оптимистом, пессимистом или реалистом.
В тот момент Ньютон не был ни одним из них – он просто старался не думать над конечным исходом всего этого мероприятия.

Со вторым дрифтом все было сложнее – Гайзлер уже не мог не думать о последствиях, однако и в этот раз он пытался не заострять на этом внимания. Пусть он и понимал, что еще один дрифт – да еще и с целым мозгом хоть и небольшого по размеру, но кайдзю – может поджарить ему мозг ко всем чертям.
А потом Германн решил идти в дрифт с ним – и Ньютон уже не мог думать ни о чем другом, хоть он и понимал, что теперь подвергает риску не только себя…

Но, с другой стороны, есть ли существенная разница в том, какой именно ценой было выстрадано спасение мира – учитывая конечный положительный результат? Не все ли теперь равно, что конкретно могло пойти не так в тот или иной момент времени, если сейчас можно уже об этом не думать – не нужно об этом думать в принципе, потому что апокалипсис уже не наступает на пятки всему человечеству.
Под окнами торчат десятки их с Германном фанатов – так что же нужно ему еще?

– Я не собирался все разбалтывать, окей? – стараясь звучать тихо, шепчет Ньютон, подвинувшись к Готтлибу чуть ближе. – Я же не настолько идиот, в конце концов. Надеюсь, у меня в принципе получится выдавить из себя хоть что-нибудь, когда я выйду туда, – продолжает он, кивая в сторону кафедры.

Однако до этого еще целая куча времени – благо, что где-то посередине запланирован перерыв на кофе. Не то, чтобы Гайзлеру нужно еще больше кофеина для того, чтобы трястись с новой силой, но сидеть несколько часов на одном месте это тоже довольно сомнительное удовольствие.

А еще Германн сказал Я уверен в тебе.
И Ньютон, глупо улыбаясь, понимает, что ему не нужно никакое почитание фанатов – главное, чтобы Германн верил в него и держал его за руку. Пусть даже иногда и в метафорическом смысле.

Из-за затянувшегося начала перерыв решено сократить с получаса до двадцати минут – не то, чтобы очень значительный сдвиг в расписании, но хотя бы что-то. По крайней мере, совершенно никто из присутствующих не протестует против этих корректировок.

– Десятью минутами больше, десятью минутами меньше – какая уже разница? – пожав плечами, резюмирует Ньютон, глядя на Германна, и вешает куртку на спинку стула. – Пойдем, что ли, заценим, что у них там подают на кофе-брейке – если честно, я бы просто глотнул воды, во рту дохрена сладко теперь…

– Мне кажется, или с последнего раза, как мы виделись, у тебя прибавилось татуировок? –доносится сзади смутно-знакомый женский голос, заставляющий Ньютона тотчас же обернуться – потому что нет никаких сомнений в том, что обращаются к нему.
– Оу… Шерил? – вздернув брови, произносит Гайзлер, полностью развернувшись к девушке. – И тебе привет…

Шерил Макдауэл, биохимик. Покинула подразделение Кей-Науки в числе последних – так что у нее было чуть больше баллов, чем у того же Стюарта, но не намного. По крайней мере, с ней получилось распрощаться не со скандалом – да и то потому, что Шерил в один момент просто пропала, оставив после себя почти все свои вещи и короткую записку.

Германн, почему это все начинает походить на какую-то жутко пошлую встречу выпускников? Я на свои никогда не ходил – это теперь мне в качестве наказания?

Отредактировано Newton Geiszler (07-08-2018 13:44:38)

0

27

Правило никуда не делось, - чуть ворчливо и, наверное, немного устало отзывается Германн, с мгновение взвешивая "за" и "против" того, что он делает и не стоит ли ему отпустить руку и уложить обе над ноутбуком на стол. В конце концов, да, он сам об этом вспомнил, и ему не помешала бы сейчас (и вообще теперь) хотя бы капелька последовательности и своих прежних самоконтроля и сдержанности, а не всего этого хаотичного броуновского движения мыслей, чувств, порывов, так свойственного Ньютону. Отчасти даже немного обидно, что именно гайзлеровская манера превалирует, беря верх и едва ли не стирая его самого и всё, чем он когда-то был. Страшно? Немного, - уверяет он самого себя, стараясь не замечать комок тошноты подступивший к горлу. Это всё просто голод. Ведь что такое стакан кофе и пара пончиков, когда они не ели толком уже почти больше суток. И вообще сейчас не самое удачное время и место, чтобы снова думать о том, как же Ньютон радуется всем переменам, как путается Германн в своих ощущениях относительно того.. почему они вместе? Если всё так плохо, если он был так зажат и невыносим, если...

Руку настолько хочется отдёрнуть, что кожу едва не жжёт в месте их соприкосновения с биологом - как он может успокаивать кого-то и придавать уверенность, когда у него самого всего этого нет? Когда.. Я просто убрал из него первую П - публичность.

Их руки никто не видит. При идеальном раскладе даже те, кто сидит рядом, но даже если им приспичит повернуться и рассмотреть, это всё равно можно квалифицировать как полу-публичность. И это тот компромисс, на который Германн готов пойти с самим собой без дискомфорта и сожаления. Отчего же он тогда чувствует себя так гадко?

Обязательно ли ему нужно было?
Кто знает.

Он просто вдруг подумал об этом. О сцене, разворачивающейся перед глазами яркими всполохами ощущений и запахов - цветастая улица, химически сладкий аромат "аптеки", даже с такого расстояния кажущиеся угрожающими своды черепа Реконера - проклятый вход в этот чёртов храм, - остро-кислые нотки готовящейся еды, протухшая рыба, занятость, безразличие, наглость, аммиак, своя жизнь - даже сейчас, даже на самом краю существования, всего в нескольких минутах, часах и днях от неминуемого апокалипсиса - своя, конкретная, занятая, вопреки всякой логике безразличная к этому самому апокалипсису жизнь. И диалог, слишком странный и осмысленный, слишком глубокий для человека, который занимается контрабандой и чёрным рынком, хотя в самый последний момент тот не забывает скользнуть обратно, на свой привычный, обманчиво мелкий уровень. У Германна даже сейчас бегут по спине мурашки и проступает холодный пот - опасность расходится от Ганнибала широкими волнами во все стороны, перехватывая его дыхание каждый раз, когда тот двигается. Но Ньютону всё равно, он словно не воспринимает половину окружающей его реальности, находясь на каком-то совершенно параллельном ей уровне - И мудрый совет: не доверяйте ему. - но это клёво, слишком клёво - его буквально разрывает от желания поделиться, он едва не скачет на месте, потому что он такой такойтакойтакой, и Германн может обломаться, потому что он был прав.

Самое жуткое во всём этом - Ганнибал Чау, беспринципный, эксцентричный и опасный преступник, понимает истинные последствия этого поступка куда лучше. Он сразу видит всё, сразу думает о том, что не пришло в голову больше никому - на тот момент даже самому Германну, слишком занятому сначала паникой, потом злостью, потом унизительным замешательством, чтобы сообразить. Чёртова двухсторонняя магистраль.

И вот как раз поэтому сейчас Ньютон неправ. Есть. Есть и очень большая разница в том, какой именно ценой, каким именно способом им досталась победа, как именно они буквально выдрали её из тонких насекомоподобных лап Предвестников. Она есть, потому что маршал Хансен обеспокоен. Она есть, потому что мелкие фасетчатые глаза заглянули буквально им в душу и продолжают смотреть до сих пор. Есть, потому что им снятся кошмары, потому что не все их решения и порывы они могут на сто процентов идентифицировать, как свои. Есть, потому что Германн иногда с ужасом понимает простую на самом деле, совершенно логичную вещь - если Предвестники управляли начисто лишёнными воли кайдзю, и они двое теперь связаны со всем этим не поддающимс воображению роем единой сетью, они могут это тоже. А ещё она есть, потому что когда Разлом распался под гнётом ядерного взрыва, выплёвывая из себя напоследок еле живого Райли, Германн слышал вой.

И всё это - лишь у них в голове.
Всё это - тайна настолько страшная и тяжёлая, настолько глубокая и чудовищная, что Германн не может заставить ни себя, ни Ньютона хоть что-то об этом сказать.

Хансен и так считает угрозой одного из них, приставив второго в наблюдение и анализ, не представляя даже близком, с чем он имеет дело. Интересно, догадался бы Пентекост? Задумался бы об этом, теперь, когда апокалипсис не был настолько реален? Или силы покинули бы их неизменного маршала, как только с горизонта испарилась бы та единственная цель, что поддерживала пламя в его раздираемом болезнью теле?

О, Юпитер.
Как же всё это сложно.

Он вздрагивает едва ли не всем телом, когда Ньютон подвигается ближе и что-то шепчет ему практически на ухо. Замерев, с несколько секунд Германн просто борется с собственным замешательством, благо через псевдо-дрифт ему удаётся восстановить потерянные куски реплики, и тогда он улыбается. Неожиданно легко и немного смущённо. Что-то выдавить. Ну, конечно! У него отчего-то совершенно нет сомнений в том, что стоит первому вопросу прозвучать, как Ньютон включится в свой обычный бьющий ключом энтузиазм и его будет не остановить. В хорошем смысле. Потому что Германн ещё ни разу не видел другого человека, который так бы любил науку, любил свои исследования, биологию и все её детали, детальки, деталечки, все эти мелкие и не очень составляющие, открытия и - о, боги! - возможности, которые разворачивались под его ловкими знающими пальцами, словно тот был факиром, а ткань бытия под его пальцами - гремучей змеёй.

Он знает это, потому что сам когда-то был таким же. Очень давно, кто-то, может быть, даже сказал бы, что глубоко в детстве. Кто-то, кто выбил из Германна всю эту страсть, эту жадность, эту гордость и горящее желание рассказать и поделиться, говоря взахлёб, оставив его "пустым" и затянутым, сдержанным - Потому что иначе никто не будет воспринимать тебя всерьёз, Германн! Ты не можешь так говорить о серьёзных вещах, о науке и ожидать понимания. Кто-то, чьё имя Ларс.
Поэтому его маленькая тирада о том, что числа это строительный материал божественного творения была такой нелепой и смешной, заслужившей кривляния Ньютона у него за спиной. Поэтому математик обычно говорил конкретно и сухо.

Само название - кофе-брейк - не оставляет Германну никак надежд на присутствие чая, хотя всё может быть. От горького привкуса, едва разбавленного молоком, во рту давно осталась неприятная кислота, но он всё ещё не готов заменить её обычной водой.

- Я боюсь представить... - начинает было он только чтобы оказаться прерванным женским голосом откуда-то позади. Очередной гость, очередной привет из прошлого, очередная коллега.

Готтлиб моментально затыкается и, чисто инстинктивно обернувшись на голос, отступает слегка назад. Доктор Макдауэл - имя он совершенно автоматически черпает из мыслей Ньютона, титул же добавляет по привычке - биохимик (и это он уже помнит самостоятельно, спасибо большое), поэтому они практически не пересекались и уж совершенно точно не обменивались и парой слов, кроме приветствия. Какие именно отношения её связывали с биологом, можно только догадываться (дрифт пока молчит), но комментарий о татуировках звучит настолько выбивающимся из общего ритма и привычной Германну (доктору Германну Готтлибу, ладно) атмосферы, что он даже теряет дар речи. Впрочем, к нему совершенно не обращались, и это тоже о чём-то говорит.

Ну, ты же хотел наверстать упущенное... - чуть потерянно отзывается тот, понимая, впрочем, что вопрос был скорее риторическим. Ничего не может с собой поделать. И оно действительно похоже - не то чтобы Германн знал, как такие вещи могут выглядеть, ведь на свои встречи он тоже никогда не ходил, но зато ходили Карла и Бастиан, снабжая его историями и впечатлениями, а также сравнениями с тем, как подобные же явления отображает массовая культура в сериалах и кино. И всё же здесь нет его настоящих одноклассников и сокурсников, что не может не радовать до невероятной степени облегчения - одна лишь мысль о подобной встрече вызывает разве что не слабость у него в ногах. А в его случае эта слабость может быть опасной. Хорошо ещё, что большая часть из присутствующих коллег знала его уже после инцидента и никому не приходило в голову сравнивать, ностальгировать или жалеть. Они уже видели, что доктор Готтлиб с тростью не менее (а то и в разы более) внушителен и грозен, чем без неё.

- Германн! - вот и до него доходит очередь, когда сбоку звучит мягкий голос со знакомым русским акцентом, тут же напоминающий ему о Кайдановских. - Чёрт бы всё побрал, едва выбрался вас найти, сколько лет!

Доктор Королёв с таким трудным для его произношения именем Ираклий - Германн отваживается попробовать не запнуться о него только у себя в голове - выглядит бодрым и таким же жизнерадостным, несмотря на возраст и прошедшие годы. Один из инженеров, трудившихся над прототипной моделью Егерей, ещё даже до полнофункционального Mark I. Он продержался до середины второго Поколения и даже тогда ушёл не по своей воле - просто ему не повезло поддерживать идеи Германна в эпоху царствования Ларса. Но, насколько математик мог судить по их продолжившемуся профессиональному общению и нынешней широкой улыбке и расставленным в стороны для объятия рукам, на их взаимоотношения это никак не повлияло.

Вот тебе и никаких ПВЧ, - панически проносится у него в голове, пока он пытается не сжаться, готовясь к типичному русскому приветствию.

Отредактировано Hermann Gottlieb (07-08-2018 13:33:42)

+1

28

Черт, Германн, они окружили нас и отрезали все пути для отступления.
Да, может быть, Ньютон и хотел наверстать упущенное – но именно этот аспект своей юности предпочел бы скипнуть и никогда-никогда к нему не возвращаться. Засосы оставлять намно-о-ого приятнее, знаешь ли. Примерно в миллиард раз приятнее.

Ньютон успевает заметить краем глаза, как в их сторону приближается еще один старый знакомый – по правде говоря, сам Гайзлер не в состоянии выудить из своей памяти его имя, хоть он и узнает в нем одного из инженеров.
Фамилия Королев, причудливое имя – и поток смешанных, но по большей части все-таки теплых чувств, пронесшихся волной в их дрифт-пространстве. Гайзлер тихо фыркает себе под нос, ощущая обреченность Германна перед неотвратимым тактильным контактом в виде несомненно крепкого и выбивающего весь кислород из легких объятия.
Да, инженеры в то непростое время перемен оказались в очень шатком положении. У них, по сути, было не так уж и много выбора, на самом деле – в отличие от ученых.

Чувак, у тебя, определенно, какой-то особая суперспособность притягивать к себе русских.

– Да знаешь, по правде говоря, с 2022-ого года татуировок так и не прибавилось – странным образом, – отвечает, наконец, Ньютон, обращая свой взгляд на Шерил. – Немного не до этого было, сама понимаешь.

– Да… – девушка чуть сконфуженно выдавливает из себя улыбку и поправляет не очень сильно нуждающиеся в этом волосы, а затем после короткой паузы добавляет. – Если честно, все еще чувствую, что должна извиниться за тот свой уход. Хотя, правильнее будет сказать побег. Сначала я, конечно, хотела объясниться и попрощаться по-человечески, но потом решила, что без лишних слов будет проще. Наверное…

И в ответ на это Ньютон сперва только и может, что пожать плечами – а что еще тут скажешь, ну правда?

На самом деле, будь это все на самом деле какой-нибудь встречей выпускников, уровень неловкости был бы другой. Да, она бы – эта самая неловкость – определенно чувствовалась бы, но несколько иначе.
Согласитесь, немного неловко после стольких лет снова пересечься с чуваком, по отношению к которому ты все еще чувствуешь тонну презрения. Да, они со Стивеном не стали выяснять друг с другом отношения, продолжая тот не очень приятный разговор, но оттого и больше было в их репликах неприкрытого лицемерия, сарказма и неприязни. Именно такой коктейль из эмоций ощущал Гайзлер по отношению ко всем бывшим коллегам – к кому-то в большей степени, к кому-то в меньшей, но все же. По этой части Ньютон тоже не признавал полумер – как и во всем, в общем-то. Для него каждый из тех, кто в какой-то момент покинул подразделение Кей-Науки по доброй воле, просто перестал существовать как личность.
Грубо? Может быть, ну а что поделать?

Возможно, он просто чересчур злопамятный. Возможно, стоило бы просто, как говорится, «отпустить и забыть», но Ньютон так и не смог. Быть может, он и сам не был в огромнейшем восторге от всей этой системы, частью которой неразрывно являлась Кей-Наука – но это место дало ему возможность применить свои способности по максимуму, дало ему возможность стать частью чего-то большого и значимого. Да, может быть, в масштабах всего этого он был всего лишь одним из винтиков, но без этих винтиков все бы развалилось.
Но даже им с Германном – единственным двум оставшимся винтикам всея Кей-Науки – удалось удержать все в относительной целостности. На самом деле, у них просто не было выбора – а еще было дохрена упорства, у каждого из них. Упорства, огромного количества упрямства и желания выиграть эту войну и спасти этот чертов мир.

Конечно, у всех были разные обстоятельства и причины покинуть Корпус – но со стороны это действительно смотрелось как отчаянный, трусливый побег. А, возможно, Ньютон просто излишне все драматизирует и слишком близко принимает все это к сердцу.

– Да что уже сейчас это обсуждать, правда? – все же отвечает Гайзлер, улыбаясь уголком рта. – Так-то уже ничего особо не изменишь, в любом случае.
По крайней мере, Шерил хотя бы не ведет себя как полная задница – в отличие от того же Стивена, которого, слава богу, пока что не видно на горизонте. Это хоть немного, но все же прибавляет ей очков.

– Господа – и дама, – басит откуда-то сбоку Королев. – Все же предлагаю что-нибудь по-быстрому перекусить, если вы не против, конечно!

На секунду Ньютон успевает перехватить взгляд Готтлиба и коротко улыбнуться ему.
Живые люди, Германн, офигеть, ты можешь в это поверить? И даже не слишком неловко – если ставить оценку по десятибалльной шкале, то это где-то примерно 6,5…
Место под кофе-брейк находится на прилегающей к аудитории террасе – на улице в достаточной степени тепло, чтобы находиться на открытом воздухе было комфортно.

В какой-то момент они с Готтлибом ненадолго разделяются – тот вместе с Королевым отходит к той стойке, где разливают кипяток и разложены чайные пакетики со всеми возможными и невозможными вкусами, а сам Ньютон остается в компании Шерил.

– Надо же, а я и не думала, что вы с Германном сойдетесь… Хотя, наверное, что-то подобное и стоило ожидать, учитывая то, как вы постоянно самозабвенно препирались, – налив себе кофе, произносит вдруг Шерил, как ни в чем ни бывало размешивая сахар.

Сначала Ньютон думает, что ему показалось – а когда спустя пару секунд до него, наконец, доходит смысл, он чуть ли не проливает на себя кофе. Пальцы все равно умудряется обжечь.
Я сказал 6,5? Забудь! 172! 172!!
Он с трудом заставляет себя не начать тотчас же ошалело озираться по сторонам в поисках Германна – и с таким же трудом заставляет себя успокоиться и выглядеть максимально непринужденно.
Получается так себе, конечно.

Эм… – наконец, выдавливает из себя Гайзлер, глядя на Шерил, вытаращив глаза, а затем, прочистив горло, начинает нарочито внимательно рассматривать закуски. – Что именно ты имеешь в виду?
– Да брось, ты понял, о чем я, – заговорщически улыбнувшись отвечает Макдауэл. – Или хочешь сказать, что все эти люди зря притащили плакаты с вашими именами?

Она кивает вниз – там, где все еще снует туда-сюда толпа людей с самой разной атрибутикой. Гайзлер знает, какие именно плакаты Шерил имеет в виду – те, где их фамилии написаны в паре. Хотя, разве можно это назвать доказательством того, что они с Готтлибом действительно вместе – в том самом смысле?

– Я бы назвала это женским чутьем, если бы не презирала все эти гендерные стереотипы, – пожав плечами, добавляет Макдауэл, отхлебывая кофе. – И, кстати говоря, засос на шее Германна я увидела чуть ли не с пяти метров…
Ньютон почти давится кофе, но все же находит в себе силы не согнуться пополам от приступа кашля, чувствуя, как горят щеки. На самом деле, ощущения смешанные – он одновременно жутко рад тому, что засос таки заметили, но в то же время он не успел подготовиться к тому, что все будет вот так в лоб.

– Знаешь, как оказалось, совместное спасение мира очень сближает, – уклончиво отвечает Гайзлер, отпивая кофе и одновременно с этим пытаясь скрыть за чашкой глупую улыбку.
Германн, прости, но отрицать было бы глупо и неправдоподобно.

Отредактировано Newton Geiszler (08-08-2018 21:31:41)

+1

29

А я не раз говорил - Будьте осторожны в своих желаниях, доктор Гайзлер. Они имеют тенденцию сбываться в самый неподходящий момент не самым подходящим образом, чуть меланхолично отзывается Германн, с трудом подавив желание закрыть глаза, когда Королёв все же стискивает его в объятиях и едва не отрывает от пола.

Конечно, до Алексея Кайдановского ему ой, как далеко, но годы работы инженером и природная крепость дают ему безусловное преимущество над тщедушным и куда более хрупким (по крайне мере, внешне) Готтлибом. Немцы и русские - братья на век, - чеканит он, словно на автомате, явно у кого-то подцепленную и непроизвольно заученную фразу. Да, наверное, в чём-то Ньютон прав - с представителями этой нации у него всегда отношения складывались максимально удачно.   Вымученно улыбнувшись, он всё же заставляет себя пару раз хлопнуть инженера по плечу свободной рукой.

- А! Всё такой же зажатый, Германн! - Начисто игнорируя дискомфорт коллеги, Ираклий продолжает широко и понимающе улыбаться. - Тебе бы стоило...

- О, нет, - не выдержав, математик едва не вскидывает к небу руки, ограничившись лишь тем, что закатывает глаза, - только не вы тоже.

Неожиданно прерванный Королёв несколько секунд смотрит на него с забавным выражением лица, разглядывая куда более внимательно и подмечая каждую деталь. И когда Германн уже едва не ёжится от такого пристального наблюдения, его улыбка становится ещё более мягкой и ещё более понимающей.

- Это ведь он? - коротко, едва-едва заметно кивнув в сторону Ньютона, заговорщицки шепчет Королёв, чуть подаваясь вперёд. И затем уточняет, наткнувшись на замешательство в глазах коллеги. - Твой ..коллега и друг по переписке? О, Германн, это невозможно забыть: как ты носился со всеми дублями наших отчётов, моими чертежами в попытке максимально их упростить для "неподготовленной аудитории". Я видел выступление твоего отца, но, признаться, не шибко вслушивался в его слова, уж прости.

- Нет.. - начинает Готтлиб и тут же осекается, мотает головой и несколько раз переставляет перед собой трость. - Нет, не вздумайте извиняться, доктор Королёв...

- О, пожалуйста, Германн, - это казалось невозможным, но улыбка русского становится шире, и он почти хлопает математика по плечу, но в последний момент, видимо, отказывается от этой мысли, - сколько раз я просил - просто Ираклий.

"...просто Ньют", - эхом звучит у Германна в голове, и она едва не кружится. Ситуации слишком идентичные. Разве что инженер к нему предрасположен и мягок, когда как Ньютон во время почти всех этих просьб был скорее крайне раздражён и едва не плевался в его сторону ядом, одним только тоном намекая на то, что больше бы предпочёл, чтобы Германн провалился куда-нибудь под землю, чем обращался к нему. Похоже, всё и правда очень плохо с его социальными навыками. Чего он никак не поймёт, так это чего они, собственно, все от него хотели? От него, человека, всю жизнь провёдшего в компании уравнений и цифр.

- Я... я попробую, - наконец со вздохом соглашается Готтлиб, непроизвольно оборачиваясь в сторону биолога и размышляя о том, как же и что именно стоит сказать.

Всё это время он практически не следит за происходящим по ту сторону нейронной связи, предоставляя Ньютону и Шерил - ну, конечно, они обращаются друг к другу по имени! хорошо ещё, что она не называет его "Ньют" - подобие приватности и уединения в этом постоянно циркулирующем потоке толпы. Королёв, видимо, улавливает его потерянность - ещё бы, они ведь достаточное время работали вместе и, наверное, из всех присутствующих, инженер чуть ли не единственным знал Германна до случая с ногой, знал его отчасти немного другим - и решает действовать с другого конца, вновь повышая голос и приглашая всех присутствующих всё же попытаться что-то перекусить.

Минутное облегчение, и вот они снова разделяются: Ньютон болтает с доктором Макдауэл за чашкой кофе, Ираклий тянет его в привычные им обоим чайные луга. Пакетированный - не самый его любимый выбор, скорее жест отчаяния и отчаянных времён (которые, как он надеялся, остались далеко позади), но ничего другого в подобных условиях ему не найти - это нормально.

Живые люди, Германн, офигеть, ты можешь в это поверить? Он слегка улыбается, аккуратно, даже педантично разворачивая упаковку и извлекая пакетик за верёвочку с биркой. Если честно - нет... Этого не было очень, очень давно. Таких разговоров, таких улыбок, таких людей, которые бы знали их чуть лучше и говорили бы на темы, отличные от кайдзю, Разлома, вечно уменьшающегося финансирования, вечно утекающего времени, отчётах и эффективности. Чтобы при этом самом общении отсутствовало напряжение, отсутствовал непрерывно пульсирующий в венах адреналин, от которого к третьей реплике начинало неизменно тошнить, от которой мел в его руках едва не вибрировал, крошась и соскальзывая с нужных траекторий.

И всё же уровень неловкости в районе 6,5 единиц... Он на мгновение теряется в размышлениях, даже в вычислениях - в них так просто провалиться его математическому разуму, что даже не нужно сильно подталкивать. Дано: две константы - N и H - в неизменной среде, временной период - 2 года чистого времени непосредственного взаимодействия. Период полного взаимодействия - 5 лет. Поправка на коэффициент T. Что получается?..

Я сказал 6,5? Забудь! 172! 172!!

Германн давится от этого выкрика и сопровождающих его эмоций первым же глотком, едва не перевернув на себя чашку с кипятком. Давится настолько, что у него буквально вода идёт носом, пока он пытается стабилизировать себя, чай, висящую на сгибе локтя трость и остатки собственного гордости. Ираклий нарочито пытается не улыбаться, пока оставляет свои предметы в сторону и протягивает математику салфетку. 172 в случае с Германном повышается, как минимум, до 200.

Приведя себя в порядок и отставив всё же напиток в сторону - во избежание - он делает глубокий вдох:

- Да, это он.. - и тут же получает многозначительный одобряющий тычок в плечо (не зря отставил чашку), хотя казалось бы! Возраст! Но уж кому кому, а Германну больше всех не пристало теперь звучать осуждающе, заключая людей вокруг в стереотипные рамки. Чрезвычайно долго он шёл в этом деле по стопам отца, наступая год за годом, раз за разом на одни и те же грабли. - Это Ньютон.

- Что может быть романтичнее спасённого вместе мира, правда? - подмигивает русский инженер, не давая ему опомниться. - Эй, это не моё дело, конечно, Германн, не пойми меня неправильно, - он откладывает в сторону ложку, которой с лёгким звоном мешал свой чай, - да и я больше по... - неопределённый жест рукой, - ну, ты понимаешь. Но ты всегда так светился, когда говорил о письмах ему. В контраст тому, каким делала тебя работа с отцом, - он наконец, видимо, решается и тянется вперёд, накрывая лежащую на столике руку Германна своей и крепко сжимая. - Я жутко за тебя рад. Если кто-то из нас и заслужил подобное, то это ты. Я имею в виду, мы все собирали Егерей, каждый внёс свой вклад, но без твоего кода они так и остались бы грудой металла. Чертовски дорогого, прочного, отлично собранного, но просто металла.

- Ираклий, - сходу выпаливает Готтлиб, лишь немного споткнувшись о непривычное сочетание согласных - с "Р" у него ведь никогда не было проблем. - Чем вы сейчас заняты? Не хотели бы вернуться? - К его невероятному облегчению, инженер убирает таки руку, вновь возвращая внимание чашке, несколько потерянно глядя на коллегу. - Возможно, зря вы прослушали весь доклад отца.. хотя, я не удивлюсь, если Ларс говорил о чём угодно, кроме действительно важного. Но не в этом суть! ТОК продолжает работу, мы восстанавливаем Шаттердомы. И делаем новых Егерей. Я уже примерно месяц разрабатываю Mark VII, но всё больше и больше становится очевидно, что мне нужны ещё руки. Тендо - вы ведь помните Тендо? - ответом ему служит очередная широкая улыбка и кивок, пока Королёв занимает свой рот чаем и канапе, - очень помогает, безусловно, как и рейнджер Мори, но мне нужен постоянный штат. Исключительно джей-тех, ничего лишнего, потому что мы теперь можем снова себе позволить расширить спектр задач. Я больше не лимитирован предсказывающей моделью, и работы столько...

Он замолкает, с ужасом уставившись на русского и несколько раз просто хлопает ресницами, вяло регистрируя на фоне всё растущую неловкость Ньютона и ощущая, как и у него тоже краснеют щёки, а жар буквально поднимается по шее вверх. Ты же хотел, чтобы заметили, Ньютон. Бойся своих желаний, воистину... Но не это маленькое неудобство доктора Гайзлера заставляет его оборвать свою речь, а её качество, её скорость, то, в какой тараторящий поток она превращается, начиная напоминать...

Отредактировано Hermann Gottlieb (13-08-2018 14:05:37)

+1

30

Они с Германном сейчас еще больше напоминают собой сообщающиеся сосуды – возможно, из-за того, что даже будучи на таком незначительном расстоянии все ощущения и эмоции чувствуются как будто бы более обостренно. Или все дело в подкатившей к горлу панике, вызванной словами Шерил?
Да, Ньютону жуть как хотелось, чтобы засос заметили – но на деле на него накатило целой волной самых разнообразных чувств, среди которых оказались не только его собственные, но еще и германновские. Удовлетворенное чувство собственничества, смущение, замешательство, растерянность, гордость, п а н и к а. И примерно здесь пролегает та самая черта, после которой уже становится проблематично определить точно, где заканчивается он и начинается Готтлиб.

Кто из них первый начал краснеть от смущения – он или Германн? У кого начали подрагивать руки – настолько, что удерживать в пальцах чашку оказалось еще той задачкой?
Ньютон не видит – чувствует, как в потоке их дрифт-пространства проносятся вихрем обрывки цифр и формул, а кончик языка отчетливо регистрирует привкус эрл грея – пакетированный чай не то, чтобы очень хороший, тянет где-то на 7 из 10.
Гайзлер чувствует, как Германна начинает уносить – совершенно так же, как обычно уносит его, когда он увлекается темой разговора. И когда Готтлиб останавливает свою мысль на полуслове, это ощущается как столкновение с кирпичной стенкой – резкое и оглушительное – а следом за этим идет взрыв замешательства и растерянности.

Это все еще до ужаса странно – хоть и не так, как в первые дни, но все равно странно. Гайзлер иногда задумывается о том, станет ли оно со временем на сто процентов привычным? Возможно, что в какой-то момент они все же научатся управлять этим общим потоком эмоций и ощущений – чтобы оно не сбивалось в один пульсирующий клубок, а рассеивалось более равномерно, не сносило с ног практически в буквальном смысле.
Ньютон делает глоток кофе и все равно ощущает привкус чая.

Все это проносится вихрем за какие-то доли секунды – но для Гайзлера время словно замирает, а окружающая действительность застилается пеленой цвета кайдзю блю. На фоне всего этого ярким пятном остается лишь фигура Германна, который стоит сейчас на противоположной стороне зала. И Шерил, и Королев, и все участники конференции, снующие сейчас туда-сюда, находятся за пределами дрифта – заблюренные, совершенно не в фокусе.
А потом все вновь приобретает свою четкость – окружающие звуки тоже наваливаются внезапно и резко, сперва почти оглушая. На мгновение Гайзлеру кажется, что его вот-вот стошнит – ощущения такие, словно он только что слез с самых закрученных в мире американских горок.

– Что ты сказала? – прочистив горло, выдавливает из себя Ньютон, отпивая кофе и теперь не чувствуя совершенно никакого вкуса.
–  Я спросила – чем планируешь заниматься дальше? В профессиональном плане, я имею в виду, – уточняет Шерил, вертя зубочистку между пальцами. – Собираешься оставаться в Корпусе?
– Ну, вообще, да, – осторожно начинает Гайзлер, пока не очень понимая, куда именно клонит Макдауэл. – Ты же в курсе, наверное, что нам возобновили финансирование – так что дела идут отлично.
– Просто вдруг подумала о том, что со своими знаниями ты мог бы добиться большего, – пожав плечами отвечает Шерил, и в этот момент Ньютон чувствует мерзкое и липкое ощущение дежа-вю – на месте его бывшей коллеги уже когда-то был Ларс Готтлиб, который начинал свое предложение о сотрудничестве примерно с таких же слов. – Слышал что-нибудь о Шао Индастриз?

Гайзлер хмурится и отрицательно качает головой, сжимая чашку так, что, кажется, она вот-вот треснет в его руке.

– Это относительно молодая корпорация, занимается новейшими разработками в области машиностроения и высоких технологий. Знаешь, я начала там работать совсем недавно, но это все действительно развивается просто с какой-то бешеной скоростью, – едва ли не захлебываясь от восторга, вещает Шерил. – Совсем недавно, кстати говоря, мы подписали контракт с ТОК на поставку оборудования для новых егерей. Заняться есть чем, так что было бы круто, если бы ты присоединился к нам – мне кажется, это гораздо интереснее…

А потом Ньютону чуть ли не в буквальном смысле выбивает дух осознание – весь этот разговор как будто из этих ужасных кошмаров, что то и дело пробираются им с Германном в голову с наступлением ночи.
Ну какого черта, в самом-то деле. Оставьте нас уже в покое.

Он не понимает, как можно согласиться на подобное – как он во всех этих снах из раза в раз выбирает уйти из PPDC, клюнув на якобы заманчивое и более перспективное предложение работы.
Уйти, бросить, разорвать все связи и сжечь все мосты. Все и всегда в этих снах идет по одному и тому же сценарию – и черта с два Ньютон сейчас попадется на эту удочку.

Да, пускай ему моментами и претит вся эта солдафонская система с ее ограничениями, которые хоть и косвенно, но касаются и их подразделения. Но за все эти годы он сросся со всеми этими людьми – и каждый из них, так или иначе, но поспособствовал тому, чтобы сейчас, на другом конце мира, в Филадельфии проходила эта конференция.
Они, черт возьми, научные офицеры, спасшие этот гребанный мир.
Бросить это все? Бросить Германна – сейчас, когда они практически в буквальном смысле начинают жить заново?!

Да вы, должно быть, шутите.

Не донеся чашку до рта, Гайзлер отставляет ее обратно на блюдце – оставляет нарочито аккуратно, едва звякнув донышком. Он помнит – обычно именно так Германн отставлял в сторону свою чашку с недопитым чаем. Обычно это движение знаменовало начало очередной ссоры – из-за кишков кайдзю не на той стороне лаборатории, из-за слишком громкой музыки или же из-за расхождений во взглядах относительно какой-нибудь научной теории

Нет, – произносит Ньютон, запоздало понимая, что он на самом деле произносит это, а не просто думает в своей голове. – Нет-нет-нет. Нет! Только не это…

– Так сразу и нет? – удивленно отзывается Шерил. – Может, все-таки подумаешь?

Во-первых, мы с Германном по умолчанию идем комплектом, по отдельности не работаем… – выпрямившись и расправив плечи, чеканит Гайзлер.

– Так это не проблема – я уверенна, Германну тоже найдется, чем заняться, нам нужны специалисты в разных областях…

– Я не договорил, подруга, – вздернув брови, обрывает ее Ньютон – так же, как до этого девушка оборвала его. – И для тебя – доктор Готтлиб. А во-вторых, ТОК это не то место, откуда можно слинять при первой удобной возможности – особенно если ты один из главных ученых в Кей-науке. Да и, по правде говоря, меня лично вполне устраивает то, где я сейчас. Так что, спасибо, конечно, и все такое – но нет, уж извини.

На некоторое время вокруг становится как будто бы в разы тише – но на самом деле это просто люди постепенно начинают возвращаться в аудиторию. Перерыв вот-вот закончится.

Знаешь… – после недолгой паузы отзывается явно шокированная, но старательно пытающаяся это скрыть Шерил, вполне однозначным жестом отодвигая в сторону свою чашку и поднимая взгляд на Гайзлера. – Я понимаю, почему ты цеплялся за ТОК во время войны. Но, по-моему, кому-то пора очнуться и понять, что сейчас уже мирное время…
–  Я бы так не был уверен на твоем месте, – невесело фыркнув, отвечает Ньютон, цепляя ложку и начиная вертеть ее между пальцами. – Да, мы уже не живем в состоянии войны, но и до мирного времени нам всем еще охренеть как далеко.

Макдауэл ничего на это не отвечает – только задумчиво глядит на Гайзлера несколько секунд, прежде чем бросить напоследок:
– Было приятно увидеться с тобой, Ньютон.

– Взаимно, Шерил, – произносит Гайзлер уже ей вслед – вряд ли она вообще услышала это, но уже все равно нет никакой разницы.
Ньютон все так же стоит, глядя перед собой застывшим взглядом и сжимая в ладони несчастную ложку так сильно, что она уже начинает больно врезаться в кожу.

Присутствие Германна где-то рядом прорисовывается среди всей этой жуткой мешанины эмоций – Гайзлеру кажется, что его вот-вот разорвет на части.

Да, чувак, нервный срыв это совсем не то, что мне бы хотелось испытать прямо перед нашим выступлением, но, судя по всему, к этому все и идет.

+1


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Ihre Nachricht wurde versendet [Pacific Rim]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC