capt. jack harkness michael wade wilson
oberyn martell margo hanson susan pevensie
Она уже и не помнит своего настоящего имени. Мелодичного сочетания букв, сакральное значение, данное матерью, как жест бесконечной любви и искреннего сожаления, как тщетная попытка смягчить удар неизбежного, подсластить горечь неминуемого и попросить прощения за то...Читать дальше

Дорогие Таймовцы!

28.12.17 Мы поменяли дизайн! Внезапно, но почему бы и нет? Вопросы и предложения как всегда в тему тему АМС.
23.10.17 Все уже заметили некоторые проблемы, но сервер rusff и mybb их решает, сроков пока не сказали.
25-26.09.17 Нашему форуму целый год, поэтому вот тут раздают подарки и это еще не все, вот здесь специальный выпуск, а упрощенные прием для всех мы объявляем на целый месяц!
24.08.17 Внесены корректировки в правила взятия вторых ролей и смены предыдущих, поэтому просим ознакомится с ними в соответствующей теме
27.07.17 Совершенно внезапно и полностью ожидаемо у нас запускаются челленджи!
12.07.17 Все помнят фееричный день падения rusff'а? Так вот падения продолжаются, наверняка у кого-то из вас что-то до сих пор не работает и не показывает. Если да, принесите это нам в тему АМС, желательно со скринами и указанием вашего браузера. Спасибо!
Дорогие партнеры, у вас может не работать кнопка PR'а.
Логин: New Timeline - Пароль: 7777

faqважное от амсролигостеваянужныехотим видетьхочу кастакцияуход и отсутствиевопросы к АМСманипуляция эпизодамибанкнужные в таблицуТайм-on-line

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » под покровом ночи [fb]


под покровом ночи [fb]

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ [FB]
I am both worse and better than you thought
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://78.media.tumblr.com/d023f7044e58c81c4477a6bd3d75db25/tumblr_ohc9kkxFAn1uexsvbo5_540.gif

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Queenie Goldstein, Gellert Grindelwald

autumn, 1927, Madrid

АННОТАЦИЯ

некоторые ночи - слишком очаровательны для того, чтобы тратить их на сон.
и бывает, понимаем мы это не сразу.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

Отредактировано Gellert Grindelwald (02-05-2018 00:44:26)

+2

2

В этом доме поглощающая тишина. Куинни не спит уже которую ночь, но сегодня она в очередной решила выйти из комнаты, не в силах оставаться наедине с собой в четырёх стенах. Слишком яркими были образы, мрачными собственные мысли. Капкан уже и так захлопнулся, к чему было загонять себя ещё больше?
Он получил, что хотел. Всё в точности так, как он обещал во Франции. Они встретились снова, более того Гриндевальд оказался прав - может случиться так, что она сама его позовёт. Он оказался чертовски прав и это выбило почву у неё из-под ног, стоило только прийти в себя после французского приключения.
Сначала всё было хорошо: воссоединение с сестрой, странная, будоражащая покой переписка с Долоховым, которую она держала в тайне ото всех (вообще она привезла из Парижа слишком много тайн для одной маленькой мисс Голдштейн), министерские будни, заботы о сестре, о тайнах от сестры...а потом она подцепила мысли Абернети, водившего дружбу наверху, но для этого слишком беспечно относящегося к их словам, спорам за игральными столами, разговорами в постелях с их любовницами...и там она прочитала то, что едва не лишило её чувств, но пришлось вежливо улыбаться. «За мной следят, обо мне знают и со дня на день придут...хуже - пришлют Тину или Персиваля...». В тот день она вышла из МАКУСА подчёркнуто спокойно. В тот день ей напомнили, что она всегда может напомнить о себе Геллерту Гриндевальду.
Успокоило ли это Куинни? Мысль о том, что он проявит о ней заботу как о ценном трофее, была глупа, да к тому же не из приятных. Но выбирать не приходилось - лучше выжить в стане врага, чем быть убитой на стороне бывшего друга. А с МАКУСА они теперь точно не друзья.

Куинни тосковала по дому - это было одно из самых простых чувств, лишь бы не думать с ужасом о сестре и глубоких, пронизанных горечью глазах Персиваля. Лучше думать о мелочах - ворчливой миссис Эспозито, уюте на кухне и беспорядке в спальне. Но мысли всё равно возвращались к сестре. «Какую роль ей отвели в моих поисках? Что ей обо мне сказали? Как она справляется одна? наверняка опять ест что попало и ночует на работе...потому что меня рядом нет».
В огромном доме, где теперь она вынуждена жить, уюта нет. Величественное, впечатлившее её подавленное воображение, здание внутри оказалось холодным, необжитым и абсолютно чужим. Жить здесь, разумеется, можно, но только таким, как люди Геллерта Гриндевальда, что меняли за ним место жительства, словно табор или бродячий цирк. А не она ли новая зверушка в его представлении на всю Европу?
Именно этим чувством питались её мысли каждый раз, когда она покидала убежище и выходила по его приказу на улицы Мадрида. Встречалась с испанцами, от которых у неё болела голова после насыщенного дня, несколько раз виделась или получала известия от французских агентов (одному из них ей даже пришлось позволить себя поцеловать, чтобы заполучить эту бумагу). После нескольких таких вылазок она засыпала без сил и сновидений, но просыпалась не в лучшем виде. Ей приходилось долго стоять у зеркала, чтобы привести себя в порядок. Лучше было бы не засыпать вовсе.
Лишь спустя некоторое время апатия начала отступать. Ей захотелось действовать. Стены, в конце-концов показались слишком серыми, комната тусклой тюрьмой от которой она бежала из родных Штатов. Если уж её решили удерживать здесь, то она сделает всё, чтобы не сойти с ума. Но даже перестановка, смена мелочей интерьера не смогли удерживать её в комнате долго. В те дни, когда она оставалась в покое, почти одна, если не учитывать снующих туда-сюда кота и собаки. Куинни не привыкла держать животных всё из-за того же запрета, но эти двое четвероногих обеспечивали ей занятия в дни одиночества. Раз за разом спускаясь в столовую, она оставалась там всё дольше. Ей хватило нескольких дней, чтобы не выдержать того кошмара, которым они тут собирались питаться. А по натуре она была слишком хозяйственна, чтобы заботиться только о себе. Реакцию на тот, первый, ужин она даже сейчас вспоминала с каким-то особенным наслаждением. Не потому что ей хотелось порадовать, а потому что это была ещё одна возможность показать, что легко сломать её не удастся. Как знать, насколько привычки светлой стороны раздражают тёмную? Может быть это и небольшое утешение, но ей помогало.
Постепенно дом стал приобретать живой вид, а ей стало нравиться этот вид создавать, чтобы быть занятой.

Но ночи всё равно оставались холодными, безжизненными и полными кошмаров. Промучившись так неделю (или больше?) Куинни стала выбираться из спальни в ту часть дома, где почти не бывало не-магов и она считалась нейтральной для самого штаба. Здесь собирались по вечерам, если обсуждалось что-то важное. Но в ночном мраке комната преображалась и здесь хотелось остаться. Обычно камин оставляли растопленным на всю ночь, шторы на окнах не задёргивали, что позволяло свету фонарей отражать свет даже в окнах третьего этаже и пускать гулять по гостиной тени. Вскоре они перестали казаться Куинни зловещими. Несколько ночей провела она сидя в этих тенях, танцующих вокруг неё одной. «Даже тени теперь не кажутся такими страшными, потому что ты видела нечто хуже».
Не смотря на то, что на дворе стояла осень, она казалась теплее, чем в это же время в США. Куинни спустилась в гостиную босиком, ей не хотелось разрушать атмосферы, царящей в гостиной в этот час, а стук каблуков, подошв ботинок и когтей переполнял эту комнату днём. Хотелось побыть в тишине. Но не той, сумасшедше-давящей, а здесь, где на неё снисходил покой. Покой для души мечущейся и потерявшейся. Но девушка никогда не оставалась здесь дольше, чем до рассвета: комната приобретала серо-холодный и сырой цвет, в неё начинали стекаться люди и вообще здание начинало оживать, возвращая её к жизни, которую Голдштейн не выбирала.

Пол, выложенный причудливой мозаикой, приятно холодил босые ноги, но вот внутри было пусто, холодно выжигающе. Странно. Но Голдштейн не придала этому значения: в этом доме ничему не приходилось удивляться. Когда она сообразила, в чём дело, было уже слишком поздно. Осознание того, что попалась не позволяло двинуться с места. Или не только это? Картина в голове была настолько умиротворяющая, что Куинни просто не могла поверить своим чувствам. «Это не его мысли, это ложные воспоминания, если это вообще он». Но мысль позволяла держать себя в голове и никуда не уходила.
Девушка растерянно смотрела в пространство и молчала, не в силах осознать, понять и принять, что мысли, так легко проникшие в её голову, принадлежат ему.
Принадлежат Геллерту Гриндевальду.

Отредактировано Queenie Goldstein (02-05-2018 12:44:06)

+2

3

Людей читать проще всего, когда им больно.
David Arnold & Michael Price – I Had No One
Он знал, как побороть кошмары, но это было что-то иной природы. Пробуждение было мягким, легкий плавный толчок обратно в болезненную реальность. Он не метался лихорадочно по постели, не сжимал крепко древко Старшей палочки в немой угрозе растворившимся вместе с остатками сна врагам. Он открыл глаза, комната нежила полумрак. Можно было бы задернуть шторы и в спальне бы воцарила блаженная темнота, но в последнее время он не выносил её. Ровно, как и одиночество. Будто бы осторожные неподвижные пласты лунного света могли хоть как-то спасти его.
Он закрыл глаза, перевернулся на спину, выпуская подушку. Вздохнул, легче от этого не стало. Аномальная тяжесть давила на рёбра, грудь, как он ни старался поменять положение. Измучившись, он замер, оттолкнувшись от неудобной яви в омут ещё блестевшего ярким перламутром в памяти сна. Ньют. Он не ругался, не сердился, не выглядел несчастным. Он улыбался, но так, что теперь, в тёмной спальни Гриндевальду становилось невыносимо. Он улыбался ему, и они много говорили. Ссора, болезненно вытесанная в его памяти, между ними растаяла. Всё снова было хорошо.
Геллерт резко сел, стремительно выпутываясь из одеяла, будто бы это оно сильнее затягивало его в воспоминания. Теперь, очнувшись, осознав, что всё это было не по-настоящему, он больше не чувствовал себя счастливым. Иллюзия развеялась, в грудной клетке, меж ребер предательски жгло, болело, скребло. Гриндевальд не знал, что с этим делать.
Он не слышал, как за ним хлопнула дверь, находясь в странном трансе, будто контуженный неожиданным ударом зверь. Ему и раньше не спалось - после переезда в Испанию он взял за привычку досаждать кому-нибудь из других постояльцев. Если кому-то из них это и доставляло некоторые неудобства, то свои жалобы они держали при себе, каждый по-своему настороженно разглядывая лицо молчаливого Гриндевальда. Алистер предпочитал много говорить, иногда нелогично, бойко меняя одну тему с другой, лишь бы чем-нибудь заполнять эту давящую пустоту, что временами Геллерт приносил с собой. Долохов мог выругаться, но всегда любезно отступал на полшага за порог, впуская полуночного гостя. С ним они могли не проронить ни слова, однако Геллерт всё же не чувствовал себя одиноко. Винда зевала, прижимая к себе Тюшу, сквозь все признаки усталости проскальзывала настороженная озабоченность состоянием учителя. Однако сегодня ночью Геллерту не хотелось ни с кем из них говорить, никого из них видеть. Хотелось запрятаться где-нибудь, как затравленному зверь, лечь и ждать, пока боль утихнет сама. В спальню он вернуться не мог - будто бы встревоженный возможной встречей с поджидающим его не рассеявшимся призраком счастливого сна. И Гриндевальд бесшумно ступил на порог гостиной.
Кофейный столик был завален планами и документами - обсуждение длилось долго, не было признано оконченным, поэтому бардак было решено оставить до утра. Он равнодушно проводил взглядом наметки нового витка революции. Всем им ещё только предстояло восстать из пепла, показать Фламель и другим, что они выдержали удар и готовы вновь вступить в бой. Но иногда Гриндевальд чувствовал в душе своей предательское сомнение - хватит ли у него сил? С обреченным вздохом он рухнул на диван, задрав ноги на его спинку, прикрыв веки и покрыв их ладонью, словно выражая своё явное пренебрежение к свету. В камине тихо шелестел огонь - зачарованный, он среагировал на движение и сонно вспыхнул, разгоняя мрак гостиной. Дом спал, не спалось только Гриндевальду.
Так ему казалось, и потому в своей полуночной горести он чувствовал себя свободно-раскованным. Не перед кем было держать маску, скалиться, давить, укрепляя свою доминантную позицию. Поэтому когда его мыслей вдруг ощутимо коснулось чужое сознание, по телу прошёл предупреждающий ток и мышцы разом напряглись, он с промедлением в несколько секунд не сразу понял, что происходит. Рывком Геллерт сел, вернув ноги снова в положение ниже головы, ощетинился, впиваясь разномастными глазами в тьму. Сознание захлопнулось, развеялся непривычный шлейф душевной боли.
Осторожный шаг назад. - Я вижу вас, мисс Голдштейн, - хмуро подал голос Гриндевальд. Он испытывал целый микс эмоций - от внезапного смущения, чувства незащищенности, что она застала его в таком состоянии и за секунды, что он тормозил с реакцией, могла что-то понять, до раздражения и злости: как на неё - за то, что ей в такой поздний час, как и ему не спалось, так и на себя - за то, что дал слабину и позволил себе проникнуться этим унынием. Выглядел Геллерт встревоженно-агрессивным, максимально стараясь спрятать любые другие чувства.
Дверь за её спиной, ранее радушно распахнутая, зловеще захлопнулась, эхом этого звука проходясь по всем этажам. - Здесь не только люди подчиняются мне, мисс Голдштейн, - хмыкнул он со своей привычной ухмылкой, - но и дом. В разномастных глазах вспыхнул свойственный ему пугающий огонек, однако тут же погас от встречи с перепуганным взглядом. Гриндевальд вздохнул, слышно, несколько тяжко:
- Пожалуйста, не уходите, мисс Голдштейн.

+1

4

Мир твой пуст, в нём ни души
Иглой беды пронзает грусть тебя в тиши

     Она даже сообразить ничего не успела. Знакомое чувство удара о холодную, шершавую стену. Девушка отступила на шаг-другой, чувствуя опасность захлопнувшейся двери чужих мыслей. Хуже могли быть только последствия. Но ведь она не хотела этого, он должен понимать. Голова болит и всё тело саднит от соприкосновения с этой «стеной». Гладкие, открытые образы стали шершавыми и недоступными. У неё не было интереса, любопытства, было только желание сбежать. Выскользнуть из этой комнаты также тихо, как вошла. Куинни не хотелось думать над увиденным ворохом, его хотелось забыть. Пусть они оба притворятся, что ничего не было. Ей для этого достаточно выпить зелье, что всегда лежит в сумочке или стоит на столике (такое для неё начали варить ещё в Ильвельморни, а потом мадам поделилась с ней рецептом), а что для этого нужно ему? Геллерт Гриндевальд ничего не забывает. Так ей казалось, насколько Голдштейн могла оценить по своему опыту.
Девушка даже не отдавала себе отчёта, что помимо злости чувствует, что у него есть другие чувства. Она уловила их также легко, как опытный жонглёр ловит шары. Но на сей раз эти мысли были хрупкими и такими опасными, как никогда раньше. Ей ничего не стоило (?) залезть в голову министру, если того требовали, стоило только быть более обходительной. Послы, министры, авроры...но вся эта череда меркла сейчас. Ей просто не удастся уйти от ответа. Более того, прямо сейчас она должна выйти на свет, это было неизбежным.
- Не думала, что кто-то не спит в такой час кроме меня, прошу прощения, мистер Гриндевальд. Я не хотела нарушить ваше уединение, - странно, что говорить у неё получалось. В первую минуту казалось, что с языка не сойдёт и слова. - Наверное, мне лучшей уйти. -  дверь, с тихим, но зловещим звуком закрывшаяся, была ей ответом. Что теперь? Голдштейн судорожно сглотнула. Неужели ей не намерены прощать даже случайности?
Почему она не могла заставить сознание остановиться на тех уловленных образах. Он не всегда был агрессивным, замкнутым и опасным. Просто она пришла сюда не вовремя. В огромном доме они сошлись именно в этой комнате. И этот парадокс пугал. Может быть он вычислил то, что она скрывала? Рядом с Гриндевальдом нельзя верить в стечение обстоятельств.

     Здесь по-прежнему царил бардак, потому что она ещё не успела спуститься и навести привычный ночной порядок. Но сегодня уже ничего не хотелось. Слабая надежда заставляла ждать скрипа открывающейся двери. «Здесь всё в его власти. Я в его ловушке. Чего он хочет сейчас?», - хотелось снова увидеть его мысли, чтобы это понимать, но насильственно продираться сквозь них больно, опасно и почти бесполезно. Она ещё хочет жить. Но его злость, направленная на неё как на единственный живой, способный реагировать, объект, заставляет отступать. Ей хотелось задать только один вопрос: «Чему должна подчиниться я?». И конечно не хотелось бы услышать какой-нибудь страшный приказ. Да, она бы не поверила своим ушам, если бы он попросил просто сварить ему какао. Слишком милосердно. Куинни просто в голову не могло прийти что мотивирует его держать её здесь, с какой целью? Не вообще, а хотя бы в этой комнате. Саднящее чувство всё ещё не проходит, девушка помнит боль. Будет вымещать злость за это? За то что прочла, за то, что кто-то причинил ему её?

     Голдштейн снова задохнулась, но на сей раз от резко сжавшегося сердца Даже если его мысли были закрыты, она чувствовала боль. Простую человеческую боль. И она подкашивала, просто не шла в колее с её представлениями о нём. Конечно, ещё в тот, первый день, когда он пришёл, а потом доставил её сюда, девушка почувствовала перемену, но после у неё не было возможности вот так его почувствовать. Сочувствие? Открывшиеся вновь глаза? Она снова видела то, что не поддавалось объяснению. Он чувствовал и эти чувства были живыми. Он страдал, был по-своему, совсем не добровольно одинок, чужой для самого себя. Может быть поэтому он опустошал и других?
Она не могла долго на него смотреть. Это было всегда непросто, а теперь особенно. Он прекрасно знал, как может надавить одним взглядом. Подчинить, сломить, уничтожить. Но сегодня он сделал лишь небрежную попытку. То, что было внутри, сжирало Грозу Европы сильнее и упиваться её страхом и видом мук он этой ночью не планировал. Что же привело сюда Грозу Европы?

     Услышав его просьбу в любой другой обстановке, Куинни бы усмехнулась и съязвила, что у неё и выбора другого нет. Но сейчас вся она выражала сомнение, недоумение...и всё тоже сочувствие. Она останется рядом, просто потому что в ней нуждаются. Сейчас нет громких титулов, нет угроз и кошмаров. Есть только человек, у которого трещина на душе. Но всё должно быть так естественно, чтобы ничем не оттолкнуть. Куинни уже не была уверена, что вообще знает хоть что-то о Геллерте Гриндевальде. Конечно, может быть также он встретил бы и Винду на пороге этой комнаты, ничего бы не изменилось, даже к лучшему, если бы это была она. Но он остановил свой выбор на ней.
- Если я не помешаю, мистер Гриндевальд, - она отступила от двери, прошла в глубь комнаты. На этот раз оставила революционные планы лежать на своих местах. Девушка не знала, насколько имеет право приблизиться, поэтому остановилась у кресла, но даже в него не решалась сесть без позволения. Руки перебирали обивку на которой свалялась кошачья шерсть.
- Обычно здесь никого нет в это время. Вам не спалось? - и быстро, привычным даже каким-то тоном, добавила: - Я могу сварить вам чай, он хорошо успокаивает и вы сможете уснуть. - Так она успокаивала сестру, когда той снились кошмары после смерти родителей или она просыпалась в ужасе после очередного отлова преступников.
Она не сказала этого вслух, но предупреждая всякое недоверие, глядя ему в глаза в полумраке комнаты, этой печальной, разномастной расцветке усталости и печали, пообещала:
«Я никуда не сбегу. Сейчас бояться и бежать глупо. Я скоро вернусь с тем, что может усмирить боль».

+1

5

Геллерт опустил голову, упираясь неподвижным взглядом в ворох документов и карт, небрежно-изящными волнами сваленных на столике перед ним. — Если я не помешаю, мистер Гриндевальд, - он кивнул, выражая тем самым своё безмолвное разрешение. Моргнул, прошла минута-две, и словно вспомнив о том, что в помещении есть кто-то ещё, неспешно поднял взгляд на мисс Голдштейн, неуютно застывшую у спинки кресла, будто перебарывающую внутреннее сомнение в том, что она вообще может здесь находится. Пламя, ограниченное пространством камина, вспыхнуло ярче, брызнув мелкими бликами по его темным зрачкам.
- Обычно, - повторил следом за ней Гриндевальд, в звучании его голоса это простое слово приняло оттенок напряжения. - И часто вы бываете здесь обычно, мисс Голдштейн? - теперь он смотрел на неё в упор, чуть склонив голову на бок, позволяя свету от трескучего огня пугающе играть тенями на его строгом лице. Диван пугливо скрипнул, Гриндевальд встал, вырастая над бардаком из драгоценных бумаг опасной скалой.
- Я не хочу засыпать, мисс Голдштейн, - он пропустил её вопрос, отвечая скорее на какой-то свой. Ему не нужен был чай и тем более сон. Нужен был кто-то, кто разогнал бы мрак и показал демонам из подсознания, где их место. Но кандидатуры всех тех, кто до этого был рядом и утешал его, косвенно помогая держаться, Гриндевальд самонадеянно отверг ещё там, наверху, во мраке собственной спальни. Поэтому все они спали, не зная о той, что случайно пришла всем им на смену. Геллерт не верил в совпадения, однако понимал, что будь у мисс Голдштейн право выбирать (священное, то самое, которого он так просто и самовольно лишал её в последнее время), она вряд ли бы по собственному желанию вновь шагнула на порог гостиной, показавшейся ей сначала пустынной, на деле скрывающей разноглазую угрозу. От мысли, что он удерживает её, его непривычно, странно воротило. Обычно Гриндевальда не особенно волновало, исполняли ли его приказы по собственной воли или же из страха, по принуждению. Важен был результат, повиновение, однако в возникшей ситуации акцент смещался на сам процесс. Снова шумно вздохнув, как старый усталый зверь, Геллерт пришёл в движение.
Пластичность и текучая грация его движений не позволяла забывать о скрытой в границах всех его жестов молниеносной смертельной опасности. Одно неверное слово, шаг, действие - и в умиротворенном, кажущемся равнодушном хищнике сработает убийственный механизм.
- Боитесь меня? - будничным тоном поинтересовался Гриндевальд, надвигаясь. Он всегда чувствовал страх, предвосхищал его на уровне, закрытом для чувствительности большинства людей. Он ловко манипулировал им, находил точки давления, изучил все его первопричины, но как избавить от него, как развеять его - раньше эта мысль никогда не волновала его как сегодня. Широкая ладонь легко покрыла полностью маленькую, нервно вздрогнувшую от осознания того, что силки резко захлопнулись.
- А я боюсь оставаться один, - нежа губами привычную насмешливую по отношению к всему внешнему миру ухмылку, так просто, легко выговорил признание Гриндевальд. Нижняя часть ансамбля его лица сохраняла несерьёзно-ироничные нотки, в то время, как его глаза отказывались участвовать в этом спектакле. Он нависал теперь над американкой, поначалу кажущийся в своей обыкновенной манере отстранено-холодным, как вершина вековой горы, с привычным снисходительным высокомерием поглядывающий на всё, что находилось ниже его линии горизонта. Воздушные вихри светлых кудрей тревожно подрагивали от его дыхания, без спроса вторгнувшегося в чужое личное пространство. Пальцы бесцеремонно сжали теплую ладонь, обхватили, потянули руку в сторону, тем самым волчком разворачивая весь корпус лицом к себе. Теперь позади оставалось кресло, а перед ней не отступал Гриндевальд.
- Но вам не меня надо бояться, - Геллерт покачал головой, светлые волосы, ещё немного взлохмаченные после его резкого рывка на диване, синхронно вторили этому движению. - Мы с вами в одной лодке. И пока это так, вас больше должны тревожить новые угрозы. Вы уже почувствовали их? - бровь над глазом с тёмной радужкой выдала изящно-вопросительную дугу. - Паранойя, мания преследования? Вы теперь в международном розыске. Что если они придут за вами? Что если вас поймают? - Гриндевальд насмешливо хмыкнул. - Пожалуй, это забавно, не правда ли? Теперь я единственное препятствие для некогда дорогих вам людей, идущих по вашу душу, - уголки пухлых губ приподнялись в ухмылке.
- Но не переживайте, - он не выпускал её ладонь, потянув теперь выше, - я вас не подведу, - и мягко коснулся губами основания запястья.

+2

6

Девушка ждала, от его действий и слов зависело так много. И тишина, эта умиротворяющая прежде тишина, сводила с ума. Хотелось, чтобы на улицу перед домом вышли испанцы и устроили танцы или корриду. Или она просто пытается дать выход страху? Тишина ей по-прежнему нужна, даже если она пропитана напряжением от его присутствия. Настолько, что даже это разрешение, безмолвное, словно говорить было выше его сил (или гордости?). Голдштейн так и осталась стоять, опираясь на спинку сначала ладонями, а позже и локтями. Куинни смотрела на огонь, пляшущий в комнате, стараясь не смотреть в глаза собеседнику - там он танцевал страшнее всего. Но замешательство затянулось, Куинни оно казалось вечностью. Хорошо или плохо? Но когда он заговорил, своим извечно надменным тоном, волшебница вздрогнула, словно её ударили или подловили на лжи. «Чего ты хочешь? Правды? Лжи? Нужен ли тебе вообще мой ответ?» - взгляд её наталкивается на него, в отблесках огня он не кажется уютным, домашним. Но неожиданно для себя она говорит ему правду.
- Каждую ночь. - Любопытство взяло вверх. Для чего ему это нужно, как он посмотрит на неё, когда услышит? - Почти с самого приезда сюда. Ничего удивительно, неправда ли? Сейчас слишком беспокойное время. А я, увы, ещё и далеко от дома. - Непозволительная роскошь так откровенничать с тем, кто похитил, использует...спас? Куинни не знала, где тут верный ответ. «Дура! Он тебя вытащил только потому что это выгодно. Использует, а потом бросит одну бежать от цепных псов МАКУСА, когда не будет сомнений, что ты умрёшь и ничего не сможешь выдать» - где-то взывал здравый смысл. Или страх?
Девушка пожала плечами. Не хочет? Его право. Ни её советов, ни её заботы он не примет, так и будет смотреть свысока. Но голос рассудка замолкал перед сердцем: «Не примет, потому что не умеет. Что было в его жизни не так, что он не научился принимать, зато научился брать силой и внушая страх?». Она не та, кто способен этому научить, верно? Но сердцу трудно приказать. Даже если ты привыкаешь видеть хищника, иногда он может спрятать свои когти и клыки. Однако, как угадать, когда это происходит? Снова и снова Куинни цеплялась за мысль, что она ровным счётом ничего о нём не знает.

Она выпрямляется, стоит ему подняться. Нет, речь не шла о защите, ей не хотелось чувствовать себя беспомощной и неравной перед ним более, чем есть. Хотя гостиная в игре пламени в этот час создавала иллюзию одной ступени. Его тоже привели сюда страхи, каким бы не казался холодным, надменным и безразличным. Ничто человеческое не было чуждо и ему. 
Однако, внутри каждого человека есть его собственный хищник, просто она не нашла своего, а вот дикий зверь Гриндевальда надвигался на неё, словно пришло время охоты. Девушка замерла, ожидая. Чем осторожнее, тем лучше. Без лишних движений, эмоций, слов.
Но он не просто приближался, а опутывал словами, как-будто дожидался, что она попадётся в расставленный словесный капкан раньше, чем он подойдёт.
- Вы знаете мой ответ. С нашей встречи в Париже прошло полгода, но теперь я знаю вас ещё хуже, чем тогда. - и чуть тише мысль, которая ей самой не давала покоя: - Моя жизнь уже не та, что прежде, разумеется, я боюсь. В том числе и того, что она во многом зависит именно от вас. - Она отвечала напряжённо, хотя тон его как обычно был таким, словно он интересовался погодой на завтра или получила ли она сегодняшнюю почту. Честность лучше лжи, это Куинни сполна испытала на себе. Она столько прятала от самых близких с той поездки, что сейчас обессиленно говорила правду. Почему теперь? Легче говорить правду тому, кто вынудил тебя обманывать?
Но едва ли дослушав её ответ, Гриндевальд сказал нечто такое, что Голдштейн снова заметалась. Разумеется, в мыслях, на деле пальцы только сильнее впились в спинку кресла. Наутро могут подумать на кошку Розье. Говорит в привычной для него манере. Правду? Она не могла судить с уверенностью, но эта ночь располагала какой-то откровенности.
- В этом доме давящие стены, - не смогла промолчать она. - Сам он огромный, но спальни кажутся такими маленькими. - она хмыкнула от мысли, пришедшей в голову: - И здесь очень тихо, мне казалось, что испанцы будут веселиться сутки напролёт. Всё то немногое, что я знаю о мире за пределами Штатов, зачастую оказывается ошибкой. - Она даже была растеряна от такого признания, но постаралась этого не выдать: - Мне казалось, что вы или почти не бываете один, или наоборот предпочитаете держаться в отдалении ото всех. Это наилучшим образом подчёркивает положение, которого вы для себя желаете.
Он так и развернул её к себе лицом с прикушенной губой. Сказала лишнее? Но Куинни не испугалась, не отшатнулась (и дело не только в спинке кресла через которую было невозможно упасть). Это чувство показалось ей таким знакомым. Он мог подавить одним своим приближением. Но то ли привычка, то ли невозможность отстраниться, заставляли её держаться. В напряжении следя за каждым действием, но девушка замечала, что дышит она ровнее. Уже не так страшно, как было в Париже, но он по-прежнему чужой и от его дыхания по коже бежит холодок, пусть оно и тёплое.И рука в его руке. В этом жесте, хватке нет нежности, даже заботы нет, хотя словами он говорит обратное.
Под защитой тёмной стороны? Даже звучит с тёмным, злым юмором. В другое время она бы насторожилась, потом рассмеялась, потому что это показалось бы нелепостью. И он сам словно пытался её раздразнить, чтобы капкан сжался до крови. Но Куинни слишком устала лгать, помните?
- Я никогда бы не стала бояться никого из них, не случись нашей встречи. Никто из них не желал мне зла, пока я не нарушила закон, мистер Гриндевальд. - она не стала вырываться, взмахнула свободной рукой, но за всем этим был страх. Геллерт Гриндевальд лучше других чувствовал это. Американка снова не видела смысла отрицать такие очевидные вещи: - Разумеется, учитывая остервенение с которым были устроены те расследования. Мне достаточно газет, чтобы представить. Всё-таки я работала в МАКУСА. Спасибо, что не позволили испытать это на себе, - наверное она благодарила его впервые. Ведь он был прав, по крайней мере пока. «Пока ты ему нужна живой и от тебя есть какая-то польза» - снова предательски выдаёт рассудок, подсказывая, что ничего откровенного в их встрече быть не может. Что для него это забава, для неё самой вынужденный спектакль на выживание, даже если роль исполняется с невероятной правдоподобностью себя прежней (насколько Куинни могла принести это в испанскую клетку). На мгновение выражение её глаз из беспокойных, запуганных стало жёстким, губы сначала сжались, потом снова обрели приятную форму, пусть она и не улыбалась:
- Всё очень просто: мне вынесут тот же приговор, что когда-то вынесли вы моей сестре и мистеру Скамандеру, притворяясь мистером Грейвсом. Я буду наказана по всей строгости закона Магического конгресса (если мне ещё посчастливится вернуться на Родину, то только в этом качестве), - боль будет потом - завтра, через неделю, месяц, год...годы. Сейчас главное сохранить лицо, Гриндевальд чувствует страх, возможно, ему нравится им упиваться, но за свой счёт делать это она ему не позволит. Куинни хотела удержать остатки воли и смелости в своих руках. Она от этого бежала, но теперь, дни спустя, сидя в полутёмной и пустой гостиной наедине с собой, переставала бояться. «Или снова ложь? Ты совсем с ума сошла...», - но о своём сомнении, единственном настоящем в этой череде, Голдштейн молчала. Свои тайны оставались у американки даже здесь. И этот вечер не стоил того, чтобы их открывать. В конце-концов принадлежали они не только ей.
В ответ на его слова Куинни тоже усмехнулась. Её губам обыкновенно шла только улыбка, но теперь от постоянных тревог, болезненных мигреней, она совершенно устала. И ведь он тоже такой её раньше не видел. Привычное женское любопытство даже в такую минуту желало знать, каковы мысли о ней. Это было бы интересно: что он замечает, как понимает? Способен ли он вообще замечать такие детали?
- И, я думаю, это будет тот исключительный случай, когда вы уступите кому-то дорогу, а сами останетесь в стороне? Наблюдать что же будет со мной. Если конечно вам это сколько-нибудь интересно, - но происходящее не переставало её изумлять. Всего лишь очередная уловка? Куинни наконец посмотрела ему прямо, некоторое время молча, в глаза.
- Вы не находите, что для одной ночи, наобещали мне достаточно? Женщина любит ушами, мистер Гриндевальд, но есть разница между пустым словом и тем, на что она действительно может рассчитывать. - Обретшие немного свободы, пальцы сделали движение, словно перебирая деньги. - Какую цену я должна заплатить за то, что вы меня «не подведёте»?
Куинни привыкла задавать вопросы по делу даже когда её окружали вниманием. Хотя такая обходительность сейчас, когда их одежда это не костюмы и вечерние платья, а от обоих пахнет бессонницей, а не парфюмом уже смахивает на какую-то комедию.

Отредактировано Queenie Goldstein (08-05-2018 02:17:42)

+1

7

Immediate Music  – The Creator
- Ваш мир меняет полюса, мисс Голдштейн, - спокойно, буднично, но с привычным надменным и отталкивающим холодком в голосе начал Гриндевальд. Не удержавшись (будто бы ему очень-то хотелось сдерживаться), он усмехнулся, и насмешливый изгиб его губ, как и некоторое время назад, словно говорил: "ещё одна ошибка. неужели вы ничему не учитесь?". - Но вы продолжаете воспринимать его как раньше, - будто сжалившись, ведь его мысли для неё - закрытая книга, он перешёл в вербальную коммуникацию. - Возможно, всему виной постоянство последних лет вашей жизни. Однажды вам уже пришлось выживать, приспосабливаться. Однажды весь мир уже был настроен против вас. И вы дали ему отпор, - он снова усмехнулся. Взгляд напротив учтиво требовал уточнить. - Когда ваши родители умерли, - безразлично напомнил Гриндевальд, неспешно опустив глаза на ладонь, что была у него в плену.
- Время от времени это полезно - терять всё, что у нас есть. Это один из немногих верных способов понять, чего стоишь и из чего состоишь. Поэтому прекращайте жалеть себя, мисс Голдштейн, - разномастные глаза снова поднялись к её лицу. - Вы не единственная в этом доме, кому предстоит выживать. Не единственная, кто потерял всё. Спросите Винду, спросите Александра, герра Кеммериха, - блики от огня подрагивали в тёмных зрачках договаривая за него безмолвное "спросите меня". Резким движением выпустив чужую ладонь, словно она жглась, как кислота, Гриндевальд в несколько резвых шагов вырос у камина, расправил плечи, сцепив руки за спиной замком.
- Этот дом - наша крепость, - с новой порцией холода, несмотря на то, что стоял у огня, произнес он. - Остервенение, с которым проводились допросы, - заслуга мадам Фламель. У Каролин личные счеты, поэтому она прикладывает максимум усилий к поставленным задачам. Она не успокоится, пока я не умру, потом что в факте моей смерти видит единственное решение всех её проблем. Ей удалось арестовать многих моих последователей, но до моего ближайшего окружения она не добралась. Новых зацепок у неё нет, хотя, пожалуй, она догадывается, кто причастен к вашему исчезновению из Америки, - Гриндевальд хмыкнул, не отрывая взгляда от пламени.
- Так что вся магия, наложенная на стены этого дома, призвана скрыть нас от внешнего мира, защитить в любом случае. Это не клетка, мисс Голдштейн, и не тюрьма, понимаете? - договорив, он издал тяжелый вздох, с которого они и начали весь разговор.
- Я бы предпочел убить вас сам, мисс Голдштейн. Вот мой ответ на ваш вопрос. Если он будет хоть как-нибудь полезен вам, - чуть тише добавил Гриндевальд ко всему сказанному. Пламя плясало в его зрачках, во тьме которых не отражалось больше ничего. Некоторое время Геллерт молчал, размышляя о чём-то своём. Черты его лица замерли, лишившись на этот период всякого отражения жизни, будто под действием древнего заклинания дьявол обратился в камень. Отдыхал ли Гриндевальд от всего сказанного или готовился к новому витку диалога? Вся скорбь и боль ушли из него, вместо них закипала знакомая субстанция. Он был зол на себя - за то, что позволил чувствам завладеть собой, за то, что поддался эмоциям. Боль звала к себе, мучительно знакомым голосом с шершавым британским акцентом, но, поджав губы, Гриндевальд больше не отвечал. Надлежало принять обстоятельства такими, какие они были, оставить пустые фантазии, ведь от всего этого зависела теперь не только его жизнь.
- Если нарушение закона, причем невольное, под очевидным гнетом обстоятельств, отделило вас от людей, которых раньше вы бы не стали бы бояться, вам есть о чём задуматься, мисс Голдштейн, - с суровой строгостью, проматывая в голове всё то, что она говорила, ответил Гриндевальд. - За моё покровительство вы уже платите. Не скрою - ещё в Париже вы и ваши способности произвели на меня должное впечатление. Я привык получать то, что хочу, так что ваше появление в моём штабе оставалось лишь вопросом времени. Забавно, что судьба сама привела вас ко мне, похоже у нас с ней были схожие планы на вас, - речь прервалась на очередной сухой смешок говорившего. - Я знаю, как эмоциональное состояние волшебников может влиять на их способности, так что в моих интересах, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Однако мы не можем безвылазно сидеть в этом доме, не можем прятаться, мнить себя вне угрозы, пока значительная часть моих последователей находится за решеткой. Мы вынуждены действовать с осторожностью. Тот факт, что вас теперь могут искать и в Европе, призывает нас к новой ступени предусмотрительности. Вы больше не можете выходить на задание просто так, - расцепив наконец крепкий замок рук, Гриндевальд, не оборачиваясь, щелкнул пальцами, и на столе за его спиной, найдя крохотный свободный уголок, появился неприметный пузырек.
- Оборотное зелье, - кротко прокомментировал Гриндевальд.

+1

8

Ей и раньше приходилось скрывать свои чувства, и прежде её намеренно выводили из себя, ставили в положение жертвы, заставляли бояться. Но такой напряжённой ситуация не была никогда. Теперь не было защиты авроров за соседним столом или сестры за спиной. Она один на один с одним из самых опасных людей в их магическом мире, сколько бы сострадания не нашлось на душе. Он вытравливал это чувство как опытный охотник. Он не желал (или не осознавал) что вызвал у неё их несколькими минутами ранее. Даже когда держал мёртвой хваткой в плену. И вся его манера вести себя...от того, вполне человечного, мага не осталось и следа. Гриндевальд снова замкнулся, ожесточился, словно она была виновна, застав его мысли открытыми. Он источал яд без заботы о её чувствах, заставлял ходить по руинам прошлой жизни, спотыкаться на ошибках прошлого и настоящего (или считать их таковыми - внушать он умел прекрасно).
Если бы она могла, то наверняка отступила бы на шаг-другой. Этот человек слишком много себе позволял и не считал это неправильным. Ей не хотелось слушать, как он вскрывает нарывы на её сердце своими словами. Они слишком болезненно кровоточили и американка могла потерять контроль не только над ситуацией (он уже упущен), но и над собой. «Ты сошла с ума, делая шаг ему навстречу», - но внутренний голос шептал, что те воспоминания не были подменными, а чувства ложными. Он испытывал их по-настоящему и потому злился. Ей правда понадобилось время, чтобы осознать, что он злился бы точно также на кого угодно, просто в доме всего один легилимент. И Гриндевальд просто к этому не привык.
Но то, что он продолжал делать с совершенно естественной жестокостью было для неё тяжёлым испытанием. Была ли это исключительно месть или он просто не умеет по-другому?
"Посмотрела бы я на вас, если бы вы имели хоть сколько-нибудь похожую на мою жизнь, а потом её лишились". Впрочем, не стоило сомневаться, что он не позволил бы использовать себя также, как пришлось ей. У этого болгарина была исключительная особенность подчинять себе людей. Куинни же, имея лишь тень это способности, никогда ничего от неё по-настоящему не ждала. За пределами МАКУСА Голдштейн не пользовалась легилименцией в корыстных целях. Его холодные, безучастные слова, голос, словно зачитывающий сводку новостей...что тёмному магу до чужой жизни, которую он всё равно перевернёт с ног на голову?
- Не считаю сравнение удачным, - ей и вправду казалось это несоизмеримым. Теперь к ней не будут так добры как раньше. Станет ли мистер Грейвс по-прежнему оберегать её? Вряд  ли. Маленькая сиротка стала государственной преступницей. Вольно или невольно МАКУСА вряд ли будет разбирать дотошно, закрыв глаза на то, что не приложили достаточно усилий, чтобы вовремя её найти. Куинни ужасала мысль, что однажды её найдут, но будет уже слишком поздно. Мысль была страшной, но его слова вызвали у неё лишь усмешку. "Спросить?" Будто кто-то в этом доме способен говорить о своих чувствах. С ней. Откровенно.
- Я не из тех людей, кто задаёт вопросы, мистер Гриндевальд. Ещё меньше я хочу задавать их вашему окружению. - вышло как-то сухо, словно из неё действительно выводили, будто опасный яд, шевельнувшееся сочувствие. - Да и сама возможность этого выглядит забавно. - "Вы не смеётесь? Я, право, удивлена". - А если бы я себя жалела так откровенно, как вы сейчас говорите об этом, то ничто бы не закончилось так успешно. А вы, помнится, остались довольны моей работой. - Может быть ей просто показалось, или он успешно разыграл очередной спектакль, чтобы потуже затянуть силки?
Но случилось прямо противоположное - пространство её резко освободилось от его присутствия. Однако оборачиваться девушка не спешила, желая насладиться видом пустоты перед собой. Однако, кисть ещё сохраняла ощущение хватки и ядовито-галантного поцелуя на запястье.
Американка всё ещё стояла спиной, тем не менее прекрасно улавливая каждое его слово. Стоило упомянуть мадам Фламель, мысли снова завертелись вокруг событий полугодовой давности. Каролин не понравилась Куинни при встрече, рядом с ней даже их Серафина казалась натурой привлекательной. И под давлением этой женщины к суду могла быть привлечена и она, Куинни. Доказать, конечно француженка вряд ли бы что-то смогла, но не сломалась бы сама Куинни на процессе, признав, что выкрала старшую палочку? Наверное сейчас находиться рядом с Гриндевальдом казалось безопаснее, чем в зале суда. Именно поэтому девушка ощутила странное спокойствие, услышав "до моего ближайшего окружения она не добралась". Если она не испытывала от этого радости, то некоторую защищённость - однозначно.  Ровно до той поры, пока она нужна, но всё-таки. Волшебнице не хотелось думать, что она будет цепляться за это в случае опасности. Пока ей всё ещё действительно ничего не угрожает, кроме его непредсказуемости и опасности выполняемой работы, где можно поплатиться жизнью.
- Очередное укрытие, которое мы сменим в любую минуту, если опасность снова нагрянет, - закончила за него американка, но с другой стороны просто высказала мысль, которая была ей родной с первой минуты. Ей нельзя, да и попросту не получится, привыкнуть к этому дому. А привык ли он вообще считать домом что-то при постоянной смене мест?
«Будем надеяться, что у вас не будет времени гоняться за мной по всему миру», - с самонадеянностью подумала Куинни. Ей хотелось избавиться от угнетающей тоски по свободе и прежней жизни. И так хотелось верить, что если удастся бежать, то у неё это непременно получится.
- Благодарю за откровенность, - слышно ли было, как она сказала это? Собственный голос, казалось, потонул во мраке гостиной, где лёгкими касаниями сплелись тени огня, света фонаря и луны. Знать о том, как он убьёт её, Куинни не хотелось.
Она слушала её, словно он был её исповедником и пытался научить жить по законам новой веры.
- Любой преступник может сказать, что он нарушил закон под гнётом обстоятельств. Вы оправдали бы и его тоже? - Эти слова и мысли пронеслись таким вихрем, как и кудри, взметнувшиеся, стоило ей обернуться.
При одной мысли о том, что она уже сейчас должна отвернуться от близких людей, зная, что они сделают это как только увидят её, Голдштейн становилось дурно. Откуда он знал, как её мучает по ночам обвиняющий взгляд сестры, обречённый и разочарованный - Персиваля. Ей хотелось закричать. Прокрасться в его голову и мучить точно также. Но Гроза Европы оказался достойным противником, более того, отпугивающим её способности. Впрочем, говорил он сейчас как раз о них. От такого совпадения лёгкий холод пробежал по спине.
И вообще, всё, что он говорил, было слишком язвительно. Девушка мгновенно представила себя фигурой магических шахмат. В одно мгновение она - всего его надежды, а в следующее - уже летит прочь с шахматной доски. Но он хотя бы не скрывает, что использует её. Больно, зато честно. Мыслями американка снова возвращается к тому, что в МАКУСА на это бы просто закрыли глаза, а потом расточали улыбки. С ним же она одновременно знает, что он её использует, но не знает какому его плану соответствует. Однако, по крайней мере девушка испытывала какую-то нездоровую уверенность, что тёмный маг будет с ней откровенен и с лёгкостью распишет сценарий её смерти. Чудовищная, но честная перспектива.
Волшебница слушала его отрешённо, такие разговоры не были для неё, проработавшей в МАКУСА столько времени, внове. Взыграл даже какой-то авантюризм. Конечно, со временем она устанет прятаться под масками, но сейчас это казалось необычным. Впервые она будет кем-то другим не только манерой поведения, но и внешне. Вдруг ей понравится? Девушка не стала приближаться, заставив склянку с зельем левитировать. Сжав её в руках, Куинни задумчиво посмотрела на отстранённого собеседника. Ей мучительно хотелось пробиться в его мысли, чтобы понять, как вести себя. Безопасно ли, имеет ли смысл приблизиться? Но об этом не стоило даже мечтать.
Её негромкие шаги приблизились, она остановилась в паре метров, за его левым плечом. Пламя играло с лицом мага очень невыгодно, но страшно не становилось (оттого она почувствовала едва ли не облегчение).
- У вас есть особенные пожелания, мистер Геллерт? Имя, которым я должна представляться, манера, с которой держится человек, которым мне предстоит стать? - пока она ждала ответа, слегка приподняв флакон, рассматривала содержимое в неясном свете пламени, словно там должен был появиться портрет незнакомки, которой она станет, вероятно, уже через пару часов.

+1

9

National Orchestra of Wales - Irene Adler's theme
- Смею напомнить, - огонёк завороженно плясал в фокусе разномастных глаз, дерзкая учтивость его тона отдавала холодом заточенной стали, уголки пухлых губ дернулись, будто окончательно обезумев, он вздумал скалиться пламени, - что вы здесь не из-за моей милости. Усмехнувшись, не скрывая надменной издевки, Гриндевальд уверенно добавил: - Могу с уверенностью заявить, что уж милосердие мне не знакомо, - и в груди, вторя его словам, сжалось сердце, предательски уцепившись за смазанную ассоциацию. Марево домашнего костра полыхнуло вдруг знакомыми оттенками рыжего, и в золе распавшегося от жара полена вырисовался едва различимый контур чужого профиля. Геллерт дернулся так, словно его обожгло, на деле же, боль причинил не тот огонь, что смирно догорал в камине, нет. Разумеется, всё это было не более, чем игрой его воспаленного воображения, однако болгарин с привычной его движениям резкостью развернулся, обиженно подставив пламени свою спину. Мимолетное видение заставило его отвлечься, поставить паузу там, где он не планировал. Остервенелость на судьбу за её неловкую выходку подтянула аккуратные черты его лица.
- Вы здесь, потому что я разглядел в вас перспективу. Я сломал вашу клетку, и вы получили дар, о котором и никогда не мечтали, -  свободу. Ваша жизнь никогда не станет прежней, вам придется смириться. Смириться с тем, что этот дом, - он обвел гостиную руками, - теперь ваш дом. И люди, которые в нём живут, в данный период вашей жизни, как не крути, вам ближе тех, кого, как вам казалось, знали долгие годы. Чем быстрее вы сделаете это, тем быстрее начнете жить. А не существовать, точно талантливая марионетка, - свою речь он завершил, задиристо фыркнув. И звук этот прорезал пространство сонной гостиной.
- Вы прекрасно справляетесь, - сцепив руки за спиной, сухо отменил Гриндевальд. В его звучание даже скромный комплимент казался завуалированным недовольством, дескать, можно было и лучше, но на деле, на деле суть заключалась в другом. - Однако долго ли вы сможете продолжать в том же духе? - темные зрачки вопрошающе коснулись её крохотной фигурки, стоявшей поодаль от него, словно расстояние могло гарантировать ей безопасность, неприкосновенность. Вопрос о преступнике вынудил его хлестко усмехнуться, будто одним этим звуком он хотел заставить её пожалеть о выбранном направлении дискуссии, для себя посчитав эту тему более чем исчерпывающей.
- Вы думаете, я буду кого-либо оправдывать? - этой фразой он подводил черту, не желая отходить от основного разговора в ответвление не интересного ему отдела философии. Иногда болгарина заносило, и он казался разговорчивее, чем ему хотелось бы, однако высоко оценивая собственное время, Геллерт любил, чтобы даже слова имели какую-нибудь практическую значимость.
И потому даже в случайный ночной разговор он так просто, так легко привел свой давно продуманный замысел. Поднимая взгляд, который как-то сам собой опустился у него к поверхности захламленного кофейного столика, Гриндевальд отрицательно качнул головой.
- Эту маску носить вам, Куинни, не мне, - тихо прокомментировал он. Возможно, она видела в этом что-то новое, захватывающее, возможность стать другим человеком, сбросить свою собственную изношенную кожу ей казалась привлекательной... Геллерта же, после событий на американском континенте, начинало подташнивать каждый раз, когда обстоятельства ставили перед ним острую необходимость притворяться другим человеком. От рождения он ненавидел нужду прятаться, скрывать свои способности. И надо было отдать ему должное - он никогда не стеснялся быть самим собой, и думать не мог о том, чтобы видеть в этом что-то неправильное, смутительное, и в этой своей слепой уверенности в собственном безукоризненном совершенстве опять же больше походил на зверя, чем на человека.

0

10

[indent]Как она могла сомневаться? Куинни испытала горькое чувство досады, её нестерпимый вкус. Доверилась своему сердцу. Глупому и ещё совершенно наивному. Страх за свою жизнь после возвращения из Франции, в стенах этого дома отступил. И вот она наделала тех же ошибок. Если она здесь, ещё не значит, что он не будет к ней жесток.
- Милость могут оказывать и те, кому чуждо милосердие. «Если это удовлетворяет их цели. Что более чем отражает твои».
Девушка больше не может смотреть на огонь, кажется, что он отражает стоящую напротив фигуру. Но едва он продолжил говорить, после этой странной паузы, которая провисела между ними несколько мгновений, девушка почувствовала прилив злости. Безотчётной, болезненной ярости, с которой была не в силах ни ужиться, ни выплеснуть. В этом доме всё пропитано ею, она теперь словно въелась в кожу, мысли, поступки. Неужели так и становятся подобными Геллерту Гриндевальду? Просто живя рядом с ним? Рано или поздно его образ мыслей, идеи, манера вести себя, проникнет и в её жизнь? И Куинни Голдштейн просто растворится в деле Грозы Европы, как все окружающие её? Девушка как можно сильнее сцепила руки. Никогда прежде не хотелось причинить самой себе столько боли, чтобы опомниться от этого кошмара.
Ей было отвратительно слышать его слова. Она в конце-концов устала от полярности чувств, которые испытывала. Ей хотелось жить от всего этого подальше. Не проникаться сочувствием и ненавидеть своё окружение одновременно, а просто жить.
Голдштейн поймала себя на мысли, что некоторое время назад испытала к нему настоящее сочувствие, а сейчас его словно бы гордость за самого себя, что он сумел загнать её в угол и сделать обязанной, заставляла девушку чувствовать ту противоестественную ярость.
[indent]А потом её чувства снова испытали потрясение. Глядя на него, ей хотелось смеяться, безудержно, почти истерически от того, какое влияние он оказывал даже неумышленно, одним своим присутствием. Как мог этот человек совмещать в себе угрозу половине Земли и быть столь же привлекательным и непосредственным. Эта, совершенно несерьёзная манера, сквозившее в ней нечто мальчишеское, словно настойчиво враждовало с жестоким преступником и иногда выбивалось наружу. Сколько у тебя лиц, Геллерт Гриндевальд?
Если бы он мог видеть её смеющиеся при этой мысли глаза, то наверняка опять стал бы суров и опасен. Но девушка поймала себя на том, что с тем мальчишкой внутри него, она бы поладила. Притом с большим удовольствием. Быть может с ним было бы легче смириться со своим новым положением. Но эта натура была зачастую в тени совсем другой. С мальчишкой было бы легче, но не безопаснее, а вот с Грозой Европы...как не странно, но в их случае, когда Гроза в одном доме с тобой, она уже не причинит вреда.
[indent]Это было странное, почти сумасшедшее чувство - порой ловить себя на том, что когда он находился в доме, тот приобретал жизнь. Страх никуда не уходил, но когда он был здесь, в доме хотелось жить, а не бежать из него. Приходилось признать, что она не в силах отогнать от себя эту мысль.
И правильность его слов не признать было невозможно. Но что он знал о том, от чего отрекаются те, кто попадает в эти сети не по своей воле? Разве мог он понять, что тяга к родному дому сильнее доводов рассудка?
И только то, что сильнее и здравого смысла, и тоски, удерживало её здесь. Два самых древних как мир желания - быть в безопасности и рядом с тем, кого желаешь также сильно, как саму жизнь. Первый был ему очевиден, о втором знать не следовало.
- Не думаю, что эти чувства уместны к тем, кто предпочитает вовсе меня не замечать. Я нечасто испытываю враждебность к окружающим, мистер Гриндевальд. Даже к тем, кто испытывает его ко мне. Но и иные чувства здесь неуместны. Я ещё недостаточно хорошо знаю, на что на самом деле способны ваши люди. Без вашей на то воли. - Они так и стояли, не глядя друг на друга. Странный это был разговор, в нём было противоестественно всё - от предмета до расстояния, на котором они его вели. Это начинало утомлять.
«Он опасен. Всегда был и будет опасен», - стучит в висках. Но ей хочется приблизиться. Это тоже противоестественно. Но за этой границей может быть хотя бы подобие нормальности. Ровно до тех пор, пока ему снова не придёт на ум перешагнуть границы чужого пространства. В этом заключалась опасность её желания.
Она снова ловит себя на улыбке. Не самой спокойной. «Кукольник может создать самый непревзойдённый шедевр, который не отличить от человека, вдохнуть в него жизнь. Но кукла так и останется куклой, которая подчиняется воле создателя, задумавшего разыграть спектакль, похожий на жизнь, где его кукол не отличить от людей». Именно такой часто и ощущала она себя - живой куклой в театре Геллерта Гриндевальда. А он пытается ей сказать, что от того, что она привыкнет быстрее, жизнь станет лучше. Она не станет такой, просто её, ещё недавно живую, нельзя будет отличить от других его игрушек. От этой мысли девушка мысленно содрогнулась. Хорошенькая, словно настоящая, Дрезденская, куколка угодила в коробку талантливого коллекционера.
Но как оказалось, она не вполне хороша. По крайней мере владелец оказался очень взыскателен.
«Потому что я ещё достаточно жива для вашего театра, Геллерт», - наконец она смогла смотреть в его сторону. Но подсознательно настороженно ждала, когда чувства решат сыграть с ней злую шутку снова. Голдштейн оставила без ответа его последние слова, ей не хотелось погружаться в это дальше. Оно уводило от ответа на единственный существенный сейчас вопрос. Для чего он держит её здесь сейчас?
[indent]Куинни крутит в руках флакон. Ответа на свои вопросы она так и не получила. Он дал ей полную свободу, но свобода ли это? Тем не менее улыбка на её губах была неподдельной. Прежде ей приходилось называться другим именем, но никогда - быть кем-то другим на самом деле. Словно он предлагал ей розыгрыш, а не опасную игру с законом, Куинни открыла и выпила. Ей не хотелось выдавать насколько оно отвратительно на вкус и при всём желании выплюнуть, Голдштейн выпила едва ли не с улыбкой. Иногда правила опасных игр чересчур заразительны.
[indent]Девушка не знала, насколько привлекательным выглядит превращение со стороны, но это её и не заботило, если Гриндевальд не потрудился покинуть комнату и даже не предполагал её уединения. Куинни всецело обратилась к своим чувствам.
Первое, что она ощутила - одежда стала явно мала в длину и почти не подходила по размеру. Но на мужчину она по-прежнему смотрела снизу вверх (едва обратив на него взгляд). В комнате было слишком темно для того, чтобы найти зеркало. Но это было более чем естественным порывом в новых обстоятельствах. Не обернувшись, волшебница покинула комнату. В огромном холле была почти целиком зеркальная стена. И там был свет. После стольких - минут? часов? - проведённых в темноте, ей захотелось увидеть блики свечей в зеркальной поверхности.
[indent]Когда она вернулась, на лице её не было улыбки, но каждая черта дышала спокойствием. Вопреки ожиданиям, в новом теле было гораздо спокойнее. Как-будто та, что дала ей другую жизнь, была более чем довольна ею. Куинни даже завидовала ей, сама лишившись этого покоя.
- Будет довольно непросто слиться с испанской толпой, но они достаточно доверчивые, чтобы поверить что мои испанские корни давным-давно затерялись где-то в Англии, - собеседница улыбнулась. - И что же вы намерены делать с вашей новой знакомой? - и словно бы опомнившись, добавила:
- Ева Гарсиа, - ведь преступницам полагается иметь порочные имена? Или сделать таковыми непорочные. Но она не собиралась себя утруждать ещё и этим. - Но в Англии пришлось поменять фамилию. Так что, если угодно, Ева Грэй. - памятуя, что учтивость у Гриндевальда дело добровольное и непостоянное, новоявленная испанка руки не подала.

[nick]Eva Garcia[/nick][sign]http://funkyimg.com/i/2JMJt.gif
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2JMJu.png[/icon]

Отредактировано Queenie Goldstein (26-07-2018 21:34:45)

+1

11

Потому что с этой секунды мои зрачки — не мои зрачки,
И мое лицо — не мое лицо, и рассудок уже не мой.
Запредельно спокойны его глаза и движения так легки

[indent]Гриндевальд неотступной тенью проследовал за своей новой подопечной. Со стороны он наблюдал, помечая себе, как менялось её настроение, как поддавалось его упрямству, влиянию, голосу чужое ставшее таким хрупким мировоззрение. Точно отец, пришедший на перепуганный вскрик ребенка, он стремился убедить её, что под кроватью давно уже нет монстров. Все они в наших головах, милая. В сердцах людей. Но если ты будешь чуть смелее, я научу тебя, как их одолеть.
- Позволите? - Старшая палочка стала привычным продолжением его руки. Так внезапно и при этом естественно, будто он весь вечер держал её, не выпуская. Разрешение было формальным, но Гриндевальд всё же не спешил, проявляя редчайший из своих талантов - терпение. Сколько таких он пригрел, выходил, излечил от душевных травм и терзаний и вместо поблекшего, треснувшего смысла жизни подарил новый, освещающий путь даже в кромешной тьме. Говорить про него могли что угодно, однако своих целей Геллерт всегда добивался, и поставив любую из них в приоритет, мог быть сколько угодно терпим и мил,  до немыслимого контраста неузнаваем, противоречив тем строчкам, что сочиняла про него пресса.
Когда девушка наконец кивнула, он легко взмахнул палочкой. Магия будто ждала его сигнала - и выбранное под домашнее одеяние волшебницы превратилось в достойное светского раута. Гриндевальд, придирчиво склонив голову на бок, критично осматривал творение собственных чар. Как художник, умелой рукой правящий реальность, тёмный волшебник знал, как сделать так, чтобы картинка выглядела очень даже убедительно.
- Думаю, для одного вечера вполне себе ничего, - разумеется, интересовало его только собственное мнение, но он всё же вопрошающе поднял на рыжеволосую глаза, позволяя ей как-нибудь прокомментировать это со своей стороны.
- Отправлю вас завтра с Виндой по магазинам, - между девочками (они с Сашей это успели заметить и даже обсудить) будто черная кошка пробежала (возможно, замешан Тюша), однако приказов Гриндевальда личные неприязни не касались. Сказано - сделано, такие уж порядки в этом доме. А если начнешь прислушиваться к чужим недовольствам, подстраиваться, времени не останется на революцию.
- Ладно, теперь мой черед, - всё же эта идея с зеркалом, занявшим целую стену, предложенная Виндой, оправдывала себя. Сначала Гриндевальд подправил черты своего лица, радужки его глаз приобрели естественную другим представителям его вида симметричность, волосы стали короче, сменили пшеничный оттенок на насыщенный цвет вороного крыла. Далее, желая соответствовать своей спутнице, Геллерт палочкой коснулся своей одежды, провоцируя дальнейшие метаморфозы, и вот уже несколько мгновений спустя рядом с мисс Гарсиа стоял совершенно другой человек.
- Мои люди, мисс Голдштейн, - он оправил на себе пиджак, трансфигурированный по последней маггловской моде (спасибо Винде, которая считала необходимым время от времени просвещать его), - способны идти за мной до конца, - возвращаясь к тому разговору, что был оставлен за порогами гостиной, посчитал нужным уточнить Гриндевальд. Он улыбнулся, и незнакомец в зеркале повторил за ним. Маска села идеально. Точно ягуар с его пятнами, теряющийся в пёстром пейзаже джунглей, Геллерт готов был легко раствориться в толпе ничего не подозревающих магглов, и никто бы из них, простаков, не понял, как близко удалось подобраться хищнику.
- Вам требуется хороший учитель, - коридор впитал звон его шагов, мерно отсчитывающих расстояние от зеркала до входной двери. Сквозь мутное стекло могло показаться, что улица тиха, безжизненна, пустынна, Гриндевальд же знал, что это не так. Магия отрезает их дом от остального мира, однако она совсем не препятствие тому, кто её сотворил.
- Итак, - Старшая палочка снова растворилась во тьме, высвобожденная ладонь легла на дверную ручку, легко, будто бы даже с некоторым удивлением, скрипнул замок, и словно лопнул вакуум, ограждающий штаб-квартиру Восстания от всего мира, впуская звуки постороннего веселья, заполняющие улицы, - вопрос к вам, мисс Гарсиа.
Готовы ли вы следовать за мной?

+1

12

Андрей Бирин / Евгений Егоров - Армия Чародея
[indent]На грани утра воздух казался ласковым, прохладным. В этот час раскалённая жара ещё далека от города, но всего пару часов спустя она его поглотит. Даже при всей неискушённости в путешествиях Куинни понимала, что они с лёгкостью, присущей магам, оказались в другом городе. Не смотря на сумеречную дремоту, отступающую со всей робостью, её можно было отличить от мадридской сиесты.
Что-то снова было иначе. Не так, как девушка едва успела привыкнуть. Она озиралась в поисках своего спутника. «Что он задумал на этот раз, что за глупые шутки?», - словно отвечая её разгневанной мысли, ветер подхватил подол длинного платья. Той блондинке из зеркала даже этот не слишком модный цвет был к лицу.
И та, другая, со всей элегантностью и естественностью осматривала город с высоты...стоя почти в десяти метрах над землёй и не боясь сорваться с плоской, покрытой тростником крыши.
[indent]Пейзаж незнакомого города захватывал дух.
Белоснежные, высокие дома простирались насколько хватало взгляда. Это была историческая часть Касабланки. Вдали от суеты деловой жизни с её высотками, многочисленными офисами, ресторанами, отелями и магазинами для туристов. Хитросплетения тесных, едва вмещающих двух пешеходов, улиц с широкими рыночными площадями. В этой части города царит сочетание восточной неги с восточной же нищетой: запах мяты и бахура способен лишь приглушить «аромат» неубранных вовремя нечистот, оставленных прошедшими здесь минувшим вечером гружёнными мулами и ослами. Но в этот час уже не видно резвящуюся, накуренную молодёжь. Скоро город наполнится призывными голосами муэдзинов, начиная с самого высокого и значимого в городе минарета мечети Хасана II.
Запах мяты, вьётся по спящим улицам, щекочет ноздри. Девушка улыбается. «Когда вернёмся, заварю мятный чай», - мелькает в её голове. И нельзя допустить, чтобы этого не произошло.
[indent]Она шагнула ему навстречу не зря. Для чего-то это всё затевалось. И теперь Куинни хотела понять.
«Готовы ли вы следовать за мной?» - эхом отзывалось в голове. Словно он стоял где-то далеко за спиной и посылал ей одну и ту же мысль раз за разом. Так, будто одного её согласия было недостаточно, так, словно ему нужно было постоянно подтверждение верности.
Но от такой, как она, разумеется, нужно. Куинни не могла не понимать, что он не может быть уверен в ней (да и она сама в себе не уверена всё больше). И ловила себя на мысли, как шёлковыми нитями терпения сшивает он её разрозненное сознание. Но из таких же шёлковых нитей плели шнуры, чтобы душить благородных преступников.
Девушка вздрогнула. Откуда она могла столько знать о странах, в которых никогда не была? Словно вместе с внешностью ей подали и чужие воспоминания и таланты. Глупость. Игра извращённого сознания.
Или...
где-то в сторонке стоит кукловод?

[indent]Она сама протянула ему руку. Сама позволила одеть себя так, как он считал это уместным. Сама, сама, сама...но стоило ли жалеть? Сейчас перед ней открыто куда больше, перед ней целый мир, которого она никогда бы не увидела, чинно сидя в своём передовом, но таком опостылевшем Нью-Йорке.
[indent]Её мир уже не может быть прежним. Он уже другой. Кто-то скажет, что она сошла с ума? А разве можно ждать чего-то иного от потомков магов и людей, присланных сюда на «корабле дураков». По губам скользит улыбка. Просто невероятно, как меняется это лицо, не блещущее безупречной красотой, стоит ей улыбнуться чуть неровной улыбкой. Куинни уловила лишь течение мысли, так плавно, но туманно перетекающей из сознания в сознание. Но она не отвечала на вопрос, который Голдштейн озвучила, не отрывая глаз от теплящихся на минаретах мечетей огоньков:
- Вы привезли меня в эту французскую колонию не для того, чтобы показать как следует одеваться. В этом, стоит отдать должное, мисс Розье понимает лучше любого из нас. Какова истинная цель нашего визита? - наконец она наткнулась взглядом на своего спутника. Беспокойное восточное утро ничуть не повредило его безупречному внешнему виду, словно ветер кружил только по подолу её платья. -- Мы ещё не захватили Европу, чтобы строить планы на Восток. К тому же я не припомню, чтобы слышала хоть что-то о здешних магах. А Вы?
Ещё несколько маленьких шажков и она стоит почти на самом краю, следующий шаг - пустота. И падение с нескольких метров белых, глиняных стен, с окнами под самой крышей, на плохо мощённую мостовую (хорошо что относительно чистую). И почему она не боится, что тот, кто сзади, её подтолкнёт?
[nick]Eva Garcia[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2JMJu.png[/icon][sign]http://funkyimg.com/i/2JMJt.gif[/sign]

Отредактировано Queenie Goldstein (04-10-2018 08:25:49)

+1

13

Some Things You Never Forget - Alexandre Desplat
[indent]Как кот, Геллерт осторожно обошёл по воображаемой границе территорию нового места, убеждаясь в безопасности выбранной локации. Но Касабланка, город, раскинувшийся перед их взорами, был не опасен. Тем же аккуратным шагом он вернулся к месту совместной трансгресии, подступая осторожно, впрочем, его приближение всё равно было раскрыто. Встречали его очередным вопросом, и Гриндевальд, не скрывая того, недовольно поморщился.
- Если вы будете разбирать картину по мазкам, - он говорил тихо, ветер не трогал его слова, позволяя им звучать против воздушного потока, - вы никогда не увидите шедевра, - пальцы сами собой поправили ползущую по переносице вниз оправу громоздких очков - лишнюю деталь его маскировки. Делая глубокий вдох, Гриндевальд прикрыл глаза. Боль, оставленная за порогом гостиной, спрятанная от неожиданного визита Куинни, нашла его. Однако теперь, не скованный давящими стенами, вдали от робкой пляски умирающего в камине пламени, он отчего-то не мог прогнать её. Ладони его покоились в карманах легких, но плотных брюк цвета выжженного сахара, плечи не выпускало нервное напряжение, что Гриндевальд носил с собой, как обязательный предмет своего повседневного туалета. Ветер трепал ставшие каштановыми волосы, не завывал, но поскуливал, точно пёс, пытающийся привлечь внимание хозяина. Геллерт подставлял ему красивое лицо, черты которого сейчас по большей части излучали усталость.
- Я привёл вас сюда просто так - хотите верьте, хотите нет, - он всё не размыкал плотно сомкнутых век, будто так говорить было проще. Голос его звучал с непривычным болезненным надлом, так словно политик, потерявший семью в стихийном бедствии, силится сделать на публике утешающее заявление, но вместе с этим было в нём знакомое эгоистичное равнодушие - к миру, к тому, что он говорит и как это будет трактовано.
- В каждой сказке должен быть монстр, злодей, верно? Чтобы на фоне черного белое казалось ещё белее. Чтобы дети боялись поступать так, как не хочется их родителям. Так, в конце концов устроен мир - он разделен на тени и свет, - поправив чуть задранный подбородок, Гриндевальд открыл глаза, отречено глядя поверх первых солнечных лучей на незнакомый город.
- Вы думаете, мне бы хотелось этого? - он задиристо, едко хмыкнул, передернув плечами, становясь вновь холодным, отталкивающе замкнутым. С минуту он помолчал, пока не вспомнил про последний вопрос, оставшийся с его стороны без внимания.
- Я проходил обучение у восточных магов. Не из этих мест, нет, из Азии. Закрытая коммуна, они редко берут учеников из чужеземцев, но, - он усмехнулся, поднимая плечи, чтобы укрыть шею от очередного порыва ветра, - разве можно мне отказать? - задирая вновь подбородок, он тихо как-то даже по-доброму, по-мальчишески хохотнул, вспоминая слова учителя касательно его упрямства. А затем плечи его под весом какой-то новой мысли медленно опустились, всю веселость унесло следующий порывом шумного воздуха.
- Лучше вам не встречаться с ними, Куинни, - он сделал паузу перед тем, как назвать её по имени, точно решал, способен ли на этот шаг.
- С местными дак точно, - он критично поморщил нос, вновь походя мимикой на мальчишку. - На тех, кто по их мнению является преступником, клеймо навечно. Я был год назад в Судане. Приехал за девочкой-обскуром, - воспоминания, точно календарные листы, подхваченные ветром. Гриндевальд, мысленно вернувшийся в Кариму, в тот самый августовский день, осёкся, вновь столкнувшись на песчаной дороге с путником, в последующем переменившим его жизнь и возможно его самого. Боль полоснула по грудной клетке, разлилась по артериям. Геллерт сам не заметил, как крепче сжались пальцы, спрятанные в карманы.
- Они не дали ей шанса оправдаться, - мрачно договорил он.

0


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » под покровом ночи [fb]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC