пост недели Bill Potts — Те, кого мы нашли в безопасности, — сразу сказала Билл, предвосхищая его вопрос, — зачем далеки это делают? — спросила она наблюдая, как далеки начали захватывать шаллакатопцев. Это был риторический вопрос, Билл прекрасно понимала, что они не ничего не могут кроме как уничтожать. Вся их суть заключена в ненависти, с ними невозможно договориться, умолять их бесполезно. На кого-то другого мольбы, в теории, могут подействовать, но далеков это точно не касалось. И сейчас Билл девушка вынуждена была наблюдать, как эти чудовища берут в плен жителей планеты. Она хотела вмешаться, очень хотела, но что она могла? Стать потоком воды? Против далеков это бесполезно, они, конечно, не могут её убить своим обычным оружием, но могут её запереть или ранить, если додумаются как это сделать. Билл уже как-то в открытую пошла против сикораксов, так они её так электричеством поджарили, что девушка после этого долго восстанавливалась.
23.05 Свершилось! Вы этого ждали, мы тоже! Смена дизайна!
29.03. Итоги голосования! спасибо всем кто голосовал!
07.02 Если ваш провайдер блокирует rusff.ru, то вы можете слать его нахрен и заходить через: http://timecross.space
01.01 Дорогой мой, друг! Я очень благодарен тебе за преданность и любовь. Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть каждый день, каждую секунду наступающего года тебе сопутствует удача, в жизни не прекращается череда радостных событий, в сердце живет любовь, в душе умиротворение, а сам ты был открыт всему неизведанному и интересному! Желаю, чтобы даже в самые холодные и ненастные дни тебя согревало тепло близких, а рядом всегда был любимый человек, искренние друзья и соратники. Вдохновения тебе, креатива и море позитивных эмоций в Новом году!
выпуск новостей #155vk-time Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » Говорят, что сказка - ложь [Дом, в котором...]


Говорят, что сказка - ложь [Дом, в котором...]

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

ГОВОРЯТ, ЧТО СКАЗКА - ЛОЖЬ
Пусть говорят, что сказка ложь,
А в ней намек, и ты поймешь:
Потратить время очень просто,
А вот обратно не вернешь.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://sun9-3.userapi.com/c840520/v840520853/6a371/iTc4VB9awR8.jpg

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Слепой, Сфинкс

Наружность неопределима; через двадцать лет после Выпуска

АННОТАЦИЯ

– Ты с этим парнем еще наплачешься, – предупредил я.
– Знаю, – сказал он. – Я знаю. Просто хочется, чтобы он полюбил этот мир. Хоть немного. Насколько это будет в моих силах.
Может, это было жестоко, потому что он уже ничего не мог изменить, даже если бы захотел, но я сказал:
– Он полюбит тебя. Только тебя. И ты для него будешь весь чертов мир.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

[sign]    [/sign]
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (11-06-2018 12:58:09)

+3

2

Мир всегда будет странным и угловатым. В механизме, что всё время движется, не так просто найти место «безрукому калеке». Но он движется, а значит, меняется, а метаморфозы я люблю, хоть и чувствую себя порой Курильщиком в Четвёртой. Мир больше и интересней, и в нём хватает возможностей даже для меня, поэтому Слепой теперь спит по ночам, пусть я и не сплю вместо него, как нормальный ребенок, в обнимку с Варгом. Он, кто бы мог подумать, иногда улыбается так, что вокруг никто не начинает потеть и поправлять воротник.

До второй поездки в общину я был уверен, что поступаю верно, внутри что-то нарастало, но мне хватало сил этого не замечать, но черт бы побрал Смерть с его добродушной проницательностью. Теперь я боюсь, что чей-то очень хрупкий мир может соскользнуть с моей лысины и разбиться.

Я сижу на балконе и курю. Время не стоит на месте, и теперь Грабли спокойно позволяют делать мне многое из того, что раньше было недосягаемо далёким, и даже почти не похожи на грабли. Деревья шелестят и в своем летнем одеянии уже не похожи на волосы, застрявшие в Расчёсках. Дым гармонично разбавляет ветреную свежесть позднего летнего вечера. В приятной дрёме я роняю сборник рассказов старины Брэдбери на... пыльные деревянные половицы... вздрагиваю, резко выпрямившись. Пятки чувствуют холодный бетонный пол. Тыкаю в глаз в попытке смахнуть капельку пота. Может, и мне стоит немного поспать?
Бледное пятно размеренно сопит из-под лоскутного одеяла, обнимая могучую черную спину Варга. Навалившись на кресло, стоящее напротив их дивана, я засыпаю и, кажется, ловлю тревожный пронзительный взгляд пса. Он расплывается в липкое и тяжелое марево глубокого сна.

И это страшный сон. Я опираюсь на деревянные перила, которые, вероятно, когда-то были белыми, но из-за чешуи потрескавшейся краски не разобрать. Ладони сразу цепляют целый рой заноз. Но сложно обратить на такое внимание по-настоящему, когда на столе стоит две не начатых никем чашки кофе, а поверхность помнит контуры разбрызганной горячей лужи. За спиной волнами пожухлой травы шумит поле, пытаясь усыпить мою бдительность. Внутри дома раздается кислый скрип, и я срываюсь ему навстречу. Глаза, не привыкшие к темноте, различают только маленький силуэт с взъерошенными волосами в кресле-качалке. Хочу сделать шаг навстречу, но путь мне преграждают желтые в крапинку светящиеся глаза огромного чёрного пса. Страх с ароматом пивной отрыжки сковывает мне ноги, на мгновение я чувствую себя Лордом столетней давности, когда я топтался на его ступнях. Медленно пячусь, опасаясь наткнуться на остальных из пятёрки доберманов Стальнозубого. Полоска света падает на пса, я различаю в нем черты своего доброго верного Варга, но... разве собаки не видят в темноте? Чуть более свободно врываюсь под защиту света на крыльцо.
-ВАРГ, НЕТ!
Мощные челюсти голодного зверя смыкаются на запястье выставленной вперед руки...

Я просыпаюсь не от рычания и вызываемого им страхом, а от внезапной тишины, огромным пластом потолка свалившейся сверху. здесь я не один. Цветастое одеяло валяется в другом конце комнаты, правая Грабля не слушается, пахнет летней пылью и немытыми волосами. Я не хочу смотреть налево всеми внутренними силами, правдами и неправдами не хочу.

Он молчит и осторожно ощупывает мою отстегнутую левую Граблю, всё такой же непроницаемый, хоть и полупрозрачный в своей сверхъестественной бледности, в одежде, которая знавала и лучшие времена. Это похоже на плохую актёрскую игру, а может, на самое искреннее из того, на что он способен - кажется, он боится.
Во рту сухо как при огнестрельном ранении, полученном в центре пустыни.
-Разве такое бывает, Слепой?

Отредактировано Сфинкс (31-05-2018 21:24:04)

+2

3

Дыхание привычно сбивается, когда паучьи пальцы путаются в темных волосах. Глаза в глаза, и взгляд зрячего давно не пугает. Это тоже почти привычно; за проведенные здесь годы, или, быть может, десятилетия. Я сбился со счета. Неизменным остается это неправильное, то, что будет с нами до последнего вздоха. Мы уже умирали, даже неоднократно, но засыпая, в тишине дома я слышу стук двух сердец. Я знаю, что там, за ребрами, знаю, что оно – тоже из плоти и крови, но все еще каждый раз замираю, проводя рукой по бледной груди сверху-вниз.
Мы могли бы разрушать миры и уходить, оставляя за собой руины. Но вместо этого каждый раз, каждый день, пальцы смыкаются на шее. Жалкая попытка вырваться, шипение в самое ухо. За все это время мы так и не смогли уничтожить друг друга, но собрали по крупицам безликий мир, пахнущий волчьей шерстью и Лесом. Перекошенные рамки дозволенного обнажили изуродованные души. Желание освободиться давно перестало иметь значение: нам не избавиться друг от друга, как бы мы ни хотели.
В какой-то момент у нас не остается сил, чтобы расползтись по разным частям дома, поэтому курим прямо на полу, подпирая спинами диван. Слишком много в этом молчании, в неровном дыхании и пальцах, что привычно вытягиваются, в ожидании, когда я накрою их своими. И я накрываю. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я проваливаюсь в дремоту. Дыхание – давно одно на двоих, запах волос и тела, но в полусне все это растворяется и становится незаметным. Вместо этого отдаленно слышу звон зеркал, шелест Леса, и где-то играют давно забытые дирижабли.

Мир, сотканный из акварелей, исчезает.
В первую секунду ощущаю себя контуженным. Я не вижу ничего, проваливаясь в бесконечную темноту, не осознавая, где я, и как здесь оказался. А затем ноги находят опору. По ушам бьет какофония звуков и запахов, и как бы я ни старался, я не могу заставить темноту расступиться. Состояние, уже давно похороненное на периферии моего омута памяти, выбивает кислород не хуже удара под дых. Голова идет кругом, к горлу подступает тошнота. Несколько раз судорожно вдыхаю и выдыхаю, хотя это и дается мне с большим трудом. Хаос в голове немного успокаивается, и я могу выделить в нем отдельные звуки: шум машин где-то вдалеке, детский плач, доносящийся как будто сквозь толщу воды (и я понимаю, что на самом деле, из-за стены), слышу так много, но все равно это - не то.
По коже пробегает холодок. Потому что внутри меня стучит лишь одно сердце, самый важный для меня звук исчез. Я прислушиваюсь отчаянно, уже понимая, что это означает, но хватаюсь за надежду, как утопающий за соломинку. Бесполезно.
Лес не приходит ко мне, как бы я ни пытался. Паркет под ногами не сменяется мягкой травой; нет ни разбитой трассы, ни закусочной, маяком обозначенной вдалеке. Все та же пугающая пустота, которую я пытаюсь осмотреть зрячими пальцами, натыкаясь на странные предметы, путаясь в запахах и звуках, и отчаянно борясь с тошнотой. И все, на что меня хватает в итоге – это забиться в угол, теребя в руках какое-то захваченное паучьими лапами тряпье. Оно пахнет чем-то неправильным и Наружным, а еще, совершенно внезапно, Лесом. Запах кажется отчасти таким родным, что в голове тут же дребезжит что-то, но я не успеваю поймать его и узнать. Подушечки пальцев касаются холодного протеза, потеряв к одеялу всякий интерес. Самое время выдохнуть на десять счетов. Место, в котором я оказался, не существует. Не может существовать. Пальцы – живые и холодные – проходятся по таким же искусственным, замершим в одном положении, будто бы окоченевшие. Пытаюсь отцепить от себя якорь воспоминаний и вернуться Домой, но опять ничего не выходит.
Я не помню, когда мне было так по-настоящему страшно. Здесь я беспомощен, я не слышу голоса стен и шепота Леса, здесь я не меняю реальность, и чувствую себя выброшенным в этот мир, как мусор. Перекрученным в фарш, которому придали форму то ли зверя, то ли человека, я еще не разобрался; но зубы угрожающе скалятся в тот момент, когда кольцо на цепочке болезненным напоминанием задевает порезы. Даже последний выдох, запечатанный в нем, не станет для меня путеводной нитью в отвернувшийся от своего Хранителя мир.
Когда в комнате появляется Сфинкс – запах почти не изменился – я все еще отчаянно изучаю оторванную от него граблю, словно бы в ней может скрываться какой-то ответ. Словно бы вообще что-то имеет значение, кроме моего неискоренимого желания сбежать. От этого мира. От него.
Я никогда себе не представлял эту встречу. Намеренно, зная, что она никогда не произойдет.
- Есть закурить?
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (11-06-2018 12:57:40)

+2

4

Серодомный люд был склонен к установлению различных иерархий, среди которых была некая генеральная, вот в ней особенно впечатлительные ставили меня на второе место. По умению игнорировать вопросы я бы тоже не смог подняться выше. Маленького Слепого я давно отучил от привычки не отвечать. К моему большому сожалению и страху, во мне сейчас гораздо больше склеенных кусочков от Лося, чем от Сфинкса, поэтому молчать я не буду.
-Правую... руку, кажется, сгрыз Варг (это мой пёс), а левая, кажется, у тебя. Придётся мне немного помочь, принцип действия тот же. Движения Слепого тягуче неуверенные, он отвык и делает по еле живой старой памяти. А я виделся с ним каждый день, поэтому всё почти естественно. Граблепальцы работают хорошо, отстегиваю Правую, и она шумно бьется об пол.
-Здесь не курят, это всё-таки детская.
Может ли молчание быть более выразительным? Мне вспоминаются Кузнечик и маленький Слепой, только теперь мы невольно поменялись ролями - Дома теперь я. Прикидываю, стоит ли предложить ему выброшенное одеяло, потому что даже летом ночные межрасчесочные сквозняки дают о себе знать, а потом понимаю, что это не тот Слепой, о котором стоит заботиться, заботиться о нём трудно, даже если очень стараешься. Я поднимаюсь со скрипом.
-Идём.

Я выхожу в коридор. На блестящем полу полоска белого света... как на воде от луны. «А потом настает час, когда всех дурачков сажают в лодки и отправляют по лунным дорожкам вверх по реке. Считается, что их забирает к себе луна. Вода у берегов становится сладкой и остается такой до рассвета. Тот, кто успеет её выпить, станет дурачком...» Может, я успел? Мне отрицательно отвечает грохот из комнаты. Возможно, он пнул кресло в попытке сохранить равновесие, а может, и с досады. Разумнее всего этого не заметить. Во всяком случае, я спокоен за сохранность его пальцев - на ногах отчего-то разные, но кеды. «Ого! Тебе что, надоело резать пятки?!»
Босиком теперь я, это довольно шумно, чтобы угадать дальнейшее направление движения. Двадцать лет назад (или около того) было так. Заслоняю собой проём двери балкона и жду, я поднялся по лунной дороге, поломав её, и смотрю вниз. Паучьи пальцы. Привыкшая смотреть слепая голова поворачивается направо, а в глазах не видно зеленых огоньков, точнее, мне не видно глаз.
-Взлетная полоса чиста. Двенадцать шагов по прямой, ступенька, стул слева.

Пока Слепой плывёт по своей личной Голгофе и, возможно, ненавидит меня, я сажусь справа. Люблю эти стулья, высокие строгие, угловатые, способствуют незасыпанию и сохранению осанки. Маленькому Слепому на них не нравится, ему удобно сидеть на них, только сложив руки на колени. Он задерживается только потому, что любит слушать. Береги его, Варг...

Левая щелкает зажигалкой. Не люблю кнопки, но с барабаном Грабли плохо справляются, особенно Левая. Ветер гоняет шум по ночной улице, и, судя по мигающим фонарям, свету на месте не очень удобно. Мне бы пригодилось брошенное одеяло - о себе я всё ещё не могу начать заботиться. «Сыграй нам на флейте, Горбач...» Я закрываю глаза и проваливаюсь в глубину стыда и страха, но вместе с этим мне легко и хочется прыгать, будто я обрёл что-то значимое. На мгновение мне слышится, что где-то среди листьев заплакал одинокий колокольчик.

Слепой осторожно садится на порог балкона, в максимальном отдалении от Наружности, которое он может себе позволить. Тяну ему в зажатой Грабле пачку с верблюдом и зажигалку. «Помни о СД и не теряй надежду».

Отредактировано Сфинкс (09-06-2018 22:20:16)

+1

5

Что-то знакомое, привычное, явно из детства, накатывает на меня, когда я пристегиваю ему оторванную граблю. Зрячие пальцы повторяют движения, которые совершали уже тысячу раз. Где-то там, в другой жизни, поэтому и действую с дрожью и заторможенностью. Кажется, за прошедшие годы (десятилетия? Я потерял счет времени), я разучился. Доставать из пачки две сигареты. Держать ровно на уровне его лица, чтобы не приходилось тянуться, заваривать кофе под его руководством. Когда-то все это было отточено до автоматизма, но теперь вызывает лишь странное напряжение где-то под ребрами. Там, где нет ничего, все отдано кому-то другому.
Нет сил даже, чтобы проклинать Сфинкса, когда задеваю кресло, следуя за ним, и отчаянно стараясь не отставать. Пальцы постоянно замечают что-то новое, обшаривают так спешно, как только могут; чуткий слух постепенно привыкает к обилию незнакомых звуков. Я все еще немного оглушен, и даже боль от столкновения с креслом не отрезвляет. Ничего не говорю. Слова – мусор, всегда им были. Вслушиваюсь в звук его босоногих шагов, и шагаю почти след в след, как мне кажется, это ведь так просто. По старой привычке. Считаю шаги по прямой. Спасибо, ценное наставление, чтобы я делал без тебя, лысый. Ступенька. Пальцы осматривают высокий стул, и я тут же отбраковываю его, устраиваясь прямо на ступеньке. Когда это меня волновало?
Трясет. То ли от волнения, то ли от холода, и отчасти я жалею, что на мне нет привычного свитера, в рукавах которого можно спрятать дрожащие руки. Сфинкс всегда читал меня по рукам. По щелчку слышу, что он справляется сам. Я не нужен ему. Уже давно.
Ему никто не нужен.
Закуриваю с наслаждением и жадностью. Насильственный переход дался трудно, и к сигарете словно бы не притрагивался вечность. Сколько прошло времени там, на Той Стороне? Пальцы свободной руки касаются кольца на цепочке. Кусок холодного металла, хранящий в себе последний выдох с вонью болотной мути. Возможно, мой единственный ключ к дороге обратно. Сжимаю его крепче, и на мгновение кажется, что слышу протяжную песнь Хранителя Болота. Саара переродился, его песня не может больше звучать, но в смеси странных запахов Сфинксовой квартиры, я чувствую дыхание Леса.
Тру лицо ладонями, чтобы прогнать наваждение, отчасти прячась этим от враждебного мира, в котором мой старый безрукий друг прикуривает себе сам. Меня пробирает такое отчаяние, что я нахожу в себе силы тихо выплюнуть:
- Зачем ты сделал это, Сфинкс?
Неправильный Ходок, тот, кто всегда сторонился моего мира. Сделал свой выбор. Нет смысла изображать взгляд в его сторону. Он знает, что я его слышу. Но чем дальше льется поток моих мыслей, тем хуже мне становится, поэтому не даю ему продолжить:
- Ты никогда никого не любил. Ни Дом, ни Русалку, ни меня, - это должно было все объяснить.
Равнодушно сплюнутое шелестящим шепотом, словно сгусток чистого яда. Пусть это отравляет нас двоих, раз уж он это все устроил. Вырвал из привычной жизни, забрал в мир, который для меня совсем не приспособлен. Он не настоящий, гораздо менее реальный, чем дыхание Леса у меня за спиной. Кажется, еще чуть-чуть, и пол под ногами сменится влажной травой, забирая шумы Наружности в шелест листвы. Затягиваюсь и выпускаю дым медленно, заставляя себя успокоиться. Отголоски далекой песни еще звучат на периферии сознания, но я не готов ее слышать. Не хочу. Даю время нам обоим. Чувствую себя бесконечно уставшим, словно расплачиваюсь за нахождение в этом мире чем-то более ценным, чем просто время. Каким-то невосполнимым ресурсом, чья потеря страшнее, чем лезвие, полосующее алыми всполохами по бледной коже.
Он может ничего не говорить. Может сказать. Это ничего не меняет. Стряхиваю пепел, куда придется. Если безрукая мать решит устроить мне выволочку – это будет самая меньшая из моих проблем. Уголок губ едва заметно дергается – изображать улыбку я так и не научился, пусть этот талант достается кому-то другому. Курю почти до фильтра, даже не морщась от горечи в самом конце.
- Так откуда ребенок?
Вопросов гораздо больше, но каким-то старым, почти забытым чутьем, я чувствую, что он понимает. Так, как понимал всегда, даже когда уходил от меня в детских обидах.
«Уходи, Сфинкс, не трепи мне нервы».
Песнь Саары сменяется до боли знакомым гитарным аккордом.
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (11-06-2018 12:57:29)

+1

6

- Оттуда, где его больше нет, – но это сложно назвать ответом, который нужен прямо сейчас, нужный ответ тяжелыми пластами штукатурки осыпается внутри.
Сброшенный на пол пепел уносит ветром в черную пасть коридора, а куски штукатурки продолжают падать, ударяясь о стенки и бесконечно раскалываясь, в конце концов превращаясь в пыль. Встаю и толкаю стул в сторону, на мгновение хочется его бросить вниз, но только на мгновение. Забираю пачку, закуриваю еще - последняя. Яд меня давно не берёт, больше меня ранит его беспомощность. Сажусь на пол, в спину врезаются холодные зубы балконных перил. Передо мной сидит самый выразительный кусок моего прошлого, то ли в укор, то ли в знак протеста брошенный в никуда, но не мимо цели. И в этом куполе непонимания невыносимо находиться, я разрываюсь пополам, на меня снова обрушивается усталость. Мир настойчиво пытается сказать мне, что всё разрешимо, что всё в моих руках, но как ему уже наконец донести, что У МЕНЯ НЕТ РУК!
- Но я очень хочу забрать его оттуда, где он есть сейчас. Я уронил Перо на воду, Слепой.

Каждый обременен обязательством постоянно делать выбор. Выбор может выглядеть как ошибка, а может ей являться. Ошибка может быть единственным разумным выходом, а может и не быть ошибкой. Вот, например, сигареты: можно с легкостью отказаться от них, потому что это очевидная ошибка, но кучка некачественного табака, завернутая в бумагу, помогает остановиться и посмотреть вокруг, подключиться к миру или отключиться от чего угодно. А можно пытаться походить на маленький никотиновый паровозик, удивляться плохому самочувствию и убивать настроение у всего, что движется, вокруг своими фазаньими вопросами. Хотя ведь и можно просто курить и ничего не чувствовать, потому что ты уже втянут в бесконечный круг щелкающих зажигалок и осыпающегося пепла. Все зависит от смотрящего. Плохо, когда смотришь, но ничего не видишь. А еще хуже, когда ты при этом слеп.

- И чем больше я смотрю на тебя, тем больше я хочу его вернуть. Ты много в чём не прав, но при всём при этом я чертовски рад тебя видеть, хоть и прекрасно понимаю, что моего мира для тебя не существует.
Мне тяжело говорить, но в сейчас трудно будет хоть что-нибудь решить с помощью молчания. Я сверлю его взглядом, и такое чувство, что он проходит насквозь, а я попадаю в темноту, что за ним. На мгновение мне кажется, что я туда проваливаюсь, сквозь перила в вечер, на мгновение запястье взрывается от боли, а потом меня выталкивает обратно. На сегодня я исчерпал лимит на удивление, но неужели и в правду это я всё перевернул с ног на голову? Или так работает Перо? Но как тогда Слепой оказался здесь? Я смотрю на потухшую в Грабле сигарету:
- Держи, мне кажется, тебе нужнее, это последняя. И нет, не значит.
Я не чувствую его мысли, я бью словами наугад, наотмашь. Примирившись с его Богом, смогу ли с ним?

Ветер шевелит его волосы, он многое хочет спросить, но вопросы исчезают, как только обретают хоть сколько-нибудь вербальную форму, и мне это знакомо. Разница лишь в том, что у меня нет ни одного ответа на его вопросы.

- Да, я вытащил тебя, но это было шесть лет назад, и теперь тебя здесь нет, во всяком случае, тебя не должно здесь быть. И я буду признателен, если для следующей ты возьмешь пепельницу, - и толкаю ему ногой треснувшее блюдо, стоявшее в углу, бело-синее, с цветами и ягодами…

Откуда оно здесь?!

Отредактировано Сфинкс (12-06-2018 09:18:02)

+1

7

Выбрать в мусорной шелухе крупицы той правды, что интересует меня, несложно. Потому что это он – мудрый, безрукий, говорящий в двух словах больше, чем кто-то иной донес бы за самую длинную речь. Мы курим где-то в околонаружности, шум и смрад призрачного мира проникает сюда, словно солнечный свет сквозь узорчатые просветы в верхушках деревьев моего Леса. Откуда мне это знать? Мой мир обрел краски навсегда, и я очень давно не чувствовал себя столь беспомощным, как сейчас. Лес всегда давал ровно столько, сколько я хотел и мог получить. Капризное божество, что-то, что я ношу в себе, и что тянет ко мне свои призрачные руки-стебли, но все никак не может дотянуться сквозь Наружный смог.
Мне хочется спросить, но я молчу. «Зачем?» - но в этом нет смысла, мы оба знаем ответ на невысказанный вопрос. В этом весь Сфинкс. Было бы странно, если бы он поступил иначе, и я даже не могу на него злиться. Чувствую лишь усталость и грязь, которая приходит ко мне с воздухом из Наружности, со всем этим бесцветным миром и его стертыми гранями. Пальцы бегут по стене и натыкаются на что-то знакомое. Запах возвращает меня в детство, ту, раннюю жизнь, воспоминания о которой давно покрылись пылью времени. Сколько прошло? Понятия не имею. Отколупать небольшой кусок и отправить в рот. Пальцы помнят. Отчего-то сейчас это важно, и, кажется, что вкус штукатурки в сфинксовом доме дает мне чуть больше, чем просто отголоски иной реальности в памяти. Словно еще чуть-чуть – и заговорят стены, заглушая шум машин. Слышишь ли ты их зов ночами, Сфинкс? Отколовшиеся кусочки очень медленно тают на языке. Не как леденец, но я чувствую себя в безопасности, когда они у меня во рту.
Наш разговор какой-то изначально тупиковый. Мы все еще смотрим в разные стороны, хоть здесь я и лишен возможности видеть вообще что-либо. Разные пути - каждый сам выбирает себе Дом. И мой отдается тихой песней из обручального кольца на шее. Тише. Хочется зашептать, так же, как шепчу на ухо, зарываясь носом в темные волосы, перекрывая некогда зрячими пальцами доступ кислорода, но вместо всего этого – легкое касание, ощущая холод металла. Закрывая, защищая и пряча. Это все, что я могу здесь, я абсолютно беспомощен, и впотьмах мне не нащупать пути обратно. Приступ тошноты заставляет внутренности сжаться. Спазм пустого желудка, рот наполняется слюной. Голос Сфинкса звучит как-то глухо, словно под толщей воды, и я на какой-то краткий миг перестаю дышать. Мне страшно верить, что я могу вернуться обратно. Хотя бы Прыгнуть, вернуться в тот мир, из которого пришел. Оставить безрукого наедине с его выбором. Страшно, потому что я знаю, что этого не произойдет, и поверить – значит сделать еще больнее.
- Что ты творишь, Сфинкс?
Шиплю, отчасти жалея, что не могу дотянуться и как следует встряхнуть его за загривок. Не знаю, тошнит ли меня от него или от протянутой сигареты. Пальцы послушно нашаривают какую-то тарелку и на мгновение замирают. А затем скользят по рельефу рисунка, проходясь раз за разом, и у меня внутри все холодеет от странного узнавания. Мокрая ли от дождя, или от реки времени, из которой он ее вытащил, она никогда не принадлежала этому месту.
- Чего ты хотел этим добиться?
Давай, скажи это, Сфинкс. Мне важно услышать. Рука не поднимается стряхивать пепел в тарелку, не могу объяснить этот внезапный ступор, но пальцы с зажатой в них сигаретой так и зависают где-то в воздухе. А потом пепел летит на пол. Не вижу этого, но уверен, что именно так. Словно само собой. Последнюю затяжку делаю так отчаянно, будто бы она последняя в моей жизни. Может, и так? Я согласен на то, чтобы этот мир убил меня, мне чертовски нужно обратно. Здесь я – тень себя. Половина, фарш из человека, функционирующий неполноценно. Даже в шуме Мира-Которого-Нет от меня не укрывается тишина на месте биения второго сердца.
Он задел во мне что-то живое, еще не истлевшее. Что-то, что помнит удар кулака по столу и последнюю ночь. Поминальный плач по тем, кто уходит. По нему. И мне мстительно и тошнотворно хочется задеть его в ответ, заставить почувствовать. Потому что я этого не просил.
Я никогда не признаюсь, но мне действительно его не хватало. Нельзя вычеркнуть разом того, кто был твоим хвостом, правой рукой, хотя у самого - только чертовы Грабли. Но я предпочитаю думать, что это не имеет значения, потому что давно прошло. Потому что я не просил меня возвращать. Я никогда не хотел любить этот мир. И его. Пусть он читает меня по рукам, слова докажут ему обратное.
- А где Русалка? Не сошлись характерами?
Тушу сигарету об подошву кеда и тут же разминаю пальцами. Просто помоги мне вернуться обратно. Я прожил слишком долгую жизнь в мире, от которого ты решил отказаться. Я отдал ее кому-то другому, разделил вечность и истлевшую душу, если она вообще когда-то была.
Пока смерть не избавит нас, помнишь?
Готов поклясться, что где-то в темноте за моей спиной разбился один насмешник.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (21-06-2018 11:19:53)

+1

8

Пепел падает с замедлением свободного падения… и не приземляется, и звука никакого нет. Надо подыгрывать, поэтому и я молчу, объяснять мне нечего.
Мгновение – тоже штука относительная. Сейчас я переживаю его как целую вечность, и это не потому, что я волнуюсь, а потому, что оно действительно потеряло какие бы то ни было координаты во времени.
- А я и сам не знаю, чего, Слепой. Сейчас не знаю. Сейчас это не имеет никакого значения и тебя, в каком-то смысле, не касается, – мой голос звучит как из-под воды.
Меня начинает подташнивать, сквозь шум столовой сложно разобрать, но кажется, что издалека прилетает возмущенное: «Прекрати, Сфинкс! Что ты творишь? Это не игрушки», а вслед за ним усталое: «Вот именно, сначала выбирай направление, а потом беги». И я выбираю.

Дорога покрыта трещинами, их обнюхивает сухой ветер. Я рукой заслоняю глаза от солнца. Я вижу Слепого испуганным сжавшимся стариком, потому что он меня не чувствует, я исчез. Не я провалился в темноту, а она вывалилась на меня. Под её студенистым телом я выпрямился и помолодел. Зернистый старый асфальт колет голые ступни. Стоит мне протянуть руку… как она исчезнет. Если я пойду в другую сторону, значит ли это, что я шагну с балкона? И если пойду, то смогу ли вернуться назад? Не понимал тогда, не понимаю и сейчас. Где ты, Слепой? Мне нужен ты, хоть маленький, но настоящий человек. Не оборотень, не загнанный зверь, упорно хватающийся за свою цепь. Я знаю, что там цепь, хоть ты и держишься лишь за одно ее кольцо.

- Если оно укатится и упадет с балкона, мы его никогда не найдем.

Балкон холодный и сырой. За то мгновение (или нет), что меня не было, начался и закончился дождь. Интересно, в той забегаловке, что на обочине, продают сигареты? У меня как раз пара бумажек и мелочь в кармане.

- Забавно, что ты спросил про Русалку. У неё муж и двое детей, на четверых – восемь рук, значит, всё хорошо.

Лицом Слепого можно колоть орехи, холодное и каменное, скорлупу по всей кухне придется собирать. Мой ответ, кажется, окончательно поломал его мир. Мой же мир продолжает спать, его тишину нарушают редкие скрипы, электрические и скрип тормозов. Дома давно уже нет здесь, но, как оказалось, это совсем не означает, что его нет вообще. Веки опускаются, и под ними оживает картина Курильщика: по воде расползаются круги, черные и белые, на воду падают перья, бусины, монеты, окурки и прочий мусор, и каждый новый круг съедает предыдущий и оказывается съеденным следующим. Кажется, я тону в одном из них. Или это просто дождь атакует лысину многозначительными тяжелыми многоточиями. Не самое подходящее время для туманного взгляда и метафоричного анализа происходящего, хоть и метафор у меня полные карманы – у серодомного люда всегда хорошо получалось превращать проблемы, страхи и правду в сказки.

- Как далеко тот твой дом от Старого Шоссе? – я, не дожидаясь ответа, встаю и бросаю, - Нам ведь нужны еще сигареты? – шагаю с балкона, и курить мне совсем не хочется..

Мои ноги – две сжатые пружины, которым нельзя давать волю, кто знает, какими ножницами меня может отрезать от холодного балкона. Мелочи из кармана едва ли хватит на самую отвратительную из возможных отрав, завернутых в тонкую бумагу. Двигаю монеты на ладони кончиками пальцев, сдувая катышки ткани и песчинки.
Ходить босиком по нагретому асфальту приятно, даже когда в подошву врезаются мелкие камни. Где-то вдалеке шумит бензиновый генератор, будто заглушая что-то важное, оно тянется, и веет сыростью, в глаза лезет назойливая мошкара… скорбный плач? Я поворачиваю лицо навстречу ветру и долго иду, не глядя под ноги. Если бы не руки, я бы, наверное, разбил себе лицо. Мне под ноги попала коляска, какая-то пугающе знакомая. Видно, пришло время для отметки дистанции. Коляска скрипит, она, явно, не рассчитана на мой вес, чувствую, что раздавил что-то. Стилизованные квадратики греческих волн. Белые на темно зеленом. Широкий браслет из бисера. Содержимое лысого черепа, видно, состояло из тех же запчастей, потому что леска лопнула, и пойди теперь собери всё, что укатилось по углам… Кладу его в нагрудный карман, достаю зажигалку, помятая пачка сигарет под задницей как никогда кстати. Четыре. Щелкаю зажигалкой, и в жёлтое небо улетает дым с запахом Сиреневого Крысуна.

Я встаю и вижу перед собой черный коридор, проход на балкон свободен… Тяжелыми глухими шагами плыву целую вечность. Слепой сидит на моём месте и медленно и нервно крутит большое блюдо кончиками пальцев. На него со звоном приземляется тяжелый браслет.
- Привет тебе от Кусливой Собаки.
Ковыряю Граблей в левом кармане, а когда достаю оттуда пачку, она безнадежна измята и зажата умирающей псевдорукой. Отчаянно тянутся к воздуху две поломанные сигареты.
- Их должно было быть три, но донес я ровно две, и тебе придется постараться, чтоб до них добраться, я это про сигареты, - сажусь справа от Слепого и кладу ему на блюдо поломанную Граблю. – Что-то сломалось, Слепой, я ни черта не понимаю, кому тут можно задать несколько вопросов?! – голос, приправленный стальными опилками, скрипит и срывается.

+1

9

За каждым нервным движением рук – маленькая истина. Он читает ее так же просто, как я читаю написанное шрифтом Брайля, выбитое для тех, в чьих глазах пустота. Привычка, выработанный навык, отточенный за годы совместного существования в Четвертой, за то время, когда мы заменяли друг другу недостающее. И если он получает информацию из моих жестов, чего-то, что мне недоступно, то я отчетливо слышу, как его слова пахнут ложью. О, Сфинкс, к чему это все? Не двигаюсь и ничего не отвечаю на эту маленькую импровизацию от безрукого. Хотел бы я сказать, что мы никогда не лгали друг другу, но это не так. Технически, как посмотреть, но вопрос настолько мутный и старый, что меня снова начинает подташнивать. Мы были честны по-своему. От осознания собственной правоты у меня едва заметно колется между ребер. Сфинкс – не тот, кого стоило бы жалеть, я почти физически чувствую его одиночество. Но кое-кто сам решил отказаться от всех миров, оставшись в том, которого нет.
В попытке показать всем, как он прекрасно может обходиться без чьей-либо помощи, он доказал совершенно обратное. Перо на воде – лучшая к этому иллюстрация, яркая картинка с печальным сюжетом. Ты доволен, Сфинкс? Много радости принесла тебе твоя неестественная Наружность? Этот мир не создан для тех, кто пришел сюда с Той Стороны. Знаешь, чего это стоит для таких, как она? Когда каждый твой миг здесь оборачивается десятилетиями. Не хочу думать о том, как мучительно больно было смотреть на изменения, которые невозможно не заметить. Исчезла ли она раньше, чем пряди у лица поседели и на лбу пролегли предательские морщинки? И все это в угоду твоему упрямству, мой друг. Самое время задаться вопросом, кто из нас двоих по-настоящему слеп. Если бы я мог ощущать весь спектр эмоций, меня бы трясло от ярости. Но вместо этого только скользящий по кромке блюда кончик указательного пальца.
- Ты эгоист, Сфинкс.
Выплевываю с каким-то плохо скрываемым раздражением в голосе. Как ребенку, который делает вид, что не понимает очевидных вещей. Он знает, знает абсолютно все, но упрямо не хочет этого принимать. Насколько все было бы проще, останься он в ту последнюю ночь, сколько дорог ему было открыто. Теперь думается об этом еще красочнее, чем за все годы, прожитые в Лесу. Перечеркнуть все ради собственного упрямого желания не принимать подачки Дома и Той Стороны. Для тебя ведь это именно так?
Не важно.
Плечо само собой дергается, и пальцы ощупывают холодную стену в поисках крошащейся штукатурки. Не то, чтобы я хотел стать частью этого дома, но кажется, что так мне станет еще на одно мгновение безопаснее. Слушаю его молча. Как всегда – невежественный похлеще Курильщика, когда дело касается серодомных секретов. И не знаю, чем я раздосадован больше: тем, что он, как и всегда, плюет на любые запреты и Ходит так, как ему вздумается - без трепета и почтения, или тем, что он делает то, чего я сам на этот раз не могу. Жгучая зависть и отчаяние захлестывают меня, но я касаюсь пальцами упавшего браслета, скрывая за интересом собственную нервозность. От всего этого кажется, что он трогает чистое стекло пальцами, перепачканными в котлетном жиру.
- Рекомендую начать с себя.
Когда в руках наконец-то зажигалка и сигареты, я чувствую себя настолько пустым и уставшим, что не хочу больше говорить ни о чем. И мы расходимся по комнатам, чтобы отдохнуть друг от друга до самого рассвета.

Запах Леса заставляет сердце стучать, как при беге, и я, кажется, действительно срываюсь, когда трава касается ног. Кончиками пальцев по цветкам ятрышника, и зверь внутри ликует от предвкушения скорой свободы. Зверь скулит и просится наружу, и в глазах, отблескивающих зеленью, появляется что-то животное. Рычу, когда взгляд наконец-то встречается с омутом черных глаз. И я лишь наполовину человек.
Близко. Знакомо. Как много времени здесь прошло? Нам приходится говорить, и это непривычно, и режет слух. Словно мы делаем что-то неправильное и ненужное. А когда я замолкаю и тянусь, чтобы сжать пальцы, меня обжигает болью порезов. Снова и снова, словно пытаясь оставить метку. Я ношу каждую из них с гордостью, подставляясь еще и еще, одаривая хищными укусами в ответ, и оставляя свои метки-следы, которые останутся, даже когда уйду.
Когда?
Затишье перед рассветом. Мы – спина к спине, соприкасаясь макушками. В попытке изобразить равнодушное «все нормально» и «вали, куда хочешь». Так просто. Признаваться сквозь время, как сильно я ненавижу. В молчании слишком много сокровенного и родного, чтобы кто-то из нас истолковал что-то неверно. Одержимость давно стала привычной, мы заполнили пустоту друг для друга, но, исчезая, я вижу в отчаянии протянутую вслед руку.

Находить себя в темноте после красок моего мира – мучительно больно. Это выбивает из меня кислород, и в первые мгновения я корчусь на диване, как гусеница на песке, и пытаюсь вдохнуть хоть немного. Здесь душно и пахнет копотью. На меня давят тяжелые стены, где-то у соседей плачет ребенок. Ревет, не затыкаясь ни на мгновение до тех пор, пока я не обхватываю лицо ладонями, чтобы хоть как-то прийти в себя.
Мне нужна дорога назад.
Я сломан внутри, и из последних сил нахожу пальцами балконную дверь. Пускаю их вперед, позволяя изучать все, до чего они смогут дотянуться. Уже знакомая ступенька и кирпичная стена, об которую я, кажется, только что стесал голое плечо. Не важно. Цепкие пальцы зажимают сигарету, и я с наслаждением закуриваю, касаясь локтями холодных перил. Опускаюсь на них в изнеможении, словно действительно не спал целую ночь. На груди саднящие порезы, но сейчас эта боль кажется чертовски приятной и нужной, и я готов отдать ради этого все свое тело на растерзание, если бы это позволило мне вернуться Домой. Закуриваю во второй раз, но уже не для себя, когда слышу босоногие шаги Сфинкса за спиной. Что сейчас там, впереди? Серый рассвет? В Наружности вообще бывают иные рассветы? Протягиваю пальцы с зажатой в них сигаретой прямо к его губам. Очень вовремя, Сфинкс.
- Что будешь делать?
Не выбросит же мудрая кошка меня в Наружность? Вдруг там бродит заматеревший Черный со своей бультерьерихой, а носки в пакетике все еще хранят запах? Я не выйду туда. Этот мир насмешек и вони не для меня.
- Не хочу, чтобы меня переводили через дорогу, - глухо откликаюсь в пустоту, зная, что он поймет.

+1

10

Когда мечтаешь мыслями сквозными,
Готовь будь потеряться в месте, где прокол,
С тобой идет тот, кто невидим, или
Идёшь один, но остаёшься за бортом.

Она смеется, а потом плачет навзрыд. Бестолковая ночная птица сбивает колокольчики на входе. Я тяну к Русалке пальцы, а протягиваю Грабли, почти физически царапаю её. Я отпустил Дом и всё, что было в нём. Значит ли это, что и за неё мне не удержаться? И вот Она теперь живёт в Наружности, месте, не предназначенном ни для кого из Нас, особенно для Неё. Затянувшийся момент прощания? Неужели я ТАК нужен тебе, что ты способен на такие жертвы? Русалка и колокольчик на серебряной цепочке. Это всё, что от тебя осталось? Она бьется хрупкими плечами о проходящих мимо, и Наружность её съедает, и мне больше не слышно, как звенит колокольчик. Маленький Слепой сжимает черную перчатку своей ручонкой, и мы оба не смотрим Ей вслед, я с отчаянием, он с надеждой.

-...спасибо. Передавай привет Курильщику, - с первого раза трубку положить не удается, но то, что я её не разбил, уже успех. Клавиша быстрого набора пригодилась мне впервые, и кажется, что сам адресат звонка позаботился о соответствующей настройке. Отец Курильщика становился моим главным и единственным поставщиком Наружности, когда дела шли неважно, он даже сумел куда-то пристроить моего взбунтовавшегося филина. Из тех людей, что были После, он стал единственным моим другом, но ему далеко до тех, что были До, как мне до мастерского владения клавесином. Я оставил ему всю нужную информацию, и через пару дней без лишних вопросов у меня будут новые Грабли. Ровно столько пальцев осталось на Левой. В самый раз, чтоб ткнуть клавишу или поковырять в носу.

Если бы не живот, прилипающий к позвоночнику, я бы просидел в кабинете еще целую вечность. С нажимом катаю стопой большой ониксовый шар и отправляю его в темный угол с тяжелым вращающимся звуком.
Сегодня должен был состояться поход в магазин, поэтому из съедобного дома есть только молоко и собачий корм. Сойдет за детский завтрак с ароматом вяленой крольчатины. Горсть - это пара-тройка шариков, когда вместо руки ЭТО. Когда пакет стоит в прихожей, он пахнет собачьей едой, когда понимаешь, что содержимое придется есть, оно пахнет грязными носками Лэри. Терпимо, со вкусом детства, как бутерброды, которые носили в карманах полдня.
Вываливаюсь за поворот, и каждый шаг будто оставляет часть меня позади, и мне видно каждую из этих частей. Хмурый, сутулый, недружелюбный, без лица и с дырками вместо глаз. Яркое прямоугольное пятно, выход в Наружность, точнее на тонкую грань между миров. Ноги взмокли, прилипаю к полу и шлепаю, как жертва паралича. Чувствую, как внутри меня появляются десятки копий, я как матрёшка, та, что самая маленькая.
Балкон встречает меня ярко-серым светом, риторическим вопросом и сигаретой в зубы. Удобно, почти как в Четвертой после появления Фазана. Вдаль не смотрю, смотрю под ноги, мир перестаёт существовать.
-Для начала я бы что-нибудь съел. Не знаю, как ты, а я уже почти начал переваривать самого себя. Пару дней мы никуда не пойдем, той еды, что у нас есть, Варгу хватает почти на месяц, - кашляю, дым попал слишком глубоко, в самую душу, - с мышами у меня здесь туго, даже в холодильнике нет, только молоко. Идём.

Мы похожи на пару выживающих матросов, которые в шлюпке доедают последние сухари. Я не знаю, что и о чем говорить. Сижу вплотную к огромному порванному пакету и, повернув и наклонив голову, хватаю себе зубами новую порцию «крольчатины». Не помню, ел ли Слепой, потому что я жрал как голодный пес и мне было не до того. Мне хочется всё вернуть на свои круги... (или на мои?), и больше ничего, я устал, ОТПУСТИ МЕНЯ!

Открываю лбом холодильник. С большим трудом цепляю то, что мне нужно, неведомо с каких пор завалявшуюся там бутылку водки. Она быстро запотевает. Ставлю на стол, чтоб перехватить и прижать Граблей к телу. Ставлю обратно, холодно. Смотрю на отражение в дверце шкафа - глаз нет, только нервная улыбочка. Буквально отгрызаю пробку и, поддерживая мертвой Граблей бутылку, начинаю пить. Из глаз сочатся слезы, то, что не успеваю проглотить, стекает по телу, бутылка с грохотом приземляется на стол, похудев на треть.
Опираясь о стены, плетусь по коридору, под ногами сырая и мягкая трава, пахнет грозой и птичьими гнездами. Бьюсь коленом в дверь комнаты, и та с каким-то неестественным шумом бьется о стену, меня обдает спертым запахом страха и духотой. Ставлю перед Слепым бутылку, а мой запах гораздо красноречивей скажет обо всём остальном. Падаю на пол и ползу на спине к креслу как змея. Принимаю ту же позу и закрываю глаза в надежде открыть и увидеть мирно спящего Варга и маленького Слепого. Но открываю, и ничего не меняется.

-Что с ним будет, если он и ТАМ не видит? Он ведь совсем другой. Просто верни мне его, иначе ни в чем не останется смысла...

И ветер гонит волны по траве,
Сопровождая стрёкот птичий,
Приветственно кивает лысой голове
И кошкой мудрой кличет

+1

11

Мир словно под водой. Звуки не слышны так отчетливо, как должны бы, от того и запах и вкус собачьего корма кажется не таким ярким. Только хруст подушечек в собственных челюстях заставляет помнить, где я нахожусь. Сфинкс хрустит рядом со мной, и мы молчим. То ли от того, что поглощены поеданием этой дряни (которая на вкус, в общем-то, ничего, если признаться), то ли потому что нам не о чем говорить. Я не хочу быть здесь, он не хочет, чтобы я был здесь. Наши желания совпадают, и, может быть, если очень сильно захотеть – мы сможем вернуть все на место? У каждого свой мир. Меня не должно быть здесь. Так же, как и не должно было быть другого меня, и Сфинкс прекрасно должен бы это понимать. Но при чем здесь я?
Но мы не ищем ответов на вопросы, просто продолжаем разгрызать куски собачьего корма, размоченные немного в молоке. Это странно на запах и вкус, и я ем не с таким же упоением, что и Сфинкс, судя по звукам. Безразлично жую, запивая молоком, и кажется, что Наружность пытается притянуть меня к себе еще и вот таким извращенным методом. Но я не хочу. Хочется сплюнуть разжеванную резко пахнущую кашицу прямо на пол, выражая свое отношение, но я лишь проглатываю и запиваю снова.
От ощущения липких рук проклятой Наружности на моих плечах меня начинает тошнить. Борюсь с подступающим приступом и отпиваю еще молока. Бесполезно. Сплевываю все, что было во рту, куда-то на стол и ухожу как можно дальше вглубь квартиры, ощупывая мебель зрячими пальцами. Незамеченный.

Забиваюсь в самый дальний угол, который только могу найти. Здесь душно и пыльно, но лучше, чем рядом с лысым и его громкими мыслями. Понимание никуда не делось, но будь оно проклято сейчас – я бы предпочел не чувствовать его боль.
Из-за толщи воды не слышу даже его шагов, и замечаю, только когда он оказывается совсем близко. Запах спиртного бьет в нос, и я вдыхаю чуть глубже, чтобы понять. Пахнет, как оказывается, водкой, а врученная мне бутылка говорит больше, чем я хотел бы узнать. «Ты в своем уме, Сфинкс?» - но я давно не вожак для него, и Сфинкс может травить себя так, как посчитает нужным. Пальцы обхватывают холодное стекло, и я на вес пытаюсь определить остаток. Пойдет, раз уж он планирует решать наши проблемы именно так. Заглушаю собственным глотком вопрос Сфинкса, давая себе драгоценные секунды на отсрочку ответа. Делаю над собой усилие, сдерживая резкость. Я мог бы сказать, что мне все равно. Это ведь я, но я не просил этого, Сфинкс, ты сам виноват. Горло обжигает алкоголь, но по телу тут же разливается приятное тепло. Резко выдыхаю через рот, и, кажется, это делает только хуже. Самое время закусить собачьим кормом – было бы очень кстати, жаль, что безрукий не захватил его с собой из кухни. Восстанавливаю дыхание и нахожу в себе силы, чтобы ответить.
- Лес – его дом. Там нет слепоты и увечий.
Говорю не без мстительности, и в голосе отчетливо слышится яд. Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Лес примет его, с какого бы Круга он ни был, но объяснять все это лысому кажется ненужным и лишним. Поэтому просто делаю еще глоток, словно бы это может унести мои тяжелые мысли вместе с напитком куда-то дальше в желудок. Алкоголь ударяет в голову, и я все глубже погружаюсь в ту воду, которая давила до того на уши. Почти физически чувствую, как ухожу на дно. Как бы мне не утонуть, Сфинкс, протяни руку помощи?  Передаю ему бутылку в граблю, принимая его планы на то, чтобы погрузиться в алкогольный туман на сегодня окончательно. Искусственные пальцы заклинило, и я держу холодное стекло так, чтобы он мог прижать драгоценную бутыль к телу. Почти как когда-то давно, может быть, целую жизнь назад. Помогаю сделать еще один большой глоток и требовательно забираю обратно. Не Лунная Дорога, но тоже сойдет.
Мне нужно Домой. Босыми ногами по влажной траве, по камням или битым стеклам. Я буду ползти, если потребуется, если это вернет меня обратно и расставит все по своим Кругам.
Кажется, я наконец выплываю. Звуки снова такие, какими и должны были быть, и откуда-то даже доносится шум Наружности. Едва слышно гудят трубы, где-то внизу у соседей срабатывает будильник. Хватаю ртом воздух и чувствую головокружение. Без картинки перед глазами - это то еще ощущение, но узнаю его безошибочно. Ко всем нахлынувшим из-под воды звукам добавляется писк. Замираю, чтобы понять, слышен ли он на самом деле, но быстро осознаю, что противный комар засел только у меня в голове. Может быть, пойдет кровь носом, и станет физически легче переносить этот тошнотый выдуманный мирок.
Прикладываю бутылку то к губам Сфинкса, то к своим собственным, поочередно несколько раз. А потом в комнате становится подозрительно тихо. С шумом ставлю на пол опустевшую тару и позволяю пальцам осмотреть пространство перед собой.
- Сфинкс?
Страх мурашками пробегает вдоль позвоночника, и отголоски зверя во мне скалятся, заставляя обнажить сколотый клык. Это нечестно и страшно, когда то, что нужно тебе, достается тому, кто этого совершенно не ценит. Почему? Он отрекся, ушел, не захотел. Попытался затащить в свой мир и меня, как угодно, хотя бы так, но не смог. Кто из нас допустил в этот раз осечку на самом деле?
Хочется запрокинуть голову и завыть.
Сколько бы я ни выплывал, я все равно остаюсь в темноте.
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

+1

12

Глаза не открываются, в помещении душно и шумно, звенит, явно, наполненная чем-то стеклотара, кто-то прошелся по моим ногам, но в ответ я даже не рычу, ведь понятно же, что я сплю. Лоб как родной сливается с полом, не шевелюсь и не дышу, будто улёгся под рентгеновский аппарат. Не в силах больше терпеть, вдыхаю полный рот и нос пыли, чихаю. Поворачиваюсь на спину, сквозь тонкую щель между веками видно старый осыпающийся штукатуркой потолок, мелькает недовольная птичья тень.
-Что? Моя очередь?
Мысли плавным напевом заполняют пространство, я перестаю чувствовать. Или понимать, что чувствую.

Невидимым пальцем по клавише,
Не разобрать ни единого слова,
Мне тоска на сознание - катышками,
И солнце тяжелое на лысую голову.
Всё небо в полосках от лезвий,
Заунывной волынкой встречает Дом,
Не то, чтоб не радостно, но как-то трезво,
Я сяду и посторонним останусь в нем.
И лбом прижимаюсь, и жирные пятна на стёклах,
И тяжесть пустых карманов не греет ...руки?.. ,
И лист чайный крошится, и вода прогорклая,
И ещё много разных и.
Худыми предплечьями тысячи рук
Ломает мне рёбра разлука.
Скажи мне, что ты пьёшь, паук?
Я то же самое буду.

Светает, проглатываю рефлекторно, а то, что выдыхаю, обжигает глаза. Картинка медленно покрывается беспорядочным узором линий, и кажется, вот-вот распадется на тысячи картонных кусочков. Пытаюсь поддеть один из них Граблей, но промахиваюсь. Окликнуть Слепого нет желания и, возможно, сил. Делаю вторую попытку, уже не надеясь на успех. ...И картонка проваливается...

Ветер несет, и я вижу тысячей глаз, каждым дуновением,
И каждое видение не про сейчас,
А вообще ни о чем,
И плечом навалиться хотелось,
И я наваливаюсь со всей смелости,
А она ничуть не нагрелась и всё так же сера, растворяюсь в ней, а там и слова
Не имеют смысла, а имеет лишь сила мысли,
И вот уже пятки трава щекочет,
Но рот заклеен буддийским скотчем,
А расстояние всё короче,
Оно хлещет ночными жуками, травой и в клочья
Одежду рвёт,
Я беспомощно машу крыльями, и в круговорот затягивает,
В центре дом ветхий,
На крыльце черный пёс,
И тоска скопилась в луковицах переставших расти волос,
И один лишь вопрос волнует:
В насколько живую реальность я попаду без тебя?

Мне слышится странный звук. Он мог бы быть стуком, если бы что-то тяжелое не съедало его в конце. Пахнет горячим битумом. Жарко, волосы надоедливо лезут в глаза, нагруженные ноги послушно идут куда-то.
-Смотри, мам... - я вздрагиваю не от хлопка, что раздается где-то далеко вверху, а от своих же слов.
Слепой ощупывает пол подо мной, будто меня там нет вовсе, а я смотрю на него сверху вниз. Пьяная голова со скрипом опускается вперед, и вниз бесшумно летит горстка конфетти.

Вокруг тебя вода,
на которой вместо кувшинок клочки твоих грязных волос,
Я пытаюсь подать тебе руку, но их тут же теряет торс.
На воде круги, в них моё отражение,
Только не пропади, на опережение
Я молю пустоту, что на шее затягивает... петли-круги.
Мне как никогда не хватает руки, но кажется, я выход знаю,
Пусть порежусь об шерсть и куски чешуи,
К черту руки, я хватаю зубами.

Я тащу, тащу, тащу. Если бы рыбы умели рычать, то они бы делали это именно так. Глубокий гортанный прерывистый звук. Челюсть, кажется, вывихнута. Я иду и раскачиваюсь из стороны в сторону, лапы слушаются плохо. Между зубов застряло что-то с непереносимой пластиковой вонью, и теперь десна кровоточит. Упираюсь носом в стекло и оставляю на зеркале влажный след. Прохожу мимо, не поднимая глаз. Останавливаюсь в нескольких метрах от кресла-качалки, сажусь и смотрю, как Он спит. Смотрю глазами огромного черного пса из темноты.
-Просыпайся.

+1

13

Тишина пустой комнаты подбирается ко мне, как соленые морские волны. Кажется, я даже слышу их шуршание, они пенятся и наполняют нос запахом соли и ветра. Они все ближе, касаются ступней и выше, и вот весь я - охвачен бурным потоком. У меня нет сил, чтобы сопротивляться. В темноте меня кружит и кружит, унося в смертоносном вихре все дальше. Прочь из Наружности. Странно, что я могу дышать, а пустота наконец перед глазами расступается, даруя взору всполохи синего, бирюзового и белого. Слышится странный хлопок, и меня обсыпает россыпью блестящих бумажек. Моргаю, сплевываю и рассматриваю их на себе с изумлением. Откуда?.. Пока еще есть силы, чтоб удивляться.
Я лечу все дальше и дальше, а пальцы хватаются за что-то в панике. Это похоже на раму, у меня в руках - угол или какой-то выступ. Чувствую, но пока еще не вижу в цветных пятнах ее резной узор, осматриваю, как умел когда-то, как приходилось мне делать в последние сутки. Навык, отточенный, как езда на велосипеде или мотоцикле. Прижимаюсь к спасительной преграде всем телом, надеясь, что она сможет действительно меня защитить.
Небесно-голубой поток проносится дальше, а я так и держусь за край рамы, даже не сразу осознавая, что под ногами – твердый пол. Тишина. Темнота. Насмешник. Пальцы скользят по его поверхности, и отражение четко повторяет мое движение. Они опасны, лживы, и я чувствую холодок, пробегающий по спине. Напоминание такое сильное, что где-то между ребер я чувствую предательский укол. Это не мой мир; никогда им не был, что нужно теперь от меня? Поднимаю взгляд и пытаюсь всмотреться в лицо того, другого меня, что будет по ту сторону рамки, но зеркало внезапно разлетается осколками. Не успеваю даже закрыться руками – меня отбрасывает назад и снова кружит в вихре. На этот раз он состоит из осколков. Я невредим, но лучше бы было больно. В осколках можно заметить лица.
Я смутно узнаю людей, но боюсь протянуть руку и коснуться картинки на блестящей поверхности. Пролетаю мимо них, как в невесомости, едва касаясь острых углов кончиками зрячих пальцев. В конце концов, я не выдерживаю, и меня затягивает внутрь.
На мгновение я снова слеп. Ладони упираются во что-то влажное и рыхлое, уже знакомо пахнет солью и нагретым на солнце камнях. Моргаю, чтобы привыкнуть к яркому свету, и вижу море. Я никогда не был на море на самом деле, но видел его в чужих снах. Подсматривал, жадно, как воришка, забирал его в чьих-то мечтах, так что теперь оно тоже было мое. Мы уже бывали здесь – вместе; я держал на ладони кольцо. Чайка, возможно, та же, кричала над головой. Здесь мы поменялись ролями.
Небо персиковое в закатном солнце, птица проносится мимо стремительным росчерком и кричит, кричит, предупреждая меня о чем-то. Если бы я только умел слушать чаек… Где-то поодаль на берег выбрасываются киты с эбонитовыми глазами. Им больно, мне кажется, они плачут, и соль из их глаз смешивается с морской водой. От того ли море соленое на самом деле? Я не успеваю подойти ближе, стереть слезы пальцами с темной соленой кожи и попробовать их на вкус – под чаячий крик меня снова подхватывает поток. На этот раз целый коридор из зеркал, картинка за картинкой. Я не хочу видеть их, не хочу погружаться в чужие истории. Не понимаю где я и кто. Все стирается.

Эй, Алиса?..
Слышится топот и смех.
Побежали за белым кроликом?
Что-то белое и правда проносится перед глазами и исчезает во тьме. Голова кружится, и я вспоминаю, что вообще-то чертовски пьян. Делаю шаг вперед. Даже пол под ногами – зеркальный. Я ступаю по ним, испуганным, спорящим, возбужденным (но иногда безмятежным или вовсе отсутствующим), словно бы это так просто. Вперед, босыми ногами по чужим жизням. Этому нет конца и начала, я заблудился; кто бы нашел меня? Стоит только подумать об этом, и в следующем отражении меня встречает взгляд синих глаз. Подернутые сединой виски и улыбка. Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее, ощутить снова, как тогда, целую жизнь назад. И одергиваю.
Я не хочу проживать это снова. Вокруг сумасшествие, отражения, тени. Кажется, я совсем потерял ориентацию в пространстве и уже не понимаю, где верх, а где низ. Топот проносится совсем близко, но никого не видно.
Наконец я понимаю, что не могу вынести этой какофонии в калейдоскопе зеркал, и спешно вытягиваю руки перед собой. Не знаю, что именно мне удается найти, но мир вокруг исчезает и гаснет. Я опять в темноте. Снова?
Водный поток, теперь уже совсем настоящий, несет меня, переворачивая время от времени. Вода в носу и ушах, горло дерет от соли. В ушах слышен неистовый стук, и я изо всех сил пытаюсь дотянуться до кольца на цепочке. И обнаруживаю, что его нет.
На удивление, меня охватывает не паника, а спокойствие. Безразличие. Приятное, спасительное чувство, предваряющее собой пустоту. Я хочу погрузиться в нее, я готов. Не надо больше зеркал, синих глаз и выбрасывающихся на берег китов. Я отчего-то очень устал.

Чьи-то острые зубы встряхивают меня, я чувствую это сквозь сон, но у меня больше нет сил, чтобы открыть глаза.
«Отстань, Сфинкс, ты действуешь мне на нервы»
Запах родной, но, вместе с тем, и немного странный. Я живой. Тело щиплет от соли, но уже скорее фантомно. Ощущаю себя другим. Дыхание размеренное и спокойное, чувствую это еще до того, как проснусь окончательно. Я не уверен, что хочу просыпаться. Затылок упирается во что-то довольно жесткое, и когда я ворочаюсь, слышится скрип.
С трудом поднимаю веки.
Мир больше, чем ему полагается быть. Мне достаточно одного взгляда на свое тело, чтобы понять больше, чем хотелось бы. Словно бы мне снова девять. Хочется курить, но горло все еще дерет от морской воды, пусть теперь это и не взаправду. Знаю, просто уверен, что мы оба здесь и сейчас. Взгляд его глаз красноречив даже тут, и я осторожно слезаю с кресла-качалки.
Ты не причинишь мне вреда? Ответ на вопрос кажется очевидным.
Усаживаюсь перед ним на полу и несмело касаюсь пальцами черной шерсти. Смотрю на нее завороженно, словно вижу впервые. Перебираю пальцами, путаюсь, совершаю какой-то, известный только мне, ритуал. А когда надоедает, просто прижимаюсь своим носом к его – холодному и мокрому. Это отчего-то успокаивает. Смотрю на собственное отражение в глазах пса, который и не пес вовсе, и кажется, что меня снова тащит куда-то в темноту. Если долго всматриваться в бездну - бездна начнет всматриваться в тебя - это, наверное, похожее чувство.
Мгновение спустя я действительно перестаю видеть. В желудке спазм, и я с трудом его успокаиваю, заставляя себя сглотнуть и дышать. В нос ударяют запахи, какие-то очень забытые, но знакомые. Пахнет сырой штукатуркой, потом, корками апельсина. Пальцы находят на полу чей-то чужой ботинок.

Где-то за стеной слышится рев Слона.
— Ну, посмотри, какой красивый! Ты только посмотри…

Отредактировано Слепой (10-08-2018 18:10:26)

+1

14

Обгоревший кусок ветоши тащило по двору молодым вечерним ветром, пока стойка волейбольной сетки не отобрала у него игрушку. Непонятно откуда взявшийся на крыше флюгер скрипел, оборачиваясь вокруг себя, и на кончике языка появлялся призрачный вкус ржавчины. Шершавая крыша конуры, обитая потрескавшимся брезентом, еще не успела остыть и очень приятно грела. Волосы надоедливо лезли в глаза, а из-за ресниц, кажется, было тяжелей моргать. Тело, маленькое и чужое, было переполнено жизненной силой, в ногах дёргались взбесившиеся поршни. Это было приятно чувствовать и слушать, и только это спасало от покрывающей горизонт грязной пыли неизвестности и страха.
Было наивно полагать, что свободен внутренний двор, чердак или лежаки под дубом, но всё же мы проверили и теперь, разочарованные, болтали ногами и били пятками в деревянные стенки будки. У собак, видимо, были свои дела, поэтому протекающие жиром котлеты грустили вместе с нами на краю крыши.
Всё вокруг было невыносимо. Пугала вероятность остаться здесь навсегда и рано или поздно встретить Лося, который не узнает нас и который ничего не сможет поделать, когда его будут резать кухонным ножом, и не увидеть его стеклянные серые полузакрытые глаза и гримасу боли, потому что я под смех и издевательства Железнозубого буду чистить клетки его блядских доберманов и заново лысеть. Этот ядовитый поток мог литься вечно, поэтому (здравствуйте, Фиолетовый Крысун) я начинаю считать трещины на правом ботинке.
-Как думаешь, Слепой, нам еще рано курить или уже самое время? - говорю я голосом осмелевшего воробья, - Спички у нас есть... - взгляд жадно бегает по бычкам, разбросанным по площадке.
Слепой молчит и всё потирает левое надплечье, там глубокие синие отпечатки зубов, и мне немного стыдно, но что я еще мог поделать?
Мы оба не чувствовали, рад ли нам Серый Дом. Вонючка был непробиваем, либо понятия не имел, что что-то с нами не так. Мы не были здесь лишними, но нас не должно было здесь быть.
Сдуваю появившуюся из ниоткуда пушинку с носа. Коричневое пуховое перышко медленно и неуверенно приземляется на грязную лужу в паре метров от будки. Лужа отражает ночное небо с его живительной прохладой, поднимаю глаза, вижу розовые причудливой формы облака, которые голодными змеями тянутся к засыпающему солнцу, и не вижу подвоха. Двор пустеет и уходит вдаль разбитой автострадой навстречу уже другой, успокаивающей, неизвестности, гляжу на Слепого и улыбаюсь. Его растрескавшиеся губы тресутся в попытке выразить хоть что-нибудь. Я вытираю ладонью покрывшуюся испариной лысину и тянусь к руке Слепого. Он делает шаг, я делаю вместе с ним. Грабелька осторожно со скрипом бьет по маленькой бледной руке не в силах поймать. Мы стоим по щиколотку в луже, подозреваю, каждый в совершенно своих мыслях, и молчим.
-Мы обязательно вернёмся, и ты покажешь мне свой Лес.

Где гуляют олени,
рукастые тени хватают и тащат в можжевеловый куст,
где гнутся колени
в обратную сторону,
где вибрация слов не тревожит уст,
где свободно и холодно,
где по нам звонит колокол,
где тащатся волоком те,
кто не убежал,
Небо зведное - пологом,
и всё зелено-молодо,
и скользит твой взгляд по моим рукам.

+1

15

Скрип ржавого металла доносится откуда-то сверху, и я понимаю, что мог бы увидеть отсюда, пожалуй, разбитое чердачное окно. Ту часть Дома, где Арахна плетет свою паутину, где тонкой нитью тянется Дорога и разбиваются зеркала. Тошно. Ветер гоняет по двору опавшие листья, и мне отчего-то кажется, что пахнет осенью. Запах немного затхлый, влажный, как будто бы что-то начало умирать уже сейчас, однако новый сезон еще не вступил в свои права полностью. Может быть, мне все кажется – понятия не имею, что вокруг меня, но воздух не пахнет зноем. Я не понимаю, жарко мне или холодно, знаю только, что болят следы от фантомных зубов.
Вернуться предательски больно. Говорят, это плохая примета – возвращаться, но нас не спрашивали. Я пытаюсь прислушаться, отбросив шуршание листвы, звук возни… Кузнечика?.. рядом с собой, скрип проклятого флюгера и вялые переливы гитары старших. Иногда, раньше, давно, я слышал его. Божество. Не как голос в своей голове, скорее, мы просто были чем-то одним. Я служил его воле, а оно открывало мне кое-какие секреты. Но сейчас тихо – то ли оно отвергло меня, то ли здесь я не принадлежу ему так, как принадлежал когда-то. Это мысль могла бы показаться дикой, но все может быть иначе. Здесь я мог быть так же слеп и физически, и внутри. Сложно сказать, страшно ли мне. Мне никак. Пятки упираются в деревянную будку, а размокшая от жира салфетка прилипает к ладони. Перекладываю ее куда-то рядом с собой.
На какое-то короткое мгновение это все исчезает - котлеты, Дом, звук гитары. Ночь передо мной расступается (пусть и нечетко), но я вижу разбитую автостраду и вдалеке силуэт закусочной. Внутри сжимается туго невидимая пружина, я не понимаю, смеяться мне или плакать, и есть ли у меня на все это силы. Путь всегда начинался отсюда. Втягиваю носом воздух, глотая откуда-то взявшуюся пыль, моргаю, и свет исчезает. В моей руке Грабля вместо теплых пальцев. Не испытываю даже разочарования – этот путь теперь кажется призрачным и далеким. Кеды моментально намокают и противно чавкают, когда я переступаю с ноги на ногу. Влага ползет вверх по штанине, а я лишь крепче сжимаю искусственные пальцы в своей ладони.
Что-то сдвинулось с этого момента. То равнодушие, с которым мы встретились: как старые супруги, опостылевшие друг другу уже давно, бесконечно уставшие друг от друга, но не имеющие уже ни сил, ни возможности что-либо изменить. Это куда-то ушло, и на смену пришло нечто иное, что я пока был не готов облечь в какую-то конкретную мысль. Не знаю, похоже ли это на гнев за то, что когда-то – очень давно, целую жизнь назад – он предпочел уйти. Пытался доказать что-то себе или Дому, взять все в свои руки – абсурд, да и только. Может быть, я не злюсь вовсе. Джинсы противно липнут к ногам, и где-то внутри меня тот Слепой, которому действительно десять.
Шлепаю по земле, стряхивая с кед невидимые мне капли и грязь. Он обязательно отправит нас мыться, а потом завернет в пушистое полотенце, и можно будет притвориться, что спишь, пока тебя несут в спальню теплые руки. Но я к этому не готов. Не готов, пожалуй, еще сильнее, чем не был готов ко встрече со Сфинксом.
Я оплакал его, похоронил в памяти, оберегая только кухонный нож, который воткнули ему в горло той самой ночью. Пережить это все снова – как полосовать острым лезвием по едва затянувшимся ранам. Мы оба чувствуем это, кажется, оттого и прячемся у собачьих будок во дворе, не решаясь оставаться в стенах Чумной комнаты. Мне не хочется доставать Лося из могилы, пусть они и только в моей голове.
Залезаю пальцами в карман, чтобы по привычке взять сигарету, но вместо этого что-то впивается мне в ладонь. Уголок какой-то бумажки. Письмо! И я вспоминаю. Болтающийся на шее черепок и какая-то отчаянная, тогда еще не понятная мне усталость в голосе его обладателя. Будет ли здесь точно так же? Не чувствую в себе даже желания предотвращать ту кровавую бойню. Кто знает, что происходит здесь Круг за Кругом. Для кого он закончится, а кто продолжит жить среди исписанных стен? Утешаю себя или просто слишком устал.
Сжимаю вдруг повлажневшими пальцами сложенную бумагу и осторожно вытаскиваю из кармана.
- Думаю, мы получим по шее от воспитателей, если будем курить открыто. Нас никто не видит?
Пальцы ныряют в нагрудный карман его куртки, оставляя там сложенный в несколько раз листок. Он пах, наверное, чернилами, сигаретным дымом и самим Черепом, но мне хватало ума не доставать его даже в те редкие моменты, когда я, кажется, был один.
Наклоняюсь в поисках окурков, которые еще можно скурить, ощупываю их и раздосадовано выдыхаю – большая часть из них противно-влажная от недавнего дождя. Подходящие экземпляры обнаруживаются где-то у самой будки, которую я осматриваю обеими руками, чтобы не ушибиться. Бережно сжимаю в пальцах находку и выпрямляюсь.
Стоит мне затянуться, и дым обжигает горло. Непривычно, и я кашляю, сплевывая горькую слюну куда-то под ноги. У нас есть совсем немного, но я делюсь с безруким, забытым жестом прислоняя фильтр к его губам. От сигарет начинает подташнивать, а масляные котлеты с обеда больше не кажутся столь аппетитными. Через силу делаю еще одну затяжку и возвращаю окурок Кузнечику. Затем тушу его об подошву ботинка. Если повезет, никто не узнает о нашем маленьком нарушении.
Долго молчу, потому что молчать – комфортно. Возможно, нас уже заждались Чумные. Может быть, возле прачечной ходит девушка в широкополой шляпе, ожидая мальчишку с протезами. Может быть автомат с газировкой на первом перестал выдавать только пустые стаканчики.
Сейчас я потерян, как никогда.
Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, возвращая в памяти то краткое мгновение, когда мой мир готов был впустить нас обоих.
- Какого цвета твои глаза?

Когда мы возвращаемся, в окне Чумной любой зрячий мог бы заметить Вонючку, усаженного кем-то на подоконник. Это самонадеянно и глупо, но мне кажется, что я остро почувствовал его взгляд.

Он говорит: «Зелёный», как на ладони кузнечик, прыгающий в неизвестность.
Зелень — в Доме проросший ельник, хвощ и лоза, едкость паслёновых зелий.
Зелень.
Глаза цвета Леса - метка, сказать о которой, значило бы играть нечестно.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (17-08-2018 16:14:37)

+1

16

Лось делал всё как обычно, в его повседневности постоянно приходилось иметь дело с маленькими грязными и взъерошенными птенцами. Намыливал голову, крутил под душем, сопровождая каждое движение теплым, но очень тяжелым и уставшим взглядом. Очень туманно и не менее тяжело я пытался смотреть на него, как только вода переставала стекать по лицу. И ничего. Лось был абсолютно защищен своим неведением. Мы несколько раз встретились взглядами, и... ничего. Он мурлыкал всё тот же мотив и ничего не спрашивал, и я делал то, что лучше всего умею, молча наблюдал.
-Не надо, Лось. Я сам пойду.
Я искренне любил его, именно поэтому сейчас не могу не злиться на него, не могу его понять и простить за то, что он не видит разницы. Эта слепота убьёт тебя, Лось.

Волк мучал гитару, Фокусник уже не очень терпеливо объяснял, что выходит не так. Сиамцы, пытаясь не разбудить Слона, вытаскивали из-под него горшок со сломанной геранью, приготовив для пересадки новую. Горбач, наверное, где-то в темном углу пытался вылечить заболевшего хомяка. Красавица, судя по звукам, ел лимон во сне. На соседней кровати завернутый в полотенце лежал Слепой, он, возможно, не спал, но уж очень хотел увидеть сны.
Я, стараясь никого не отвлечь, пробрался к стене. Она приходила в самые светлые мои сны, я помнил то, чего на ней нет сейчас, наверное, поэтому где-то глубоко в груди зазвенел серебряный колокольчик. Присев и навалившись на тумбочку, скрывающую гоблина, я поплыл взглядом вверх вместе со зверями и узорами, настырно не замечая наблюдающего за мной Вонючку.
-Кто бы мог подумать, правда? - пропищала ушастая голова с подоконника.
В ответ лишь пожимаю плечами и закрываю глаза.

Маслянистая жижа как клей на ладони,
То ли краска на мне, то ли сам я краска,
На лице давно нет ничего, тени кроме,
А зовущие внутрь стены мне не опасны.

-Куда ты так присосался?! - орёт мне толстяк в кожаной жилетке. Не обращаю на него внимания, допиваю бутылку до конца, хватаю следующую и не менее жадно начинаю пить, боковым зрением наблюдая за глыбой, несущейся ко мне между столиков. Недопитая бутылка летит в лоб старому мерзкому Гиббону:
-А нечего клювом щёлкать, ленивая жопа! - и срываюсь с места. Оглядываюсь назад, уже перелетая через перила - даже дёргаться не стал, мой штурм окажется безнаказанным. Стыдно, но что поделать? От того, что стыдно, пить меньше не хочется.

У мужика, который взялся меня подвести, странные музыкальные предпочтения: сначала, поколачивая руль, в такт махал белоснежной гривой под Black Sabbath, а уже через минуту мелодично мычал: «Но северный ветер мой друг, он хранит то, что скрыто, он сделает так, что небо будет свободным от туч...»
За окном колючки да пожухлая трава, укрывающая косые домики цвета зубного налёта. Где-то посреди этого ничего меня и высадили, угостили апельсиной и посоветовали заглянуть в магазинчик на, кажется, нерабочей заправочной станции. От сказанного я и половины не слышал, потому что как дурак пялился на зелёный браслет чудаковатого альбиноса.
За дверью стоял запах хламовника в пятой степени. Кому нужна часовая мастерская в чистом поле? Читаю записку на огрызке старой газеты, мну и бросаю на пол и отчего-то начинаю крушить всё вокруг. «И такое бывает».

-Эй, Кузнечик! Очнись! - орёт Волк и бьёт меня по щекам. С трудом уворачиваюсь от последнего панического залпа и валюсь на бок.
-Прекрати, это неприятно, - говорю я спокойно не своим детским голоском.
-Да, оставь его в покое, - шелестит Слепой с кровати, даже не повернув головы.
-А где Шакал?
-Кто? - удивлённо спрашивает Волк.

Отредактировано Сфинкс (20-08-2018 15:57:58)

+1

17

Полотенце пахнет порошком, запах забивается в ноздри и щекочет так, что несколько раз я едва не чихаю, сбивая весь сонный туман. Мне тепло, но от чего-то иногда бросает в холод, и я кутаюсь в шершавую ткань как можно плотнее, словно это – руки, заботливые и теплые, чуть грубоватые от мозолей, но готовые удержать меня, даже если я упаду. Привычнее было бы, наверное, на полу, но с тех пор, как в Чумную перебралась добрая часть стаи Спортсмена, я спал здесь. Еще здесь. Жить, зная все наперед – не интересно и странно. Каково тебе все эти годы, Шакал? Я закрываю глаза, хоть для меня и ничего не меняется, но внезапно перед внутренним взором проплывает в небесную синеву дирижабль.
Сначала я вижу его со стороны, его вращающиеся винты и свинцовый бок на фоне чистого неба. А потом меня куда-то уносит, кружит, и я вдруг понимаю, что дирижабль – это я. Вернее, я – дирижабль. И это мои винты вращаются, разрезая воздух, это я – обтекаемой формы громадное судно в небе. И под свинцовым моим брюхом протекает артерия-автострада, проводящая всех путешественников Этой Стороны из одного городка в другой. Я не знаю, есть ли у нее начало и конец, не знаю, куда отправляются те, кого больше никогда никто не встречал.
Плыву, незримым фамильяром сопровождая того, кто мчится по трассе в машине альбиноса. Догадываюсь, что он ищет, но не имею ни возможности, ни желания помогать ему в этом. Я просто аэростат, воздушное судно, и мне не подняться даже по лестнице в небо – я слишком неповоротлив и…
Звуки пощечин возвращают меня в темноту. Ощущение полета в первые мгновения не отпускают, но знакомый запах свербит в носу, и я тихонько чихаю, не выдержав. Помимо запаха порошка, здесь еще пахнет апельсиновой кожурой, мальчишеским потом и совсем немного влажными опилками. Я вдыхаю снова и снова, отчаянно надеясь зацепить в этой какофонии Чумной комнаты хоть каплю свежего воздуха, раскаленного асфальта и пожухлой травы. Но нет.
Безрукий потерял всякий страх, шагая туда-обратно так, как ему вздумается, перепрыгивая, наплевав на все правила. Вздыхаю и разрушаю полотенечный кокон. Кажется, пижама съехала как-то вбок, мешая мне шевелиться, и я веду плечами, пытаясь вернуть ее на место. Во рту привкус металла. Противный, как будто бы только что облизал батарейку, и не проходящий, как будто бы эта же батарейка все еще оставалась у меня во рту. Почему-то вкус кажется свинцовым, хотя я в жизни, наверное, не трогал свинца.
Перекладины кроватной лестницы больно впиваются в босые пятки, и я почти скатываюсь вниз, приземляясь рядом с Волком. Его голос звенит у меня над ухом, и приходится отодвинуться, чтобы не оглохнуть. Пальцами нащупываю общую тарелку и хватаю с нее что-то пористое и мягкое. Нужно избавиться от привкуса во рту, поэтому тяну в рот размокший кекс и механически жую, ощущая что-то похожее на бумагу во рту. Лучше не становится, но голос Волка теперь звучит еще дальше, и я понимаю, что он поднялся на ноги. Сейчас опять заведет свою шарманку про рыцарей и уставших путников, что могут согреться у воображаемого костра. Пододвигаюсь ближе к Кузнечику и обхватываю колени руками.
- Ты облысеешь раньше времени, если не прекратишь это, - шепчу ему в самое ухо.
- Что это вы там шепчетесь?! – звонко раздается голос Вонючки, и я впервые за долгое время чувствую себя Дома.

Наступление утра ощущаю интуитивно, хотя и не могу видеть рассвет. В одеяле тепло и уютно, а размеренное дыхание Лося за дверью успокаивает меня и вызывает навязчивое желание остаться еще немного. Но мне нужно уйти, пока он не проснулся. Сон мой – тревожное и поверхностное марево, и пускай я делаю все, как должен, меня не покидает зудящее ощущение неправильности. Словно бы я не на своем месте, не там, где должен был быть. Тихо крадусь босыми ногами, подметая пол накинутым на плечи одеялом. Стены говорят со мной, шепчут, сообщая чужие секреты. «Клуб полуночников каждую пятницу в подв.», «порча, сглаз и пр. радости», «не дай системе захватить твой мозг». Читаю их пальцами, собирая осколки чужих молчаливых криков. Мы обязательно найдем выход. Я найду.
В Чумной тихо и царит сонное царство. Обрывки снов долетают до меня, но я отмахиваюсь от них, словно от надоедливых мух. Не сейчас. С трудом залезаю на свою кровать и погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

- А Слепой опять ночью уходил! Интересно, куда?
Привидением проплываю из предбанника в комнату и безошибочно кладу руку на плечо Кузнечика.
- Пойдем. Попробуем уличную копоть на вкус.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

+1

18

Веки со скрипом тяжелой двери на ржавых петлях впускают в меня слабоконцентрированный свет и пасущуюся в нём клочковатую пыль. Волосы взмокли, на мгновение очень уверен в том, что могу почесать зудящий череп, но ничего не происходит.
-Раз уж покурить у нас нечего, то согласен на любой заменитель, - говорю, а на зубах скрипит прожаренный мелкий песок с привкусом асфальта.

Коридоры Дома как всегда не спят: стены смотрят и позволяют смотреть, но мне их благосклонность ни к чему, я слишком боюсь найти там ответы, о которых и так догадываюсь, поэтому незрячим сегодня быть мне. Под тяжелыми ботинками шуршат древние половицы с их опавшей целлофановой листвой, безошибочно переступаю пороги, не промахиваюсь по ступеням. Мы идём куда-то наверх, Слепому видней, раз он идёт так уверенно. Он останавливается слишком резко для того, чтоб я успел среагировать, поэтому буквально втыкаюсь. Несмотря на то, что он маленький и худой, я будто врезаюсь в стену.
-Прости, я, кажется, всю ночь не спал. Не нашёл.

Слепой ищет, скользя пальцами по пыльным углам и вдоль отбитых плинтусов. Что и зачем, он, конечно, не говорит. Спина сползает по холодной пустой стене, ноги вытягиваются не в силах терпеть накопившуюся в них за ночь тяжесть, очень хочется скинуть эти чертовы башмаки. Взгляд сверлит потолок, но то ли материал не тот, то ли сверло пора точить.

Где твой сон? В какие дали, под какой тяжёлый камень положил его?
Нет сторон, куда направить, потолка нет, только дно.
Всё одно под черным илом, всё дрожит вокруг ну или
Я дрожу.
Где здесь место есть для были? Сон искали, позабыли,
Что в итоге всё доверено ножу.

Копчик упирается во что-то круглое и холодное. На метр вправо и на метр влево из-под меня торчит флагшток. Когда-то гордое блестящее копьё, теперь - погнутая убогая палка с наконечником-крючком. Слепой реагирует за меня, ржавый металлический звук в его голове превращается в сиюминутное руководство к действию, и вот его пальцы хватают побитый временем шест, а сам Бледный обиженно шелестит:
-И чего ты молчал? Сразу не мог сказать? - а я тем временем не понимаю, о чём идёт речь.
Нелепо балансируя с тяжеленной палкой, Слепой крючком пытается зацепить что-то на потолке. Замечаю там люк и кольцо:
-Правее.
На нас с хрустом ломаной бамбуковой удочки падает лесница, по которой, видимо, и я должен буду подняться. Не верёвочная, но почти. Слепой понимающе угукает и натягивает лестницу к полу, теперь у меня будет хоть какая-то опора. Учащенное дыхание понемногу восстанавливается, когда в люк пролазит Слепой, подозрительно принюхиваясь. Он отточенными движениями, но не без усилий, втягивает лесницу наверх, и люк, глухо ухнув, закрывается. Мы сидим как два пыльных воробья, каждый осматривается как умеет. Утренний половинчатый свет не без смущения проникает сквозь грязное треснувшее ровно по середине окно. Я ожидал увидеть здесь откровенный срач из бутылок, пепельниц и ещё чего-нибудь, а открыл один из главных секретов моего детства. В дальнем углу располагалось аккуратно обустроенное лежбище из двух широких воспитательских матрасов, окруженное подсвечниками-бутылками, прикрытое скомканным пледом со следами любви, сразу за ним был небольшой склад длинных темных бутылок, наполовину выкуренных пачек сигарет и блестящих порванных пополам квадратиков упаковок презервативов.
Слепой уселся на худом деревянном стуле на другом конце убежища и выглядел очень разочарованным. Я выковырял зубами из кучи пачку с верблюдом и, как оказалось, зажигалкой внутри и принёс Слепому. По старой доброй традиции мы курили синхронно и молча, сидели прямо на люке, мысленно опасаясь, что нынешние обитатели комнаты под крышей наведаются с утра пораньше. Будущий наследник убежища много кашлял, но пытался сдерживаться, отчего звук приобретал какие-то ироничные нотки. Чтоб открыть всё, что он знал о Доме, могла потребоваться целая жизнь. ...Не поэтому ли мы здесь?
-А по мне так, здесь пахнет потом и кислым вином.
Слепой очень вопросительно не смотрел на меня, а я не нашел ничего сказать, кроме того, что вижу:
-У тебя паук на плече.

Отредактировано Сфинкс (19-09-2018 13:46:24)

+1

19

Уличный ветер здоровается с нами, хлопая чердачной форточкой. Окно, должно быть, разбито, ветер со свистом проникает сквозь заостренные зубы стеклянной пасти. Осматриваю их пальцами, осторожно, стараясь не оставить следов собственной крови. Действительно, острые. Сохранившие память о разбившем стекло ударе, хранители истории Дома и уличной копоти. Не так, как я помнил, хотя место, определенно, то самое. То, что станет позднее моим, особым местом тишины и Арахны. Не один из тайников – нет, но что-то такое, путь к чему знаю только я. Как и десяток других дорог Дома. Он открывает их передо мной, распахивает незримые двери, и я – незрячий, вижу больше, чем все зрячие вместе. Видел когда-то и увижу теперь, надо только перешагнуть через промежуточное «сейчас».
Не нужны глаза, чтобы понять: это место изменится. Меня здесь еще не было, я не приходил сюда, и, вероятно, не родилась еще та Арахна, которая поможет сплести паутину-нить, чтобы увести за собой тех, кто сам уйти будет не в состоянии. Пальцы осматривают стул, размазывая по нему капли чего-то влажного и теплого. Подушечки противно щиплет. Тру их между собой, не морщась, с удивлением обнаруживая это ощущение. Это мои глаза. Как зеркала Крысы, как зеленые стекла очков Рыжего. Каждый выбирает себе инструмент по нраву. Вытираю кровь, размазывая ее по свитеру, и опускаюсь на пол, скрещивая ноги, как заправский йог. Здесь зябко, но душно, а впитавшиеся в чердачную мебель запахи рисуют в голове картинки прожитых историй любви. Мне не полагается думать об этом. Сколько мне? Девять? Губы растягиваются в подобии улыбки.
Сигареты как нельзя кстати. Лысый (еще не или уже не?..) использует какие-то свои особые способности, не иначе. Найти незапрятанную бесхозную пачку сигарет на чердаке – редкая удача. Подарок Дома или забывчивость влюбленного? Закуриваю и даю Кузнечику затянуться. Работало бы это как-то иначе, открывало бы закрытые двери… Затягиваюсь и сам, пытаясь дымом вытеснить сожаление.
Организм не привык. Он бунтует, сопротивляется, грозится выплюнуть легкие вперемешку с бордовой кашей, и я отчаянно сиплю, глотая воздух и выступившие слезы. Хочется сплюнуть вместе с незримым мне ядовитым облаком тоску и серость. Ощутить под изрезанными пальцами пульсирующую артерию на шее, тепло чужой кожи, запах волос Летуна и холод зеркальных бирок. Здесь не так. Кусачие доски на полу едва слышно скрипят, когда я меняю позу, прижимая к груди согнутые в коленях ноги.
Не знаю, сколько еще чердак будет пустовать без привычных ему обитателей. Под стопой что-то шуршит, и я отпихиваю его подальше, не желая касаться пальцами. Пытаюсь перебороть отвратительно колющее в груди чувство. Это не они вторглись на мою территорию. Это мы с безруким проникли в их обиталище, мы залезли в этот ящик с грязным бельем по самые макушки, и сидим там, дымя чужими сигаретами. Чужой мир, чужая копоть и какофония запахов. То, что отчетливо пахнет деревом, пылью, чьими-то чужими историями, латексом и бумагой.
Лысый снова применяет свое колдовство.
Ничего не говорю ему, лишь затягиваюсь, пытаясь в очередной раз при этом сдержать приступ кашля. Младшим курить нельзя. Что скажет Лось, почувствуй он запах табака? Не хочу думать об этом, но, сам того не замечая, погружаюсь в омут мрачных мыслей. Наших со Сфинксом. На двоих.
Здесь может пахнуть чем угодно, все это – не то. Мне не донести этого словами, а раз так, то нет смысла в принципе открывать рот. Но отчего-то кажется, что он слышит, знает, чего я жду здесь и на что надеюсь, и потому точно так же молчит в ответ, выдавая изредка отдаленные комментарии.
Все еще в моих-его мыслях, реагирую на замечание не сразу, на мгновение задержав дыхание, отчасти все еще не теряя надежду. Не чувствую, как восемь лапок перебирают по моему плечу, спеша зарыться в спасительные сосульки грязных волос. Осторожно двигаюсь пальцами вверх, боясь раздавить своего пассажира. Или здесь мы – непрошенные для него гости? Не_Арахна послушно перебирается на подставленные ей пальцы, даже не пытаясь сбежать. Словно мы старые друзья.
- У меня нет флейты, чтобы сыграть тебе, - говорю с сожалением, не смотря на маленькое существо в своей ладони. 
Внутри тугой комок разочарования и отчаяния. Здесь не польется музыка, я еще не знаю мотив. Арахна не вырастет, заполняя собой все чердачное пространство, и не сплетет спасительную паутину. Мы в клетке, и пока что я понятия не имею, как выбраться на свободу. Переворачиваю ладонь так и эдак, позволяя восьмилапому пассажиру перемещаться так, как ему заблагорассудится. Не вижу, но угадываю его движения, едва заметно щекочущие меня. Почти не чувствую этого.
Снизу доносятся шаги, становящиеся все ближе. Если отключиться от остальных звуков – будет слышно даже дыхание, но я слишком увлечен нашей маленькой игрой, чтобы это заметить.
- Там внизу кто-то есть, - говорю наконец.
Мы в клетке – самое время мысленно повторить это. Что будет, окажись здесь сейчас не тот, кто обязан мне и не имеет права отказать? Насколько быстро мы полетим вниз, и какие шансы, что безрукий не сломает себе шею? Шумно втягиваю носом воздух.
Помимо пота, дыма, кислого вина, и бог знает, чего еще, явственно чувствуется запах листвы после дождя. Откуда? Догадка могла бы прийти ко мне, если бы я не отчаялся настолько, что боялся поверить снова. Рассеянно провожу пальцами по дощатому полу, собирая занозы. Мой маленький друг благоразумно покидает площадку для игр и скрывается где-то в щелях.
- Какие варианты?
Затягиваюсь в последний раз и тушу окурок об подошву ботинка. Дым выдаст нас, практически уже выдал с головой, и я не могу сообразить, что лучше. Он – мои глаза. Я – его руки. Так было всегда.
В ушах шелестит мой далекий Лес.
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (27-09-2018 14:02:10)

+1

20

Спертый воздух с присвистом и на мгновение исчезает под тяжестью хвойной влаги, и на мгновение же я вижу это горящими глазами. Дым тонкими струйками сочится между зубов, выдох оборван наполовину, весь скрючившись, я прислушиваюсь, и слова Слепого лишь подтверждают мои опасения. Шаги легки и осторожны, они почти пахнут, каждое движение попадает мимо скрипучих половиц. Маленький пугливый зверёк засыпает, просыпается Мудрая Кошка. Во-первых, Ведьма носила тяжелую обувь, во-вторых, не стала бы действовать так неуверенно, боясь быть замеченной в одном из серых тупиков, в-третьих, всегда оставалась возможность, хоть и небольшая, что Место служило укрытием для многих или некоторых, а мы лишь не оставили какой-нибудь условный сигнал, закрывая за собой люк. Надеяться вот так просто на чудо исчезновения нам не стоило, поэтому пружины ног срабатывают, и я в два движения (и эффектным грохотом) приземляюсь на импровизированную кровать. Хорошо, что Слепой слеп, потому что способ, которым я начинаю создавать ритмичные вбивающие звуки, откровенно смешон: я встаю на борцовский мостик и со всей силы падаю на спину. Когда у меня уже начинает сводить поясницу, перекатываюсь на бок и роняю бутылки из темного стекла, варварски нарушая их стройные ряды, они с пустым звуком катятся, пока их не останавливают случайные препятствия. Задерживаю дыхание и слушаю... тишину. Кто бы ни был там внизу, его больше нет. В моё тело острыми ногтями впивается старость, но потом я понимаю, что прямо сейчас это невозможно, и, довольный собой, вскакиваю.
Лицо Слепого на миг приобретает выражение: глаза опущены, правая бровь приподнята, обычно совершенно плоский рот скривился в странную волнистую линию.
-Если что, то роль женщины я исполнять отказываюсь.
-Да ладно тебе, - говорю я, сдерживая смех, - я шел ва-банк. - и уже более серьезно добавляю, - я знаю, чем здесь пахнет, но нам самое время отсюда исчезнуть.
Еще с минуту мы молчим. Пачка сигарет безропотно плющится и помещается в нагрудный карман моей рубахи, защелкиваясь на кнопку, которую украшает кровавый отпечаток пальца. Интересно, включенную циркулярную пилу он бы стал так же проверять на пригодность?
-Ты бы хоть руку об штаны вытер.

Даже ветер не заметил изменения сознанья,
Знай себе он только воет сквозь разбитое окно,
Там, где дети были, стали инородные созданья
Никотиновым осадком коридорных сквозняков.

Мы с Бледным дожевываем заботливо заготовленные Горбачем котлеты, у меня невольно вылетает жирная полуфабрикатная отрыжка, на языке вкус собачьего корма. Гоблин теперь надежно прячет мятую пачку сигарет. Интересно, как скоро Вонючка начнет курить и найду ли я Его Там по запаху?

Ночь, мой друг, не место для прогулок в одиночестве,
Но и место это не впускает ночь,
Она ему в окна пальцами-многоточиями,
А он всё молчит, а мне вот помочь
несподручно, я молча
Брожу в темноте по углам за тобой,
Ты так не привык, может быть, но уж очень мне хочется
побыть открывающей двери рукой.

Я долго смотрю снизу на второй ярус кровати в надежде, что мой взгляд будет услышан. Когда надежда уже потеряна, с кровати свешивается грязная пятка, и вслед за ней совершенно беззвучно на пол ухает её владелец. Он закутан в одеяло и, кажется, совсем, не ожидал вот так буквально уткнуться в меня.
-Знаешь, Слепой, мы сейчас с тобой ВЫЙДЕМ В ЭТУ ДВЕРЬ
Я, еле заметно постукивая тяжёлыми башмаками, подкрадываюсь к двери. Мои глаза медленно нагреваются, внутренний метроном начинает увеличивать темп. Со сквозняком мне в лицо прилетает запах раскаленной пыли из-под копыт мятого никотинового верблюда.
-Когда я ВЫЙДУ, возьми меня за руку.

Я очень боюсь, потому что не знаю, что он Там отправится искать. Возможно, не то же самое, что и я.

+1

21

Мы сидим спина к спине, соприкасаясь выпирающими лопатками. Сигаретный дым с обеих сторон смешивается над нашими головами, становясь единым облаком, как иллюстрация наших синхронных мыслей. Затылок к затылку. Мы никогда не спрашиваем «а что теперь?»; на щеке Крысы темнеет ссадина, на моей шее синеют точки хищных укусов. Дыхание все еще тяжелое, руки дрожат от выплеснутых наружу эмоций. Этого слишком мало. Раз за разом вцепляемся друг в друга, как голодные звери, норовя разорвать, задушить, истязать до смерти. И каждый раз выживаем. Мы допиваем вместе до дна последние часы ночи – нашей ночи, времени, которое можем провести вместе. Мы оба знаем, что будет потом.
Рука Летуна вытягивается, опускаясь параллельно невидимой линии, проходящей между нашими телами. Мои пальцы бесшумно накрывают ладонь.

За время, проведенное здесь и сейчас, я почти привык просыпаться незрячим. Не вижу, но чувствую, что по ту сторону оконного стекла вступает в свои права глубокая ночь. Смутное чувство, а шепот стен становится все громче, нарастает, пока, кажется, и не будит меня окончательно. В руке прохладное ощущение чужой ладони. Там где-то есть полумесяц бритвы… под каким из ногтей? Сжимаю крепче пальцы, словно бы так смогу удержать это невесомое ощущение. От безысходности хочется искусать подушку.
Не знаю, сколько еще я лежу вот так, оглушенный зовом из коридора, но в конце концов, подчиняюсь ему и бесшумно свешиваюсь с кровати. Следом за мной тянется одеяло, в которое я завернусь, чтобы уснуть на пороге комнаты Лося, охраняя его сны единственным доступным мне способом.
Что-то меняется. Стены замолкают в одночасье, и кажется, будто я оглушен. Как будто бы кто-то внезапно выключил орущий на полную транзистор, и эта тишина бьет по ушам.
Потому что он не спит. Самое время сейчас огрызнуться и уйти туда, куда шел, но детские пальцы снова сжимаются в маленький кулачок, красноречиво напоминая, зачем и почему. Одеяло съезжает по спине на пол, и мы перешагиваем его, каждый, как может: он в своих топающих кедах, а я – босиком, собирая комнатную пыль и грязь на собственные пятки.
Стены замолчали, потому что за дверью больше не было коридора. Вместо этого можно услышать шум Той Стороны, и какое-то мгновение я отчаянно прислушиваюсь, надеясь услышать шум мотоцикла. Ничего толком не разобрать, и я даже успеваю разозлиться на Сфинкса и его проклятую обувь, стучащую хором ударных у меня в голове. Тихо!
Мы пробираемся через спящих и ворочающихся во сне. Я отмахиваюсь от их историй, как от назойливых мух, отгоняя их от себя изо всех сил. Обхожу костыль Фокусника, едва заметно касаясь его зрячими пальцами, и откуда-то знаю, что одному из Сиамцев снятся здоровые ноги.
Мы замираем в проеме. Трещина открывается дважды за ночь, опасность очевидна каждому, кто хоть немного знает о повадках Той Стороны. Увы, мой проводник не самых честных правил и не может похвастаться идеальной историей прогулок на Изнанке Дома. Тем не менее, я делаю шаг в пустоту следом за ним. Внутри нет страха, нет надежды или чего-то еще. Или получится, или нет, не хочу после оказаться разочарованным.
Пальцы находят его ладонь и крепко сжимают, не позволяя растащить нас в разные стороны, разбросать по границе миров, как мусор. Яркий свет заставляет зажмуриться. Свежий ветер ударяет в лицо, пол под ногами сменяется колющим пятки гравием, а в ладони живая, теплая и настоящая ладонь того, у кого рук не было никогда прежде. Глаза слезятся, когда я пытаюсь посмотреть на него: увидеть лицо без бровей и лысую голову, глаза в цвет листвы на деревьях позади нас, увидеть хоть что-нибудь и у меня получается.
Щурюсь, как близорукий, ощущая шаткость своего положения на границе, пока легкие наполняются воздухом родного мне мира.
Мы дома.
Перед глазами проносятся следы на песке, которые тут же смывает вода. Высоко в небе кричит одинокая чайка – может быть, Джонатан, мне бы хотелось так думать. Где-то поодаль собирает граблями мусор эльфийский принц. Всего этого не существует на самом деле, и Лорд давно не убирает на пляже ракушечные осколки. Вода не смоет следы.
Здесь, в реальности, я отпускаю настоящую ладонь Сфинкса и шарю по карманам. Пусто, только нож-бабочка, ненужный мне, в общем-то, в этих местах. Оставляю его там до лучших времен, и шагаю по дороге к мигающей вывеске старой закусочной впереди.
- Идем, - я не оборачиваюсь. – Поищем ответы на твои многочисленные вопросы.
Знаю, что где-то там, за пределами всех доступных миров, Лес перестало трясти. Прекратились бури и ураганы. Хранитель вернулся Домой.
И у меня нет выбора в этом пути, я точно знаю, куда и с кем сейчас должен пойти, пусть и не навсегда. Я точно знаю, что вернусь в наш обветшалый дом.

Пальцы находят висящее на цепочке кольцо и согревают его своим слабым теплом.
Я сказал однажды.
Если что-то изменится – я дам тебе знать.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

+1

22

“I saw your wonders
And so what?
My ugly stones
Bomb your fort
And have you shy?”
“A lot”

Черно-белая картинка пестрит надоедливыми мухами помех, кто-то неугомонно играет регулятором звука, который едко оглушает, и лапа тянется почесать большое острое ухо. Но любое движение потревожит океан тяжелой пыли, и возможность учуять Его запах исчезнет. Запах немытых детских волос, очень характерный, как взрослых немытых волос, только с примесью сушеных грибов и отсыревшего сена. Если бы кресло иногда не вздрагивало и не начинало жалобно поскрипывать, раскачиваясь, я бы окончательно поддался сомнениям, что в кресле лишь пустая чешуйчатая оболочка освободившегося мотылька, а не Он. Время не идёт, его здесь нет, потому что кто-то его украл, неизменно ничего не происходит, кроме стремления желудка прилипнуть к позвоночнику. Голод - не самое страшное, страшно, что я могу этот голод утолить. Я продолжаю ждать и делать вид, что меня нет. Нужно ли? Видит ли Он?

Ощущения остры. Каждую ночь я испытываю голод, проснувшись, ем так, что порой кусаю себя за пальцы, нетерпеливо вгрызаясь во что-нибудь слабо съедобное, а потом весь день и крошки в рот не лезет. Вот и теперь, наматывая пластиковую лапшу на пластиковую вилку, истекаю слюной, а потом зачавкиваю результат будто ем в последний раз. Лишь один момент стабильно не даёт мне впасть в свинское голодное бешенство, это то, как я работаю руками. Пальцы, настоящие. Ими можно застёгивать пуговицы, сдирать целлофан с сигаретных пачек, ковырять в носу. Они великолепны. Но они будто не мои, не для меня, конечно, я не чувствую себя из-за них монстром Франкенштейна, но они холодные... Я перевожу взгляд на ржавый пейзаж, и ощущение не пропадает. Что мы ищем? Это как ткнуть несуществующим пальцем в несуществующее небо.

Мне сложно называть Его Слепым, потому что Он ВИДИТ! Понимаю, что однажды могу проснуться, увидеть закинутые на руль ноги в кедах, декорации, в которых Элли с Тотошкой пролетают внутри торнадо в страну Оз, но не увидеть Слепого, потому что Он ищет что-то своё, а когда поймет, где искать, я стану Ему не нужен. И это очевидно, потому что Он так часто и так одержимо крутит в руках кольцо, что Горлуму в его лучшие годы далеко до Слепого. Это грустно, но и у меня своя цель. Где-то в плетеном кресле-качалке под охраной огромного черного пса. Единственное, что меня сейчас беспокоит кроме, это не валяемся ли мы пускающими слюни птенцами в Могильнике...

Мне бы знак на стене, только где здесь стены?
И какая надежда в твоих словах?
Как и прежде мне всё говорит, что я пленный
И фигуре моей бесконечный шах.

Я не слежу за Его реакциями, только за дорогой. Очередной день намотан на спидометр, мы курим на обочине под засыпающим небом, под ленивые звуки, вылетающие из автомастерской, и самое бы время спросить:
-Куда дальше, Слепой?

Отредактировано Сфинкс (08-11-2018 10:34:21)

+1

23

Под крышей «Последнего Приюта» душновато, пахнет деревом, потом и жареной картошкой. Сброд из туристов-путешественников, искателей и прочего отребья изнаночного мира – мы идеально вписываемся. Все столы заняты, и мы сидим прямо на полу у камина. Сфинкс ест свою картошку, я иногда отхлебываю пойло, которое здесь называется «кофе». На нас практически не смотрят, а когда смотрят – быстро отворачиваются, не желая встречаться взглядом. Кто-то узнает Хранителя Леса, кому-то до этого нет никакого дела. Иногда я мучительно прислушиваюсь, чтобы понять, не летит по разбитой трассе старенький мотоцикл с той, что видит моими глазами. Кольцо теплеет, когда я сжимаю его в ладони.
Это не первый наш приют, и, как думается, не последний. Мы что-то ищем, за чем-то гонимся, словно бы оно ускользает у нас из рук, хотя сами понятия не имеем, где искать. Закрываю глаза. Иногда быть зрячим – ужасно утомительно. Принюхиваюсь, отсеивая привычные этому месту запахи, что уже прилипли к стенам и занавескам, впитались в одежду бармена и волосы официантов. Остается только то, что приносят перекати-поле. Втягиваю воздух очень медленно, пробуя каждый оттенок, стараясь распознать все и сразу. Ни от кого из них не пахнет Лесом. Ощущаю смесь досады и облегчения. Не то, чтобы я ждал этой встречи.
При следующем вдохе мне удается уловить едва заметный аромат благовоний, и я поворачиваю голову, чтобы понять, от кого именно он исходит, но за столами их слишком много. Разочарованный, я возвращаюсь к своему кофе. Сфинкс смотрит на меня вопросительно – он все еще чертовски прозорлив, хоть и порядком устал. Я медленно моргаю, отвечая немым «да» на его незаданный вслух вопрос. Этого достаточно, чтобы каждый вернулся к своему занятию.
Очень хочется закурить, но хозяин «Приюта» запрещает дымить под своей крышей. Тогда беру гитару, прислоненную кем-то к стене, и тихонько наигрываю что-то знакомое нам двоим. Звуки почти сливаются с шумом зала, но тот, кому нужно, услышит. Губы шевелятся словно сами собой, и я пою: сначала беззвучно, а затем все-таки еле слышно. Для него или для себя – это не важно и за последние дни совсем потеряло смысл. Песня, доступная только нашим ушам, льется, рассказывая о поисках, о песке и Кашмире. Когда я сглатываю, во рту чувствуется вкус той самой пустыни.
За всем этим я не сразу замечаю, как по деревянной обивке стен расползается что-то зеленое и сочное, совсем молодое и очень хрупкое. Побеги неведомых мне растений. Взгляд скользит по ним почти безразлично, но под ребрами остро чувствуется укол звериной тоски. Вкус цветов ятрышника на языке, запах земли после дождя и копошащиеся в норах мыши. Внутри жжет все от нестерпимого желания выпустить зверя и выть, бегать, загребая лапами землю. Невыносимо хочу Домой.
О, отец всех четверых ветров, наполни мои паруса, пересеки море лет…
Заставляю себя об этом не думать. Так просто бывает у помеченных Лесом. Иногда из-за меня на деревянных столах распускаются почки, иногда сквозь асфальт пробиваются цветы одуванчика. По-разному. Это происходит само собой, без какого-либо моего желания и вмешательства, но часто не проходит незамеченным. Кому-то проще отводить взгляд, но бывали и исключения. Как сейчас.
Они встали вокруг нас полукругом – пятеро оборванных и заросших растительностью фанатиков. Совсем не похожие на блаженных; в их глазах ясно читается какой-то пугающий, безумный блеск. Белки глаз в красных прожилках, раздувающиеся ноздри. Я поднимаю на них глаза в тот момент, когда на меня падает тень.
Неприятно.
Мне так и не удается закончить свою песню о северо-западе Индостана, и я отчасти жалею, что на этой стороне нет крысиного вожака, чтобы отравить их его завораживающим ядом. Увлечь за собой, как несмышленых детей, обмануть, загубить. Но у нас есть только мы, гитара и мой недопитый кофе. Пятеро делают еще шаг вперед, и мне впору прижиматься лопатками в стену, но я не двигаюсь с места. Вместо слов смотрю на них испытующе, очень спокойно. Побеги расти перестали, но наш со Сфинксом живой уголок и без того уже смотрится весьма любопытно.
Кажется, в зале резко стало гораздо тише.
- Ты, - грязный палец указывает на меня.
Где-то в камине громко трещат дрова.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (23-11-2018 16:45:11)

+1

24

Половицы поскрипывают сначала в такт жевательным движениям, потом начинают меня раздражать - становятся медленней, а ощущение, что скрипят челюсти, пропадает. Сегодняшний утренний голод соизволил посетить меня немного позже, злюсь и сплевываю занозу от деревянной ложки.
- Признайтесь, вы репетировали? Хорошая же песня была, ну. - отрываю темно зеленый листик с бледно синего стебелька, проросшего из-под пола, жую, - Слепой, знаешь, на вкус как кисленка с мятой.
Лицо обдает влажной прохладой, круг обзора по краям покрывается бледным мерцающим налётом, глаза увлажняются, РУКИ наливаются теплом.
- Счастлив удел наш, коли народ во главе с брахманами, движимый любовью и состраданием, наделяет нас достоинствами, коих мы не имеем. От себя и от братьев моих обращаюсь к вам с просьбой: пусть любовь и сочувствие к нам не позволяет вам уклониться от её исполнения.
Заканчивая цитировать Лесную книгу Махабхараты, нащупываю гитарный гриф, который выразительно гудит басовой струной.
- Прости, - говорю я гитаре, в следующий миг распрямляясь головой в живот ближайшему ко мне оборванцу и освобождая место для амплитудного взмаха своим двуручным оружием.
«Это всё его туманное глядение,» - говорил Горбач. Картошечка из перевернутого блюда вываливается на обступанный сырыми подошвами пол (замечаю это с сожалением), корпус гитары стойко встречает хрупкую грязную челюсть и выбивает ее с насиженного места, гудящая струна щелкает и прижигает левую щёку, на стебельке из-под пары свежих листов вываливается длинный худой бутон с белым фосфором внутри, очередь в туалет сокращается до одного человека, плинтус справа от барной стойки начинает жрать плесень, благовония пахнут всего лишь сандалом. Поворачиваю разочарованные щи к Слепому, заметил ли он?
Бывали у нас драки и поинтересней, и с более триумфальными окончаниями. Нас выкинули секунд через сорок после того, как я раскрошил гитару, а Слепой раскрошил кружку об голову одного и того же участника квинтета помешанных. Как нашкодивших щенков.
Мне хорошо. Отвоеванная картофелина теплом греет ладонь.
Мы наконец-то курим. Воздух тяжел и неприятен от пыли, хоть и слегка сдобрен ночными запахами.

Мы уже третий час едем сквозь ночь, которая не двигается с места, но мы, как положено, не теряем надежды. Меня зовут. Со скрипом останавливаю калымагу, вываливаюсь и иду в темноту. Когда устаю, оборачиваюсь: Слепой в десятке шагов, в каждом из двух его стеклянных глаз как в аквариуме я вижу моргающие зеленые огоньки. Я его вижу, хоть и уверен в абсолютной темноте вокруг, оборванные карманы, штанины, вымокшие от грязных кед до колена, опущенные плечи и безвольно висящие руки, и лишь в дрожащих пальцах чувствуется недобрый замысел. В такие моменты чувствуешь, что, когда начнешь хоть что-нибудь понимать, будет поздно. Невольно начинаю пятиться и ступаю на гриб-дымовуху, запинаюсь обо что-то твердое и плюхаюсь в воду, пахнущую грязными носками. Под веками закрытых глаз плывет Наружность, видимая с моего балкона, в пору протянуть туда руку и вывалиться, вот только туда мне нечего тянуть.
- Кажется, мы куда-то пришли, - говорю я чужим голосом, стряхивая какую-то ползучую гадость с руки.

And it's whispered that soon, If we all call the tune
Then the piper will lead us to reason
And a new day will dawn
For those who stand long
And the forests will echo with laughter

[sign]

Белоснежка

Трещина между половиц превращается в трещину между плитами,
Я пополам делю картофелину ложкой,
Не, ну вы где-то когда-нибудь видели,
Как пять придурков синхронно ступают ножкой,
Как диснеевские гномы, а из Слепого так себе Белоснежка,
Ну разве можно тут по-другому,
Я распрямляюсь и готовлюсь неспешно,
Друг, прости за гитару,
Честное слово, ты не фальшивил,
Но сейчас в лучших традициях панка и забористого металла
Я разобью её об этих вшивых.

[/sign]

Отредактировано Сфинкс (03-12-2018 12:55:46)

+1

25

Умение подолгу сидеть неподвижно кажется особенно важным в трясущейся груде металла. Других машин на Этой Стороне почти не бывает. За хорошую запчасть в иных местах могут и убить, но нам повезло. Мы едем и едем. Сквозь ночь, ощущая задницами и клацающими челюстями каждую выбоину на разбитом шоссе. Я устаю следить за дорогой, устаю от однообразного пейзажа за окном, и просто проваливаюсь в свое внутренне ничто, как делал в те годы, когда был еще слеп.
Ночная прохлада кажется спасительной, когда приходится вывалиться из машины вслед за Сфинксом. Я вдыхаю ее, ощущая запах листвы и земли. Запах, который бывает только в Лесу. От усталости я не чувствую ничего, даже волнения от возвращения Домой, и просто иду. Не оборачиваюсь, зная и так, что машина за нашей спиной исчезла, и сомкнулся ряд массивных деревьев, чьи кроны днем не пропускают сюда солнце. Не удивляюсь даже, когда внезапно босые ноги холодит ночная роса. Непривычно и зябко, и я точно помню, что всего минуту назад был обут.
Сфинкс смотрит на меня так, словно бы видит впервые, а его нечеткий силуэт, в свою очередь, расплывается у меня перед глазами. Вижу только, как его качает и, пробалансировав несколько мгновений, он запинается и падает назад, сопровождаемый негромким всплеском воды.
Я осторожно вдыхаю воздух Леса, но уже и без этого знаю, в какой его части мы оказались. Протягиваю Сфинксу руку, чтобы вытащить его. Не из воды, из Наружности, в которую он упорно рвется, но никак не может сбежать. За эти дни я привык к теплу рук вместо холодных протезов и пустых рукавов жакетки. Привык к тому, что он закуривает сам, что пьет кофе не с моей руки, одевается, чешет лысину. Привыкаешь со временем ко всему.
Спину внезапно обжигает болью. Пять горящих огнем полос, одна из которых глубже других и, похоже, рассекла кожу до крови. Приветствие Леса, почти как рукопожатие, и я отвечаю тем, что склоняюсь ниже и провожу рукой по влажным веткам багульника, пока еще совсем крошечного. Вдыхаю глубже запах болота и ступаю осторожно – кто знает, где в темноте прячутся ловушки-мандалы? Зверь внутри нетерпеливо ерзает, требуя для себя внимания, но я отгоняю его как можно дальше, не давая завыть на абсолютно безлунную ночь.
Где-то вдали раздается отчетливый писк. Один, другой, третий. Самка Пискуна со своим выводком забралась в неподходящую часть Леса. Медленно продвигаюсь вперед. Мы тоже в самой неподходящей части Леса; не там, где должны были бы быть, но Лысый не знает ни правил, ни того, что их следует соблюдать. Я уже начинаю подозревать, что у него за все эти годы появилась странная привычка: приводить вытянутого откуда-то Слепого во всякие места различной степени странности. Такое себе хобби, если быть откровенным.
- Мы там, куда ты нас привел.
Оборачиваюсь, чтобы наконец-то посмотреть на него. Глаза выглядят странно, и я не удивлюсь, если с минуты на минуту он превратится в самую настоящую кошку с лысой человеческой головой. И смотрю я так долго и пристально, что в какой-то момент даже начинает казаться, что его новообретенные руки действительно сменяются лапами. Моргаю, и наваждение исчезает. Остается лишь он, слегка дрожащий, как картинка в плохо настроенном телевизоре. Делаю несколько шагов обратно, к самой границе, от которой он так и не смог отойти. На предплечье у Сфинкса какое-то темное пятно, и я молча вытягиваю руку, чтобы пощупать.
Пиявка. Кровосос с незаметной в темноте красной полоской. Мои пальцы замирают в пяти сантиметрах над тварью, не решаясь дотронуться. Она не опасна, если не трогать ее руками. Мудрой кошке ничего не угрожает, потому что он наконец там, где ему положено быть.
Хочется фыркнуть, но я настораживаюсь в наступившей вдруг тишине. Не слышно ни звука его дыхания, ни бьющегося сердца. На мгновение я холодею.
«Если бы на месте Волка был Сфинкс, а я рассказал бы тебе о его смерти теми же словами, какими ты рассказал мне сейчас о Волке, ты удовлетворился бы моим объяснением?»
Голос из ниоткуда заставляет меня вздрогнуть. Внутри поднимается и тут же стихает злость, откликаясь на затертые временем воспоминания. Обрывки чужих снов, слова, страх. Они пришли из старого мира, пытаясь увести за собой. Зверь ощетинивается, и мне стоит больших усилий загнать его обратно, не давая вцепиться в глотку воображаемому воспитателю. Этот привет из прошлого колет меня так внезапно, что на один удар сердца успеваю ощутить липкий страх. Зверь не дал мне упасть, я же загнал его в глубину собственной головы в качестве благодарности.
Делаю еле заметный вдох и смотрю на замершего передо мной Сфинкса, застывшего во времени, потому что вокруг нас оно вдруг остановилось. Как остановились и его глаза, застыли, словно у мертвеца. Что он видит там, запертый в своей голове? Сколько жизней успеет прожить, пока я не сотру босой ступней мандалу, начерченную Охотником на земле? Не хочу знать.
Мы потеряли друг друга очень давно, это забылось и утонуло под грузом новых впечатлений. Я могу оставить его здесь и пойти дальше, получить свои ответы и вернуться Домой. Какое мне дело до запертого в ловушке? Наши пути разошлись слишком давно.
Где-то там, над верхушками деревьев, проносится протяжный вой, который звучит, на самом-то деле, только у меня в голове. Пальцы сами собой залезают в карман и извлекают пачку сигарет с зажигалкой. Прищурившись, я прикуриваю. Щелчок зажигалки кажется необычайно громким в тишине ночного Леса, а свет от огня бьет по глазам, заставляя причудливые тени плясать по нашим с безруким лицам. Секунда – и огонь исчезает, оставляя лишь тлеющую сигарету светиться во тьме.
Пиявка отчаянно дергается, когда я прижимаю к ней окурок догорающей стороной. Вздрагивает и Сфинкс, освобождаясь от колдовства, испорченного мной.
- Под ноги смотри.
Отвернувшись, чтобы не видеть его лица, я делаю осторожный шаг на ближайшую кочку. Мы оба знаем, что я не оставил бы его в пустоте.
[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

Отредактировано Слепой (10-01-2019 12:19:35)

+1

26

Что ж, мы бродим то там, то здесь,
Приземляемся невесть куда,
Поднимается мир как взвесь
И слоями растет как слюда.
Ты ему тяни - не тяни
руку, ногу и здравый смысл,
Мы одни в нём, всего лишь одни,
Каждый шаг как траурный выстрел,
И ты слепнешь и глохнешь, но боль
Не даёт оставить всё сном,
И какуб б не мерил ты роль,
Она будет совсем о другом,
Не такая, как я бы сыграл
Мальчишкой без пары рук,
Что попал музыкантом на бал,
Где играть он мог только стук
По крышке тяжелой над клавишами
Тяжелым ботинком под смех
Закадровый и людей окружающих.
Где бы спрятаться? Под тяжестью век?
Но не буду, не мыслю, не хочется.
Может, хочешь пойти? Иди,
Но не путай моё одиночество
По привычке своей со своим.

Мгновения растягиваются под мелодичный шепот, я втигиваю его через воображаемую соломинку и начинаю подпевать, песнь моя тосклива и, чувствую, затянется надолго. Я не пытаюсь привлечь внимание, просто вспоминаю Шакала, его немыслимые пепелища сражений и парящее над ним вороньё. Воспоминания отдают в груди каркающим криком, что бьётся об толстый звонкий металл, что вторит моему мыслепению. Сквозь волшебство скребется мышь. Эхо настойчиво тянет меня в холодные анфилады, от шепота приятные мурашки по спине. По воде плывут круги, они расходятся от меня, врезаясь в колючие травинки, которые запускают свои, новые. Я читаю мантру, пока мышь скребёт всё настойчивей.

Стекло разбивается и летит с высоты третьего этажа. Повторно разбивается об асфальт. Половину звуков съедает холодная лужа, в которой я ничего не понимаю, и лишь вспышка зажигалки приводит меня в чувства. Смотреть? Это я могу.

Ночь позволяет видеть немногое, поэтому я позволяю видеть себе чуть больше. Насколько можно представить, вокруг тяжелая дрожащая гладь болота, которое дышит, изредка выгибая свою шершавую спину поближе к ночному ветерку, что пахнет холодными травами. Я пропускаю его между пальцами, которых не должно быть, но за которые я благодарен сейчас. Невидимый охотник затаился на дальнем берегу, закутавшись в спальный мешок. Вдали пасутся невиданные крупные звери, не нарушая сонный покой Леса. Проводник, мой хороший друг, настойчиво молчит и глядит лишь перед собой (или блуждает взглядом в темноте, что внутри него?). Кочки податливо принимают форму босой ноги, оставляя грязь и куцые травинки между пальцев. И кто-то испуганно пищит под ногами. Песня без слов продолжается, и кажется, я готов ей подпевать.

-Как же здесь красиво.

Я оглядываюсь на свой балкон. Я не пойду туда, просто закрою дверь, потому что мне не нравится запах наступившего там утра. На кухне был кофе, но я знаю, что и Здесь его можно раздобыть.

Мир виднеется вниз головой
Для висящих на стебле детях,
Оттого он настолько хорош собой,
Что даже Слепой заметил.

+1

27

Каждый шаг по родной земле – как танец на раскаленных углях. Кажется, я слишком давно не был Дома. Не на правах бессильного Прыгуна, но как Хранитель и Хозяин, обладающий здесь определенной властью. К земле хочется припасть щекой, чтобы ощутить легкую вибрацию – где-то нам наверняка Песьеголовые проносятся с заливистым лаем; чтобы втянуть в себя ее влажный запах, и убедиться, что обратной дороги уже не будет.
Но мы идем. К тому времени, как вдали слышится журчание ручья, небо над верхушками деревьев заметно светлеет. Ночь уступает права серому утру. Лес оживает, то тут, то там теперь разносится пение птиц. Ступни мокрые от выступившей росы. Привычно, прохладно, и пахнет сочной листвой. Тяну воздух в себя, как ненормальный, не в силах надышаться этим родным и знакомым. Еще, еще, больше! Стать зверем и стрелой пронестись между деревьев. От слишком отчетливой радости внутри подозрительно щемит, и я по-детски, очень глупо боюсь, что эту радость вот-вот отнимут. От того и скользят пальцы по деревьям, ощущая подушечками шероховатую кору. Зацепиться, словно это в случае чего сможет меня спасти. Как будто бы снова незрячий, я трогаю их, продвигаясь вперед.
Ветер шелестит в кронах деревьев; моя собственная кожа, кажется, светится в полумраке зарождающегося рассвета. Шаг за шагом я пробираюсь все дальше в Лес, уводя Сфинкса за собой, уже зная, что он не повернет назад. Нам попадаются яркие бабочки и диковинные звери, впрочем, редкие в это время суток. Своим присутствием мы пугаем их, с писком разбегающихся в разные стороны или упархивающих в темноту, оставляя за собой лишь едва заметный след сладковатой пыльцы.
Наконец, когда небо становится сизым, я замечаю, что лес постепенно редеет. Я иду на звук ручья, ориентируясь по его звонким в утренней тишине переливам. Тут и там под ногами прыгают лягушки, издавая зазывающее кваканье, и приходится быть осторожным, чтобы не наступить на одну из них ненароком. Чем дальше мы идем, тем светлее становится впереди. И вот в просвете между деревьями я вижу то, что искал. Замираю, прижавшись к стволу ближайшего дерева, словно бы набираясь смелости. Лбом чувствую прохладу и влажность коры, замираю, и сливаюсь с деревом воедино. Мы переплетаемся руками-ветками, в какой-то момент составляя собой почти единое целое. А затем я отпускаю его.
Где-то над нашими головами тонко звенят колокольчики, хотя я не могу рассмотреть отсюда ни одного из них. Звон разносится все дальше и дальше, и чем-то отдаленно напоминает девичий смех. Или мне только кажется?
Прохожу ближе к воде и вижу, что озеро неподвижно, словно зеркало. Стремительно светлеющее небо отражается в нем, и чем больше я смотрю, тем сложнее мне становится различать: где небо настоящее, а где лишь его отражение. Я знаю, на какой день стоило бы выпустить в воду русалку, и насколько бережным с ней нужно быть.
Оборачиваюсь на странный звук. Там, сзади, в нескольких шагах от меня, остался Сфинкс, про которого я уже успел забыть: так увлекся светлеющим небом на гладкой поверхности воды. А тем временем, ему на плечо села маленькая, с ладонь, птица. Похожая на домового воробья, но в таком свете я не могу определить точнее. Растрепанная, возможно, недавно искупавшаяся в ближайшей луже, птица сидит спокойно, как будто под ней не человек вовсе, а дерево. Уголок губ непроизвольно тянется вверх от ощущения чужого единства с Лесом. И чем выше поднимается солнце, тем отчетливее будут видны глаза цвета свежей листвы.
Все так, как должно быть. Мы там, куда должны были прийти. Круг несказанных слов замыкается, и все встает на свои места. По крайней мере, для меня.
Не обращая больше внимания ни на Сфинкса, ни на мир вокруг, я устраиваюсь у самой воды, прижимаясь грудью и животом к влажной земле. В неподвижной глади я не вижу своего отражения или деревьев – вообще ничего, кроме серого неба. Снова звон колокольчиков, похожий на смех, и я точно знаю, что мы пришли. Где бы мы ни были, и что бы нас ни ждало.
- Ты искал ответы, и ты их нашел, - обращаюсь как будто бы в пустоту. - Ты можешь задать вопрос, но только один. Выбирай внимательно.
Даже сквозь запахи Леса от него веет Наружностью, что тянет свои костлявые пальцы, чтобы забрать его снова.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

+1

28

Ночь с выдохом облегчения поставила свой груз далеко за деревьями и отправилась по неведомым тропам на запад. Конечности Леса колют пятки, но не со зла, а, скорей, в знак приветствия, отступая под весом уже привычно сбалансированного тела. Бледный освещает нам путь сквозь мокрую мглу наступающего утра. Усталость медленно прокрадывается в разработанные скрипучие пружины ног. Сгусток лесной тишины разрезает одинокий писк, и маленькая птичка пикирует перед лицом и, сделав полукруг за моей спиной, приземляется на плечо. Я молчу с пониманием, птица довольно нахохлилась и, присев, стала чистить перья.
Пальцы ног улавливают приближение большой воды. Мой Проводник по-хозяйски приветствует деревья, и мне ничего не остается, кроме как врасти корнями в холодную почву и ждать, наблюдая.
Звон мурашками пробегает по спине, птица на плече вздрагивает, а ноги в одно мгновение промерзают до костей. Я всегда представлял точно такой же, играя воображаемыми пальцами в её волосах. В мыслях грохот упавшей телефонной трубки и невозможность ей воспользоваться, чтоб позвонить туда, где меня попросят больше никогда не звонить, а, если повезет, то промолчат. Наружность бетонной крошкой прокралась в мысли и захрустела на зубах, защекотала в легких, вызывая кашель. Но и сквозь его приступы, рвущие горло, я слышу шелест голоса Слепого.
-Не обижайся, друг, но мне не о чем у тебя спросить, - ловлю картинку глазами, чтобы сохранить ее на долгие годы.
Никому, кроме самого Слепого, неведомо, сколько он оставил времени и сил, колдуя здесь над водой, которая приветствует его мягким звоном бусин-колокольчиков, отражая в себе смеющееся детским смехом небо.
Я не понимаю всего, но и не пытаюсь понять. Птица на плече, кажется, засыпает, а тело равномерно наполняется вибрирующим теплом.
Шестилапый зверь на картине Леопарда замер, навострив уши, потому что рядом в воду шагнула длинноногая птица с сутулой спиной и длинным клювом, и по воде пошли круги.

Беглые белые блики от солнца
По шероховатым и сонным стволам,
Он льется седым серебром и рвётся
Как нить, добавляя веса ногам,
Которые стали что тебе корни,
и боязно глянуть перед собой вниз,
По содержанию я - жизнь,
Но лишь человек по форме,
Удачной для отдыха крохотных птиц.
Я здесь. Где же ты?
Ждать тебя Хранителем Озера?
Цепочка с кусочками скорлупы,
И что-то вдруг подморозило
И потянулось из-под воды.
Неожиданно, вот бы на воду,
Чтоб гулять как христианский пророк,
Чтобы спать под шепот и волос струящихся шёлк,
Но я форма для птиц, не для рук и губ,
И мне именно в эту петлю,
И, быть может, когда ты вернешься ко мне, я по-птичьи тебе спою
.

-Ты думаешь, я дошел, куда нужно?

Под расплывающейся зеркальной гладью ничего не видать, нужно поменять угол обзора. Джинсы намокают, прижатая кочка приветливо чавкает, а вода пускает мой ищущий взгляд в свои владения. Радужные мальки играют в белых и жёлтых камнях, бусинах и гайках, вместе с бледными водорослями шевелятся проводки одинокой хвостатой микросхемы. Вода топит голый пол балкона и стекает в Наружность. Вся Наружность тонет в озере. Очарованный, высматриваю далекий берег, стоя по колено в ледяной воде.

Отредактировано Сфинкс (13-03-2019 21:09:59)

+1

29

– Если я когда-нибудь отсюда выйду, буду драться за тебя насмерть, вот увидишь. А ты будешь меня помнить, если я не выйду?
– Клянусь! Что всегда буду тебя помнить.

Тихие детские голоса в темной палате, запах стерильности и прикосновение мокрой щеки. Обрывки воспоминаний не мои, чужие, но я безошибочно узнаю голоса. Это было тогда, но всплыло в памяти именно здесь и сейчас. Насмерть. Может быть, оно так бы и вышло, если бы однажды утром не проснулись все, кроме Волка. Он никогда не был в Лесу, не знал иного Дома, кроме того, где вырос и умер.
Острое чувство утраты и боли колет острием между ребер, и я пытаюсь его игнорировать. Вот он – Лес, и он принимает нас двоих, разрешает остаться и уже ни за что не выпустит из своих лап-ветвей. Дорогая назад зарастает папоротником и деревьями. Захлопываются незримые двери, и шум Наружности исчезает вдали, затопленный озерной водой, испещренной кругами прожитых жизней. И я честно пытаюсь понять и услышать.
У него никого не осталось. Только шум листвы, утекающая вода сквозь пальцы и звон далеких колокольчиков-призраков. Пальцы зарываются во влажную почву, одежда уже промокла, но во всем этом больше нет никакого смысла. В мире зрячего есть свои недостатки, и это – один из них. Я прикрываю глаза, чтобы слиться с этим ощущением, почувствовать снова, что есть Лес, и слышит ли он меня. Лес отзывается едва уловимым дуновением ветра, раскачивающим те невидимые колокольчики на ветвях деревьев. Сизое утро вступает в свои права.
Мы лежим очень долго, пока я думаю над тем, что ему на это сказать. Я больше не гамельнский крысолов, я не нарочно завел его в эту ловушку, чтобы навсегда оставить в том мире, вырваться из которого он будет не в силах. Да и не в силах ли?
Он мог бы сделать все, что угодно, мог бы коснуться руками чешуйчатой кожи, вплести в волосы колокольчик, если бы захотел, но предпочел идти по совсем иному пути. И не мне за это его винить. Лес играет со мной злую шутку, подсовывая обрывки чужих воспоминаний, от которых я не могу отмахнуться так просто.
- Ты переоцениваешь мои возможности, если думаешь, что я обладаю талантом оракула, - уголок губ тянется вверх.
Чувствую себя почти как тогда, раньше, когда комната пахла сигаретным дымом, потом и сушеными травами. Когда путь от двери до окна занимал семь шагов, до общей кровати – четыре с половиной. И где-то там уже плела свою паутину Арахна. Не смилуется ли она сейчас, чтобы выпустить его обратно в свой мир? Куда-то в бесконечно звенящую пустоту. Но тонкая нить оборвана, и никто теперь не в силах сыграть, чтобы восстановить нужный порядок вещей. Вдалеке стихает звук песни, призывающий скорее подняться наверх. Подвальное окно не рассыпается на осколки и остается целым и невредимым. Теперь никто не выпустит нас.
Нам нечего больше сказать друг другу, и я позволяю себе сливаться с влажной землей, становясь ее частью. Пролежать так можно целую вечность. Со временем перестаешь чувствовать даже холод: конечности утрачивают способность двигаться, взгляд застывает, устремляясь в серую бесконечность. Из оцепенения меня выводит собачий лай.
Где-то там, далеко, где деревья сначала смыкаются в непроходимую чащу, а после расступаются снова. Где-то, где нас все еще ждет дом на отшибе.
Прикрыв глаза, я могу даже услышать, как скрипит на ветру старая калитка, и как чужие шаги приминают траву. Три пары конечностей, две из них человеческие, а две – волчьи. И может быть, нас однажды найдут здесь, покрытых мхом или тиной, слившихся с болотной травой и недвижимых. Выбросив из головы слишком далекие звуки, я, наконец, решаюсь подняться с земли. Грязь прилипает комьями, чавкает под моими руками, грозит засосать в свои мрачные и губительные глубины. Но мое сопротивление оказывается все же сильнее.
- Пойдем. – И, видя его вопрошающий взгляд, уточняю: - Домой. Нас ждет дом.
И только когда мы делаем первые шаги в сторону этого дома, не имеющего ничего общего с Домом тем, я ощущаю внутри тепло от разливающейся под ребрами радости.
Спустя столько лет.
Пройдя через тьму и болотную гниль, воя в беспросветное небо ночного Леса, я победил.
И не было в моей жизни чувства более темного и жгуче-радостного в своем торжестве.
Мы снова идем Домой.

[icon]https://pp.userapi.com/c841428/v841428131/48013/Mr0-UQeUiok.jpg[/icon]

+1

30

«Домой»

Не нужно быть оракулом, чтоб знать, что нет места, куда я должен дойти. Есть только место, где мне получится остаться. Может, оно здесь, а может, нет. Я очарован и вижу отражение еще дремлющих звезд на воде, хотя всё ещё насторожен и напуган, и, возможно, стоит чаще вспоминать об этом, совершая каждый новый шаг. Я боюсь точки невозврата, когда, открыв глаза, я увижу белый свет в окне больничной палаты сквозь кислородную маску. И что тогда? Пытаться заставить себя поверить в нереальность собственных снов в перерывах между приемами пищи и лекарств, не имея возможности пошевелиться от бесконечного истощения?

Холод колет тело, и я пытаюсь шевелить онемевшими конечностями. Вода в озере не спокойна и будто незаметно убывает, настолько незаметно, что ничего не изменилось здесь и сейчас. Птица, видимо, закончив все свои дела, улетела, и, не заметив это вовремя я улыбаюсь уголком синего рта. Отражение на воде расплывается и собирается вновь, не показывая мне привычного Сфинкса, я раскачиваюсь как водоросль, как молодая ива, танцующая на ветру. А ветер и вправду приходит и приносит с собой скулящий лай молодого пса с черной щетинистой гривой, горячим дыханием и рычащим именем, почти щенка, я не вижу, но знаю, хоть мне и нечем подкрепить свою уверенность. Внутри все сжимается, и каждый вдох и выдох словно проходят через плотный угольный фильтр, свист моей радости не услышал бы только мертвец.

«Домой»

-Я еще немного посижу здесь, - кочка вновь умиротворённо чавкает под моим весом, - а если вдруг потеряюсь, он покажет мне дорогу, - и неопределённо киваю на звук.
Мой самый немногословный друг, поддерживая свою репутацию, не удосуживает себя ответить. Слова излишни. И приятно понимать, что так было всегда, всё самое важное у нас есть.

«Домой»

Мужчина неопределенного возраста долго ждет ответа домофона, стоя у двери подъезда. Выглядит он как пьяный Джон Леннон, если бы тот дожил хотя бы до пятидесяти пяти. Не дождавшись, начинает беспокойно копаться в нагрудном кармане видавшей виды кожаной куртки. Делает он это долго и неуклюже, потому что левой рукой, а правая прижимает к телу длинные картонные коробки, как от ртутных ламп, только пообъемней. Ключ домофона падает на сырой бетон, что озадачивает мужчину снова, ведь дождя не было уже добрых две недели. Лифт не работает, поэтому эхо одышки, сдобренной накопленным беспокойством, разлетается вверз и вниз по лестнице. Звонок звучит будто в другом измерении. Стук будто не пробивается дальше миллиметра от костяшек пальцев. Изрядно уставший мужчина кладет свой груз на пол и погружается в поиски ключа в побитой сумке через плечо. Замок не слушается, оставляя на ключе ржавую пыль, но все-таки сдается после затянувшихся на четверть часа попыток. Распахнув дверь, мужчина долго смотрит перед собой, затем отходит на два шага, садится на пол, начиная переваривать происходящее. Дверной проём занимает свежая кладка из красных кирпичей, из старых, слегка позеленевших красных кирпичей, они мокрые и потрескавшиеся. Дверной короб оброс мхом и плесенью. Через полчаса лестничная площадка пустеет, а наутро соседи обнаружат коробки с новыми протезами рук. Похожий на Леннона мужчина смотрит вверх, его взгляд ползет по шершавому боку одного из расчесочных зубьев и цепляется за балкон тринадцатого этажа, точнее за дыру в стене. Кажется, там был потоп, об этом говорит промокший бок дома и пара десятков ниточек-ручейков падающих из провала в стене. Жильцов квартиры внутри не обнаружат.

«Домой»

Неподвижная фигура всем своим видом сопротивляется усиливающемуся ветру. Рябь на воде превращается в волны. Фигура падает на бок, затем переворачивается на спину, карикатурно поднимает вверх ноги и с брызгами бросает их вниз. Ветер становится спокойней, поверхность воды замирает, сквозь эхо тяжелых листьев внимательный слушатель различает легкий хрустальный звон. Счастливый смех, утяжеленный усталостью, масляным пятном расплывается по наступившим сумеркам.

Где сигнал, звезда путеводная? Отчего все сомнения - вода,
И пить ее литрами и без повода
Страшно, и нет у стакана дна?
В моей кладке все камни старые,
Не держите за прочность меня,
Всё что держит их - дождевое и талое,
И калечит меня, клеймя.
Я шепчу, но вы, верно, не слышите,
Заглушается плач мой мхом
И иной прорастающей жизнью,
Под которой сам я невесом.
Так я пью и глазею в небо,
Так недвижен мой медленный путь,
Мой грядущий сон светит белым,
Может, светит кому-нибудь.

+1


Вы здесь » TimeCross » the 10kingdom [архив эпизодов] » Говорят, что сказка - ложь [Дом, в котором...]